Прочитайте онлайн Звезды против свастики. Часть 1 | «Псовая охота»

Читать книгу Звезды против свастики. Часть 1
4516+1000
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

«Псовая охота»

1 сентября 1939 года на аэродроме близ Варшавы приземлился самолёт с германской официальной делегацией во главе с рейхспрезидентом рейхстага Германом Герингом. Вечером того же дня состоялась первая встреча между Герингом и президентом Польши Мостяцким.

Следующим днём на подмосковной даче Сталина собрались гости, пожелавшие провести субботу в обществе друг друга…

* * *

Звонок в дверь застал Жехорского в самый неподходящий момент: он надевал брюки. Евгения, которая, сидя в кресле, из деликатности делала вид, что полностью погружена в чтение свежей прессы, тут же поднялась и направилась в прихожую, бросив на ходу:

– Я открою!

– Не забудь поинтересоваться, кто пришёл, – проинструктировал Михаил, застёгивая перед зеркалом ширинку.

– Инструкции помню, – пропела из прихожей Евгения.

– А напомнить всё одно не мешает, – в такт её голосу пропел Михаил, но только себе под нос, после чего надел пиджак и поспешил в прихожую, где уже властвовал знакомый голос:

– Евгения Владимировна, а вы и в домашнем так же обворожительны!

– А вы так же галантны, Глеб Васильевич, – смеялась Евгения. – Однако, почему вы один, без супруги?

– Но так и вы, я смотрю, сопровождать Михаила Макаровича не собираетесь, – увильнул от прямого ответа Абрамов.

– Я – другое дело, – лукаво стрельнув глазами в сторону подошедшего Жехорского, деланно вздохнула Евгения. – Михаил Макарович не рискует брать меня на ответственные мероприятия, пока не определился с моим новым статусом.

– Что ж ты, брат? – поддерживая шутку, с нарочитым укором обратился к Жехорскому Абрамов. – Ведь промедление в столь важном деле, как говаривал покойный Ильич, «смерти подобно».

– Ладно, балагур-самоучка, давай-ка на выход! – несколько раздражённо произнёс Михаил, чмокнул на ходу Евгению в подставленную щёку и буквально вынес Абрамова на лестничную площадку, затворив за собой дверь.

– Ты чего? – удивился Абрамов.

– А ты чего? – недобро посмотрел на друга Жехорский.

После этого оба насупились и промолчали добрую половину дороги, пока Абрамов не прервал затянувшееся молчание:

– Ну, извини, я как-то не подумал, что тебе это будет столь неприятно.

– Извинения принимаются, – кивнул Михаил, – тем более, я и сам не думал, что мне это будет столь неприятно.

Оба облегчённо рассмеялись.

– Ну, со мной, думаю, теперь более-менее понятно, – сказал Михаил, – а ты-то что без Ольги?

– Так, нетути моей «старухи», – пояснил Абрамов. – Укатила с инспекцией в Среднюю Азию.

– К Буриханову в гости? – лукаво посмотрел на друга Михаил.

– К нему, любимчику, – незлобиво усмехнулся Глеб. – Старая любовь, как говорится, не ржавеет.

Михаил подивился про себя. Вот ведь никогда между Ольгой и Асламбеком не было и намёка на чувства, а, поди ж ты, шутка прижилась. Правда, шутить подобным образом дозволялось одному лишь Васичу.

– Значит, по нутру пришлась Ольге новая должность? – чуть сменил тему разговора Михаил.

– Да чёрт его знает, – пожал плечами Абрамов. – Она ведь совсем в отставку собралась, а тут Сталин со своим предложением. Генерал-инспектор ГКО – это тебе не хухры-мухры, плюс звёздочка на погоны. Кому хошь понравилось бы, нет?

– Думаю, да, – кивнул Михаил.

Недавнее решение Ольги оставить пост начальника курсов «Штык» далось ей с большим трудом. Считай (учитывая ТО время), два века в армии. Но, как сказала сама Ольга, годы идут, и показывать былую сноровку сил уже нет. А без этого, какой ты начальник курсов? И не спорьте со мной! С ней и не спорили: кругом права. Но лишь Сталин рассудил: если нельзя руководить, то инспектировать-то можно, на это-то сноровки хватит, не говоря об опыте?

И вот новоиспечённый генерал-инспектор Государственного комитета обороны, генерал-лейтенант Абрамова, укатила в первую командировку в новой ипостаси.

– Как думаешь, Миша, зачем нас Иосиф пригласил? – погасил Абрамов у Жехорского мысли об Ольге.

– А ты вспомни, какое сегодня число?

– Однако одинаково мы с тобой мыслим! – удовлетворённо кивнул Абрамов. – Всё верно. Вчера было 1 сентября 1939, а вместо начала Второй мировой войны в Варшаве немцы о чём-то договариваются с поляками.

– То есть что-то пошло не так, не по шаблону ТОГО времени, вот Иосиф и всполошился, – заключил Михаил.

– Насчёт всполошился, ты, брат, загнул, – усмехнулся Абрамов. – Видел я вчера Иосифа, непохож он на заполошного, разве слегка озабочен.

– Ну, если выражаться такими категориями, – чуть осерчал Михаил, – то и про шаблон ТОГО времени я тоже, как ты выразился, «загнул». Какой, к дьяволу, шаблон?

– Никакого, – согласился Глеб. – Как нет никакого резона тебе по этому поводу серчать. Давай-ка лучше вернёмся к нашим полякам. Так о чём они договариваются теперь с немцами?..

Этот же вопрос, практически слово в слово, но чуть позже, задал присутствующим гостеприимный хозяин подмосковной дачи. В плетёных креслах, расставленных вокруг по-кавказски щедрого стола, расселись: председатель Государственного комитета обороны СССР Иосиф Сталин, секретарь Государственного совета СССР Михаил Жехорский, начальник Генерального штаба объединённых вооружённых сил СССР Глеб Абрамов, председатель Комитета государственной безопасности СССР Николай Ежов, председатель Комитета по иностранным делам СССР Павел Виноградов – и более никого в радиусе 50 метров от летней беседки, где проходила встреча. Лишь изредка, повинуясь жестам хозяина, у стола возникала бесшумная прислуга, делала своё дело и вновь исчезала за незримой, но хорошо охраняемой чертой.

Первым на вопрос Сталина дал ответ Виноградов:

– Из официальных источников следует, что речь в Варшаве пойдёт о подписании договора о мире и сотрудничестве между Польшей и Германией, – сказал глава дипломатического ведомства Союза. – Те же источники, но уже в приватном порядке, информируют о возможном включении в договор тайного соглашения о совместном нападении вооружённых сил стран-подписантов на Пруссию.

– Всё это, конечно, интересно… – задумчиво протянул Абрамов. – Только, знаете, что-то у меня в мозгу этот альянс не вытанцовывается. Зачем полякам нужны германские войска – понятно: в одиночку им Прусский вал не преодолеть. (Прусский вал – сплошная линия долговременных фортификационных сооружений, возведённых на всём протяжении границы между Пруссией и Польшей.) А вот зачем немцам нужно Войско польское – для меня загадка. Ну, захватят они на пару Пруссию, а как добытое делить-то будут?

– Не нравится мне это твоё «ну, захватят» в любом понимании, даже чисто гипотетическом, – поморщился Жехорский. – Тем паче, что «захватят» в контексте может иметь отношение лишь к Польше, а Германия при таком раскладе только восстановит временно утраченный суверенитет… – Жехорский на секунду замолк, потом воскликнул с раздражением: – Так о каком тогда дележе может идти речь?! Чушь, сплошная собачья чушь!

Сталин слушал, попыхивая трубкой. На его отмеченном оспой лице даже опытный взгляд Ежова не мог найти ничего, кроме спокойствия и заинтересованности. Чуть больше года прошло с того момента, как Николай окончательно поверил в то, что этому человеку в их новой жизни не суждено превратиться в монстра…

Шёл январь 1938 года, до президентских выборов оставалось чуть больше трёх месяцев, когда в размеренной политической жизни страны взорвалась бомба…

Заседание Высшего политсовета Объединённой коммунистической партии Социалистического Союза больше напоминало свару на коммунальной кухне.

«Сукин сын! – ругался Каганович. – Твой дружок Жехорский, сукин сын. Это точно его работа!» Каганович встал перед Ежовым, но, напоровшись на твёрдый, чуть насмешливый взгляд, досадливо махнул рукой и отошёл в сторону. «Да что случилось-то?» – вопрошал припоздавший Бухарин. «Ты что, с луны свалился? – Калинин протянул Бухарину газету. – На, читай!» Тот схватил газету, впился глазами в передовицу, бормоча себе под нос, прочёл: «… в самый последний момент действующий президент СССР Вавилов отказался избираться на второй срок…»

Бухарин с газетой в руках опустился на стул: «Как же так…» «А вот так! – крикнул ему Каганович. – Кинули нас эсеры, облапошили, как детей! Дождались окончания нашего съезда, когда мы, имея в виду, конечно, Вавилова, приняли решение участвовать в предстоящих выборах чисто формально. Не надо на меня зыркать глазами, товарищ Молотов! Какой из вас, к чёрту, президент!» – «Ну, это возмутительно! – вскричал Молотов. – Сергей Миронович! Товарищи!» Генеральный секретарь ОКПСС Киров, нахмурив брови, одёрнул Кагановича: «Действительно, Лазарь Моисеевич, держите себя в рамках!» – «Хорошо, хорошо! – замахал руками Каганович. – Согласен, погорячился, приношу свои извинения, и всё прочее. Но положения дел мои извинения не изменят. Молотов против Александровича, как вам такой расклад?!» – «То есть, вы уверены, что на своём съезде эсеры выдвинут на пост президента кандидатуру Александровича?» – уточнил Киров. «Уже выдвинули, – сообщил выходивший и вернувшийся в комнату Калинин, – мне только что сообщили об этом по телефону» – «Вот видите? – торжествующе произнёс Каганович. – Надо срочно собирать внеочередной съезд и выставлять против Александровича равновесную политическую фигуру» – «А как же «коней на переправе не меняют»?» – насмешливо спросил Ежов. – «Нашего «коня» легче пристрелить, чем на нём переправляться!» – съязвил Каганович.

Молотов сорвался с места и с глухим рёвом бросился на обидчика. Ладно, Ежов успел его перехватить. Так что до рукопашной дело не дошло, но ещё не менее двух минут в комнате кипели совсем нетоварищеские страсти. Когда Кирову, наконец, удалось навести порядок, он обратился к Молотову: «Так вы считаете, что сможете достойно представлять нашу партию на выборах?» – «Нет, я так не считаю, – угрюмо ответил Молотов. – Насчёт замены кандидата Лазарь прав, просто зачем так обидно…» – «Внеочередной съезд – дело серьёзное, – задумчиво произнёс Киров. – И прежде чем принять такое решение, следует определиться с новым кандидатом» – «А чего тут определяться! – воскликнул Бухарин. – Киров!» – «Исключено, – покачал головой Сергей Миронович. – Я чистой воды партийный функционер, за пределами своей среды известен даже меньше товарища Молотова, который хотя бы является председателем нашей фракции в Союзном парламенте. Нет, товарищи, моя кандидатура точно не годится!» – «Сталин! – воскликнул Каганович. – Взгляды присутствующих разом обратились в угол, где у открытой форточки дымил трубкой председатель ГКО. – У него и авторитет, и власть, в конце концов! Чего ты молчишь, Коба?!» – Сталин вынул изо рта трубку. «Дело серьёзное, надо подумать… Сергей Миронович, а не объявить ли нам перерыв?»

В перерыве Сталин уединился с Ежовым.

«Ты знал о рокировке, которую готовит Михаил?» – прямо спросил он. «Нет, – честно ответил Ежов, – и потому не уверен, что это планировалось заранее. Думаю, Жехорский уговаривал Вавилова до самого конца!» Сталин внимательно смотрел в глаза Ежову, тот не отводил взгляда. «Хорошо, – вздохнул Сталин, – пусть в этом нет преднамеренности, пусть Михаил просто не успел нас с тобой предупредить. Скажи, ты готов поддержать Александровича?» Юлить не было смысла, и Ежов твёрдо ответил: «Да!» – «А меня?» Сталин ждал ответа, и Ежов ответил столь же прямо: «Нет!» – «То есть, если я дам согласие, вы (было понятно, кого он имеет в виду) будете этому противиться?» – «Самым решительным образом! – заверил Ежов. – Иосиф, мы костьми ляжем, чтобы ты не занял высший пост в стране. Мы ведь об этом когда-то говорили, не так ли? И нам показалось, что, устранив Берию, ты тогда принял решение!» – «Я не давал команду убрать Лаврентия, – нахмурился Сталин. – Просто то задание оказалось ему не по силам. Справься с ним Лаврентий – был бы теперь рядом со мной! Что касается решения… Да, я тогда его принял! Пойдём, нас ждут!»

Речь Сталина перед членами политсовета была краткой и лаконичной:

«Я тут слегка поразмыслил… Я давно знаю и Жехорского, и Александровича. Не стали бы они плести за нашей спиной политический заговор. А значит, отказ Вавилова был для них, может и в меньшей степени, чем для нас, но неожиданностью. Потому для демарша причин не вижу. Если мы войдём с эсерами в политический клинч, то не факт, что выйдем из него победителями. Не забывайте, у эсеров больше мест в Союзном парламенте. Создать политический кризис нам, конечно, под силу. Но вот зачем? Мы и без поста президента имеем во властных структурах достаточно крупных должностей. Надоело быть вторыми, хотим быть первыми? Я – не против. Но давайте добиваться первенства в честной политической конкурентной борьбе, не делая при этом резких телодвижений!»

– А ви что скажете, товарищ Ежов? – ворвался в мысли Николая голос Сталина.

– У нас в КГБ считают, что целью Германии в ходе этой компании является не Пруссия, а сама Польша! – твёрдо сказал Ежов.

Сталин по очереди осмотрел остальных участников совещания. По их лицам было видно, что сказанное председателем КГБ для них не такая уж новость.

– То, что сейчас происходит в Варшаве, для Польши попахивает национальным самоубийством, и это меня смущает, – сказал Жехорский. – Ведь на такое может решиться лишь сумасшедший. Впрочем, после кончины Пилсудского у Польши «голова» точно не в порядке…

* * *

Мягко сказано, Михаил Макарович! «Голова», то бишь верхушка власти Польской Республики, последние месяцы пребывала в состоянии нарастающей паники. Маршал перед своей кончиной столь основательно нагадил в отношения между Польшей и СССР, что обращаться сейчас к Москве за помощью никак не возможно. А помощь – политики в Варшаве нутром чувствовали – могла понадобиться в любой момент. Третий рейх лязгал зубами теперь не только у западных, но и у южных польских границ. Пронаблюдав, как «тевтонский зверь» легко разорвал на части Чехословакию (Чехию просто проглотил, а Словакию сделал верным вассалом Германии), поляки всерьёз примеряли ту же участь и на себя, и не только политики…

«Какая жалость, что пан Казимир уже год как последовал за Маршалом, – скорбно покачивала головой престарелая пани Ядвига. – Он так хорошо умел толковать политику…» – «Ну так я, – пробасил пан Махульский, – и без покойного Казика – царствие ему небесное! – всё вам прекрасно растолкую! Вас, конечно, волнует вопрос: нападут ли немцы на Польшу в самое ближайшее время? Ну, так я вас успокою: не нападут!» – «Откуда у пана такая уверенность?» – «выстрелил» в спину Махульскому насмешливый голос. Махульский повернулся к соседнему столику. «А я вам отвечу, пан Лешек: уверенность моя стоит на том, что такого немцам не позволят англичане!» – «Однако когда немцы захватывали Чехословакию, ваши англичане лишь погрозили им пальцем», – возразил пан Лешек. «То была не Польша!» – надменно изрёк пан Махульский. Тут в диалоге возникла пауза, пан Лешек не сразу нашёл, что на такое ответить, а потом стало поздно. В кофейню ворвался пан Бронислав, потрясая вечерней газетой. «Панове! – вскричал он. – Геринг прилетел в Варшаву для переговоров с нашим президентом!» Пан Махульский гордо посмотрел на пана Лешека: мол, что я вам говорил?

Уже на следующий день было объявлено, что между Польшей и Германией заключён пакт о мире и сотрудничестве. Польша вздохнула с облегчением, вся, кроме тех, кто участвовал в подписании соглашения…

– Пан Президент, что мы натворили! – генерал Холлер, кажется, намеревался взглядом прожечь дырку в безупречно пошитом пиджаке Мостяцкого. Ощущение было настолько сильным, что тот невольно осмотрелся. Никаких признаков возгорания, понятно, не обнаружил, приободрился и ответил генералу чуть насмешливым взглядом, сопроводив его (взгляд) словами:

– Не пойму, генерал, о чём вы?

– О приказе открыть границу для беспрепятственного пропуска германских войск на территорию Польши! – воскликнул генерал.

– Пан генерал, видимо, запамятовал, – хмуря брови, назидательно произнёс Мостяцкий, – что одним из пунктов недавно подписанного польско-германского договора является договорённость о проведении совместных военных манёвров на территории обеих стран. Потому германские сухопутные части прибывают на польскую территорию, а корабли нашего военно-морского флота вошли в территориальные воды Германии. Кстати, под протоколом стоит и ваша подпись, пан начальник Генерального штаба!

– Да, – горестно кивнул Холлер, – стоит. И о том я сожалею, настолько, что готов отрубить себе руку, державшую то злосчастное перо.

– Да объясните же, в конце концов, – позволил себе слегка рассердиться президент, – что такого произошло?!

– Ничего, пан Президент, если не считать, что германские войска начали оккупацию Польши!

– С чего вы взяли?! – по-настоящему испугавшись, что у генерала имеются какие-то неизвестные ему сведения, воскликнул Мостяцкий.

– Численность находящихся на нашей территории германских войск в разы превышает количество этих войск, оговорённое в упомянутом вами протоколе, пан Президент!

– Ну, вы, право, как ребёнок, Станислав, – облегчённо улыбнулся Мостяцкий. – Как будто забыли – во что я никогда не поверю – о нашей с немцами особой договорённости.

– Как же, помню, – кивнул генерал, – о таком не забудешь. Мы пообещали нашим новым союзникам, что позволим им атаковать Прусский вал. А совместные манёвры – так, для прикрытия переброски германских войск.

– А что из этого следует? – тоном школьного учителя вопросил президент. – Из этого следует, что целью Германии является не Польша, но Пруссия!

– Если верить немцам, то да, – кивнул генерал.

– А у вас есть сомнения в искренности их намерений? – удивился Мостяцкий.

– А с чем же я к вам пришёл, пан Президент?! – воскликнул Холлер. – Прибывающие германские войска совсем не спешат занимать позиции вдоль вала. Они странным образом дислоцируются в местах, откуда можно нанести стремительный удар по нашим частям, прикрывающим стратегические объекты, расположенные в западных и центральных воеводствах, включая Варшаву.

– А как это объясняют сами немцы? – спросил президент.

Холлер пожал плечами:

– Говорят, а где же им ещё концентрироваться, чтобы не вызвать подозрения у пруссаков и русских? Говорят, потерпите, закончим переброску войск и сразу начнём выдвигаться к прусской границе.

– И что вас в этом ответе не устраивает? – удивился Мостяцкий. – По-моему, всё логично. Кстати, что думает по этому поводу министр обороны, вы с ним советовались?

– Советовался, пан Президент, – коротко ответил Холлер и, насупившись, замолчал. Пришлось Мостяцкому его подстегнуть:

– Ну?

– Пан министр ответил примерно то же, что и вы: объяснения немцев его вполне устраивают.

– Дорогой Станислав, – мягко произнёс Мостяцкий. – Это от усталости. Вы столько лет стоите на страже Польши, что стали находить опасность даже там, где её нет. Вам надо хорошенько отдохнуть. Не сейчас, конечно. Вот кончится эта заварушка – и в отпуск! Вы сколько лет не были на отдыхе?

– В прошлом году провёл с семьёй неделю на взморье, – без эмоций в голосе ответил Холлер, его мысли были явно заняты другим.

– Да разве же это отпуск – неделя? – улыбнулся Мостяцкий. – Вот…

Тут Холлер его и перебил. Получилось невежливо, но генерала это мало озаботило:

– Скажите, пан Президент, а вы не боитесь, что русские объявят войну Польше после того, как Германия нападёт на Пруссию?

– Нет, не боюсь, – буркнул президент. (Неприятно, знаете ли, когда тебя так прерывают!) – Я понимаю, к чему вы клоните, Станислав: мол, раз мы пропустили германские войска, то наравне с ними должны отвечать за последствия, так?

– Так, – кивнул Холлер.

– А для чего мы тогда затеяли эти дурацкие совместные манёвры? – хитро прищурился Мостяцкий. – А для того, чтобы сказать: мы тут ни при чём. Мы и предполагать не могли, что немцы вместо участия в манёврах атакуют прусскую границу…

«Бред! – думал Холлер, покидая резиденцию. – Неужели он не понимает, какую чушь несёт? Или понимает? Но тогда… От трусости до измены один шаг. Бедная Польша! Надо срочно спасать то, что можно спасти!»

На следующий день в том же кабинете министр обороны завершал доклад президенту.

… – Таким образом, германские войска закончили концентрацию сил, и к вечеру сегодняшнего дня начнут выдвигаться на позиции для атаки Прусского вала!

– И уже завтра этот паникёр Холлер будет посрамлён, – удовлетворённо кивнул президент. – Надеюсь, шнапс, пиво, и сосиски с капустой помогут ему излечиться от излишней подозрительности?.. В чём дело, чего вы мнётесь?

– Дело в том, пан Президент, что наша военная делегация ещё не вылетела в Берлин…

– То есть как?! – гневно вопросил Мостяцкий. – Мы приняли приглашение германского Генерального штаба, а делегация ещё в Варшаве? Как это понимать?!

– Все члены делегации уже несколько часов, как на аэродроме, доложил министр. – Однако глава делегации генерал Холлер до сих пор туда не прибыл.

– Вот как? И какие же неотложные дела могли его задержать?

– Не могу знать. Известно лишь то, что генерал Холлер срочно отбыл в восточные воеводства.

– Куда?! – Президент ненадолго задумался. Потом тряхнул головой: – Похоже, Станислав окончательно потерял голову от страха. Ладно, с ним разберёмся после! А вы немедленно выезжайте на аэродром. С этой минуты вы возглавляете нашу военную делегацию!

– Слушаюсь, пан Президент!

* * *

Сообщение о замене главы делегации и срочном отбытии начальника польского Генштаба в восточные воеводства заставило командующего группировкой германских войск на территории Польши генерал-лейтенанта Манштейна слегка призадуматься.

– Как вы думаете, Холлеру стало что-то известно о наших истинных планах? – спросил он у начальника разведки.

– Уверен – нет, – твёрдо ответил полковник абвера. – Думаю, он просто что-то почуял…

– Верхнее чутьё у старого вояки Холлера? – задумчиво произнёс Манштейн. – Вполне допускаю. Но Польшу это не спасёт!

Через несколько минут Манштейн отдал приказ о начале операции «Псовая охота».

Через несколько часов начальник ОКВ (Oberkommando der Wehrmacht – Верховное главнокомандование вермахта) генерал-полковник Кейтель докладывал фюреру:

– Колонна наших войск атакована прямо на марше. Благодаря умелому командованию старшего офицера майора Вайса была организована круговая оборона, что позволило нашим солдатам продержаться до подхода других частей, после чего нападавшие поспешно отступили. На поле боя обнаружены неопровержимые улики причастности к инциденту польских военнослужащих. Это…

Гитлер прервал Кейтеля:

– «Это» оставьте доктору Геббельсу и журналистам. Мне скажите вот что: Манштейн выбрал удачное время для начала операции «Псовая охота»?

– Полагаю, да, мой фюрер!

– Тогда пусть так и будет! Пусть поляки дорого заплатят за коварство!

– … В 15–30 по варшавскому времени поступило донесении от начальника караула о том, что группой неизвестных лиц совершён налёт на склад вооружения; часовой убит, часть оружия и боеприпасов похищена. В части объявлена тревога, и по горячим следам организовано преследование налётчиков. В 16–00 вблизи шоссе, ведущего от Познани в сторону прусской границы, налётчики были настигнуты, завязался бой. В 16–40 выяснилось, что перестрелка идёт не с налётчиками, а с германской частью, которая до этого следовала по шоссе к новому месту назначения. Немедленно был отдан приказ об отходе. В результате инцидента с обеих сторон есть убитые и раненые.

Представитель военной прокуратуры закончил доклад и закрыл папку. Президент, который всё то время, пока шёл доклад, сидел, схватившись за голову, перестал, наконец, терзать и без того редкую шевелюру и обратился к полковнику:

– Удалось захватить хотя бы одного из так называемых налётчиков?

– Ни одного. Ни живым, ни мёртвым, – ответил полковник.

– Так, может, их и не было вовсе?

Вопрос странный, если не сказать глупый, но прокурор и бровью не повёл.

– Были, – твёрдо ответил он. – Тому есть много свидетелей.

– Так, может, такие же свидетели есть и среди немецких солдат? – продолжил хвататься за соломинку президент.

– Германская сторона утверждает, что таких свидетелей у них нет, – погасил надежду полковник.

– Ладно, – вздохнул президент, – можете идти.

Когда за прокурорским закрылась дверь, Мостяцкий обратился к министру иностранных дел, который присутствовал в кабинете во время доклада:

– Какие меры предприняты, чтобы загладить инцидент?

– В ответ на германскую ноту даны твёрдые заверения в том, что инцидент будет тщательно расследован, а виновные понесут самое суровое наказание, – ответил министр. – Ну и извинения, само собой, также принесены.

– И что? – как-то вяло поинтересовался Мостяцкий.

– Ничего, – вздохнул дипломат. – Пока никакого ответа.

В кабинет вошёл секретарь.

– Пан президент, звонили из МИДа, прибыл посол Германии.

Министр иностранных дел поспешно покинул кресло:

– С вашего позволения, пан Президент, я отправляюсь на встречу с послом!

* * *

Как только стало известно, что большая группа немецких бомбардировщиков вторглась в польское воздушное пространство и движется к границе с Пруссией, на всей территории мятежного анклава взревели сирены воздушной тревоги.

В Данцигской крепости, где располагался штаб Западной группы войск, в ситуационной комнате собрались старшие офицеры, представители сухопутных сил, авиации и флота. Тут же присутствовал начальник разведотдела. Паники не было, как не было и напряжённого молчания. Собравшиеся переговаривались вполголоса, одновременно поглядывая на огромную карту региона, где каждые пять минут дежурные офицеры передвигали маленькие макеты самолётов, изображающие германскую армаду. Когда бомбардировщики достигли пятидесятикилометрового удаления от границы, не выдержал командующий ПВО.

– Прикажете поднять истребители? – приняв строевую стойку, обратился генерал-майор авиации к командующему Западной группой войск генерал-лейтенанту Жукову.

– Рано! – отрезал тот. Потом взглянул на растерянное лицо генерала и снизошёл до разъяснений:

– Население о возможности налёта с воздуха оповещено?

– Так точно!

– Наземные средства ПВО в полную боевую готовность приведены? – продолжал допытываться Жуков. И опять услышал: «Так точно!»

– Наконец, твои лётчики в кабинах самолётов?

– Ждут приказа на вылет, – подтвердил командующий ПВО.

– А вот этого я тебе обещать не могу, – усмехнулся Жуков.

– Не понял, товарищ командующий…

– Скоро поймёшь, – обнадёжил Жуков, одновременно переглянувшись с сидевшим неподалёку разведчиком. – Да присядь ты! – прикрикнул он на замешкавшегося генерала.

Когда самолёты достигли линии границы, разговоры стихли. В ситуационной комнате действительно установилась сторожкая тишина. Так продолжалось ровно пять минут, когда было объявлено, что германские самолёты сбрасывают смертоносный груз на позиции польских войск.

В зале поднялся гвалт, сквозь который прорвался голос Жукова, обращённый к командующему ПВО:

– Теперь понял? Это, кстати, всех касается!

После этой фразы гвалт стал резко стихать и Жуков, не повышая голос, продолжил:

– Полагаю, только что мы получили подтверждение прогнозов, сделанных в Главкофейне, в том числе и на основании данных, полученных по линии разведки. Германия не предполагала нападать на Пруссию, по крайней мере, не в этот раз. Вся эта мышиная возня возле вверенных нашей опеке границ имела лишь одну цель: немецкая кошка вознамерилась сожрать польскую мышку!

Пока собравшиеся в ситуационной комнате офицеры обсуждают неожиданную для многих новость, поясню насчёт Главкофейни. Так армейские острословы называют Главный аналитический центр при Государственном комитете обороны. Как вы, наверное, догадались – шутка с намёком на пресловутую кофейную гущу.

А Жуков уже отдавал приказы, соразмерные создавшейся обстановке:

… – Беженцев через границу пускать с большой осторожностью. Важно, чтобы на их плечах к нам в тыл не прорвались немецкие части. А такие попытки будут, уверяю вас! Потому солдат польской армии через границу не пускать вообще. Пусть пробираются, или пробиваются к своей восточной границе, там их примут. Что касается гражданских лиц, то принимать, в первую очередь, лиц еврейской национальности, женщин с детьми и стариков. И обязательно с соблюдением разъяснённых мной мер предосторожности!

* * *

Казалось, не телефонный звонок стрекочет, а дребезжат его собственные нервы. Мостяцкий ватной рукой поднял трубку. Звонил министр иностранных дел:

– Пан Президент, Германия объявила нам войну!

– Уже слышу, – тусклым голосом ответил Мостяцкий и положил трубку. За окном резиденции слышались отдалённые взрывы: германские самолёты бомбили военные объекты в пригороде Варшавы.

Известие о начале войны вызвало у варшавян шок. Они, конечно, в большинстве своём, ни в какие манёвры не верили, догадывались, что немцы собираются воевать всерьёз, но не с ними же! Теперь, прислушиваясь к отдалённым взрывам, обыватели гадали: начинать паниковать или чуток погодить? Ведь есть же, в конце концов, англичане… Но когда прибыл берлинский поезд, стало ясно: если англичане где и есть, то не про их, варшавян, честь…

Когда по радио объявили о прибытии поезда из Берлина, посетители главного железнодорожного вокзала поначалу пришли в недоумение: как, и сегодня?

Дело в том, что уже несколько дней в Варшаву ежедневно прибывало по составу из Берлина. Откровенно сказать, для подавляющего большинства поляков то, что многие немцы прямо-таки изнывают от желания познакомиться с достопримечательностями польской столицы, стало большим откровением. С недоумением и, чего скрывать, с неодобрением поглядывали варшавяне на заполонившие мощёные булыжником улицы группы восторженных немцев, с которыми их примиряло лишь то, что те, похоже, вполне искренне восхищались Варшавой. Да чего там! Некоторые гости настолько влюбились в этот и вправду красивый город, что буквально растворялись в узких улочках. Когда ночью состав пересекал государственную границу, количество выезжающих немцев всегда на десяток-полтора сокращалось от количества въехавших. Правда, на следующий день кто-то из потерявшихся возвращался на родину, следующим поездом, однако количество вновь пропавших не восполнялось. У вас, прочитавших последние строчки, ещё не возникла в голове путаница касательно упомянутых немцев? А что тогда говорить о польских пограничниках! Через несколько дней они сбились со счёта и уже не могли вот так, навскидку, ответить на вопрос: сколько же немцев пока не пересекло взад границу?

Недоумение варшавян, оказавшихся в этот день на вокзале, быстро сменилось негодованием. Как так? Немецкие самолёты бомбят военные объекты в пригородах Варшавы, а эти, с позволения сказать «гости», опять припёрлись? И что, они в самом деле станут осматривать город? Надо бы на них взглянуть! И большинство мужчин потянулись к выходу на перрон, сопровождаемые тревожными взглядами польских женщин. Мужчины успокаивающе подмигивали подругам: ничего, мы только посмотрим в их глазки, ну а ежели они покажутся нам чересчур наглыми, то пусть пеняют на себя!

В общем, когда поезд замер у перрона, толпа встречающих выглядела весьма внушительно и вела себя крайне недружелюбно. Я бы на месте немцев и двери открывать не стал, не то что выходить из вагона.

Но, вопреки моему совету, двери вагонов открылись, притом разом, и перед изумлёнными поляками, как грибы после дождя стали вырастать вооружённые до зубов молодчики в невиданной ранее на варшавской земле форме. Чтобы расчистить дорогу, несколько автоматов изрыгнули свинец и пламя над головами жаждущих драки, но совершенно безоружных польских мужчин. Толпа шарахнулась, кого-то придавили, раздались стоны и призывы о помощи. А германские десантники устремились ко всем выходам с перрона, расчищая себе дорогу пинками и зуботычинами.

Выделялся командир, в первую очередь громадным ростом. Отто Скорцени в ЭТОЙ реальности значительно раньше приступил к осуществлению своей эсэсовской карьеры.

Десантники выбегали на привокзальную площадь, захватывали весь приглянувшийся им автотранспорт, увещевая несогласных с предлагаемым порядком вещей поляков при помощи тех же пинков и зуботычин; с пытавшимися вмешаться в процесс полицейскими поступали куда как более жёстко – их пристреливали. Набитые десантниками машины одна за другой покидали площадь, разъезжаясь по хорошо известным тебе, дорогой читатель адресам: почта, телеграф, и далее по списку.

Резиденция президента Польши значилась в списке под номером один. Потому операцией по захвату главного символа польской государственности руководил лично оберштурмфюрер СС Отто Скорцени.

Во время штурма не церемонились. Стреляли во всех подряд, кто попадался на пути с оружием в руках.

Скорцени вошёл в кабинет, где то ли бывший, то ли пока ещё нет – пойди, пойми сейчас его статус? – президент Польши под дулами автоматов сидел в кресле, положив обе руки на стол и глядя перед собой ничего не выражающим взглядом.

Скорцени мельком взглянул на бледное лицо Мостяцкого, по-хозяйски снял телефонную трубку с аппарата правительственной связи и потребовал соединить его с Берлином.

Мостяцкий не шевелился всё то время, пока хозяйничающий в его кабинете офицер СС докладывал в Берлин об успехе порученной ему миссии, но всё же вздрогнул, когда в конце разговора тот гаркнул в трубку:

– Да, мой фюрер!

Менее почётная, но куда более ответственная задача выпала на долю командира другого десантного отряда – захватить аэропорт. Действительно, захватить ключевые объекты города лихим налётом, конечно, здорово. А вот отразить без серьёзной поддержки контратаку польских армейских подразделений – могут же они когда-нибудь и очухаться? – практически невозможно. Ну, разве что минуты, но никак не часы. Понятно, что польская армия находится в состоянии грогги. Понятно, что германские войска, которые поляки сами пригласили на свою территорию, теперь атакуют их воинские подразделения по всей западной и центральной Польше, а две немецкие колонны форсированным маршем движутся к Варшаве. Всё это понятно. Но несколько часов, чтобы очистить столицу от десантников Скорцени у поляков, однако, есть. Потому параллельно с захватом резиденции президента, почты, телеграфа и далее по списку, был атакован аэропорт.

В этот злосчастный для Варшавы и всей Польши день из Берлина прибывал не один, а два поезда с интервалом в пятнадцать минут. Германская сторона, когда обратилась к полякам с подобным предложением, мотивировала свою просьбу огромным количеством страждущих варшавской экзотики немцев. Поляки почесали затылок, поворчали, но просьбу удовлетворили. Какие «туристы» прибыли в первом поезде, вы в курсе. Ну, так я вам доложу: во втором были не хуже. Только второй состав до центрального вокзала не дошёл, остановился на одной из станций в пригороде Варшавы. Помните «туристов», которые пропали во время предыдущих туров? Все они разом благополучно нашлись. Часть поступила под команду Скорцени, часть организовала встречу второго десантного отряда. Их задача заключалась в добыче подходящего транспорта. С чем они успешно справились.

Когда состав со второй штурмовой группой остановился, прямо к вагонам подогнали крытые брезентом грузовики, в кузова которых устремились десантники. В отличие от десантников первой группы, они старались казаться как можно менее заметными. Затея удалась. О том, кто находится в кузовах машин, поляки поняли лишь тогда, когда те (машины) прорвались на территорию аэропорта.

Бой за аэропорт подходил к концу, когда на полосу приземлился первый германский транспортный самолёт, из десятков подобных аппаратов, что были на подлёте.

* * *

В Польше били в набат, в Европе возмущались, в Москве заседали…

Экстренное заседание Госсовета открыл президент СССР Александрович.

– Уважаемые коллеги! Я собрал вас здесь, дабы совместными усилиями решить крайне важный вопрос: как нам отреагировать на вторжение германских армий в Польшу? Перед началом дебатов предлагаю выслушать Госсекретаря СССР. Прошу вас, Михаил Макарович!

Жехорский поднялся с места.

– Уважаемые члены Госсовета и приглашённые господа и товарищи! Разрешите зачитать последние поступившие в адрес руководства СССР международные телеграммы, имеющие отношение к сегодняшней повестке дня.

Первая пришла из Берлина за подписью рейхсканцлера Германии Адольфа Гитлера, следующего содержания:

«Ставлю Вас в известность, что проводимая на территории Польши ограниченная военная акция имеет целью принудить агрессора… (Под «агрессором» подразумевается Польша, пояснил Жехорский.) принудить агрессора отказаться от захватнических планов в отношении германских земель. По достижению поставленной цели военная операция будет немедленно прекращена. Понимая возможную обеспокоенность близостью театра военных действий к Вашей территории, гарантирую, что с нашей стороны будет сделано всё возможное, чтобы целостность границ Союза, как постоянных, так и временных, не была нарушена».

Нельзя сказать, что телеграмма Гитлера произвела на членов Госсовета сколь-либо большое впечатление. Чего-то подобного они ждали. Ведь германские СМИ из всех репродукторов и со всех газетных полос разве что слюной не брызгали, клеймя «польское коварство» и превознося солдат вермахта, «истинных защитников попранных наций».

Тем временем Жехорский обратился к тексту следующей телеграммы:

«В связи с прямой агрессией Германии против Польской республики, прошу оказать всю возможную помощь».

Жехорский замолк. Возникла небольшая пауза. Собравшиеся переваривали услышанное. Ведь, в отличие от первой телеграммы, вторая, с учётом непростых союзно-польских отношений, явилась для большинства полной неожиданностью. Потом один из членов Госсовета поинтересовался:

– Это весь текст?

– Весь, – подтвердил Жехорский.

– А кем подписана телеграмма?

– Премьер-министром Польши.

Поднялся президент Финляндии Карл Густав Эмиль Маннергейм. Одёрнул маршальский мундир. Доложил по-военному сухо:

– Уважаемый господин Президент, уважаемые члены Госсовета, обязан предупредить, что в случае принятия решения об оказании Польше военной помощи Финляндия наложит на него вето!

По залу заседаний прокатился сдержанный шумок, а Александрович попенял Маннергейму:

– Ну что вы, Густав Карлович, поперёд батьки в пекло-то лезете? Мы ведь и к обсуждению-то не приступили, а вы уже с демаршем. Неловко, право…

– Я только хотел сэкономить наше с вами время, – пояснил Маннергейм и опустился в кресло.

В отличие от уважаемого Густава Карловича я, дорогой читатель, вынужден поступить обратным образом: отнять несколько минут твоего драгоценного времени, чтобы дать пару-тройку возможно и нудных, но крайне необходимых пояснений. Помните, несколькими страницами ранее из уст Михаила Жехорского прозвучала фраза о том, что с 1 сентября 1939 года что-то пошло не так, не по шаблону ТОГО времени? Наиболее дотошным из вас тогда эта фраза показалась, наверное, несколько странной. Действительно, о каком шаблоне может идти речь, если чуть ли не с первых страниц этого повествования Россия, а следом и весь мир, идут совершенно по иному пути? В защиту Жехорского скажу лишь одно: он имел в виду исключительно события, предшествующие в НАШЕЙ реальности началу Второй мировой войны. И тут, шаблон не шаблон, но определённое сходство присутствует. Первый тест-драйв новейшей германской военной машины (скорее, прототипа) Гитлер провёл в марте 1936 года, введя войска в Рейнскую область. И там и тут – я имею в виду реальности – это сошло ему с рук, а по датам даже и совпало. Это добавило фюреру всех немцев уверенности, и в 1938 году (и тогда, и теперь) Австрия легла под колёса окрепшего германского монстра весьма и весьма комфортно. По расписанию наступил черёд Чехословакии. Мюнхенский сговор повторился – а куда бы все, собственно, делись?

А вот в части договора с СССР вышла неувязочка. Не мог в этой реальности Гитлер искать дружбы с государством, чьи войска оккупировали часть Германии (имеется в виду, конечно, Пруссия). И тогда хитрюга Риббентроп предложил ход конём. Германская делегация неожиданно прибыла в Хельсинки. Тогдашний президент Финляндии открыто симпатизировал Германии, и охотно пошёл на подписание торговых соглашений (Конституцией СССР такое не возбранялось). Впрочем, Москва не сильно-то и противилась: торговля – дело выгодное. Так Гитлер, обезопасив себя от объявления войны со стороны сильных держав, в мгновение ока слопал Чехословакию. Маннергейм, сменивший на посту президента Финляндии потерявшего доверие избирателей из-за связей с фашистами предшественника, договора с Германией денонсировать не стал – с чего бы, собственно? И вот теперь, в полном соответствии с буквой союзной Конституции, которая предусматривала возможность объявление войны без согласования со странами – членами Союза исключительно в случае прямой агрессии против самого Союза, или государства, с коим имелось соглашение о взаимопомощи (при чём тут Польша?), президент Финляндии встал на защиту торгового партнёра своей страны. Впрочем, никто ему за это особо пенять и не собирался. Торговля всяко выгоднее войны. Не секрет, что через финские порты с Германией успешно торгует весь Союз.

Демарш Маннергейма негодования кого-либо из членов Госсовета, прямо скажем, не вызвал, но неловкость возникла.

Слово поспешил взять председатель КИД (Государственный комитет по иностранным делам) Виноградов.

– Уважаемый Густав Карлович действительно поторопился со своим заявлением, – взглянув на насупившегося Маннергейма, сказал он. – Дело в том, что у Госсовета нет возможности рассматривать вопрос об оказании военной помощи Польше исключительно на основании озвученной Михаилом Макаровичем телеграммы.

Кто-то согласно кивнул, кто-то недопонял, и Виноградова попросили:

– Поясните!

– Охотно, – кивнул Павел Афанасьевич. – Кем подписана телеграмма? Премьер-министром Польши. Но он не является главой государства, и его подпись под подобным документом, увы, ничего не стоит.

– Постойте, постойте, – возразили Виноградову. – Но разве в отсутствие президента, по польским законам, не премьер-министр исполняет функции главы государства?

– В этом вы правы, – согласился Виноградов. – Но в том-то и дело, что хотя президент Мостяцкий и находится под домашним арестом, он номинально является главой государства. Представьте, сегодня мы примем… допустим, что примем, – поправился Виноградов, поймав возмущённый взгляд Маннергейма, – решение об оказании Польской республике военной помощи. А завтра Мостяцкий эту помощь официально отвергнет, или, хуже того, подпишет акт о капитуляции.

– Второе вернее, – заметил Александрович, после чего в зале вновь воцарилось непродолжительное молчание, которое нарушил тот же Виноградов.

– Таким образом, мы не можем обсуждать вопрос об оказании Польше военной помощи, но… – Виноградов лукаво блеснул глазами, – но вполне можем обсудить вопрос об оказании гуманитарной помощи польским беженцам, которые тысячами скапливаются у наших западных границ.

– А что, разве наши границы закрыты для пропуска польских беженцев? – удивился кто-то из членов Госсовета.

– В основном да, – ответил, поднимаясь с места, начальник Генерального штаба СССР Абрамов: – Разрешите? – обратился он к Александровичу.

– Разумеется, Глеб Васильевич, – ответил тот, – Вам слово.

Абрамов вышел из-за стола, подошёл к карте, взял в руку указку:

– В настоящее время на союзно-польской границе работают те же пропускные пункты, что и до начала германского вторжения. Работают в усиленном пропускном режиме.

– Но этого явно недостаточно!

Абрамов повернулся на голос.

– Безусловно, – согласился он. – По решению ГКО в спешном порядке создаются ещё десять пропускных пунктов, а вблизи границы строятся несколько десятков фильтрационных лагерей, – Абрамов бросил взгляд на Сталина. Тот сидел, посасывая пустую трубку, и подтвердил его слова кивком головы. – И пункты и лагеря приступят к работе по мере готовности, то есть некоторые практически завтра.

– Медленно, – обладатель голоса был недоволен. – А нельзя ли привлечь дополнительные людские ресурсы для ускорения строительства?

– Это решается, – кивнул Абрамов. – В основном за счёт привлечения строителей из числа польских беженцев.

– Вот это правильно, – одобрил Александрович. – Как построят, так и зимовать будут! Это я про лагеря, – пояснил он собравшимся. Потом обратился к терпеливо ожидавшему у карты Абрамову – Продолжайте, Глеб Васильевич!

– Слушаюсь! Что касается границы Польши с Пруссией, то в настоящий момент пропуск беженцев там прекращён. Это вызвано тем, что германские войска повсеместно вышли к Прусскому валу.

– Я слышал, что по приказу командующего Западной группой войск граница для пропуска беженцев закрывалась при приближении германских войск на расстояние ближе двух километров. Это соответствует действительности? – спросил представитель Белорусско-Литовской Федерации Ярослав Черский.

– Соответствует, – подтвердил Абрамов.

– Имели место случаи, – не отводя взгляда от маршала, продолжил Черский, – когда не успевших пересечь границу беженцев немцы расстреливали прямо возле наших укреплений.

Абрамов взгляда не отвёл.

– Генштаб не располагает подобными сведениями, – ответил он. – Но даже если допустить, что подобное зверство имело место, то нашей вины тут нет.

– Как сказать, – покачал головой Черский, – как сказать… Закрой наши солдаты границу минутами позже, глядишь, и сохранили бы ещё несколько жизней…

– А, глядишь, и со своими бы жизнями распрощались, и допустили бы прорыв границы. Сколько тогда жизней было бы потеряно, об это вы не подумали?

– И всё-таки я бы рискнул, – сказал Черский.

– К счастью, вы сидите здесь, а Западной группой войск командует генерал-лейтенант Жуков! – жёстко ответил Абрамов. – И именно поэтому на всём протяжении польско-прусской границы не отмечено ни одного боестолкновения между союзными и германскими войсками!

Лицо Черского пошло пятнами, он попытался что-то сказать, но Александрович его остановил:

– Довольно! Бить своих, чтобы чужие боялись – не наш метод. И вы, Глеб Васильевич, тоже бросьте горячиться, вашего Жукова никто ни в чём не обвиняет. Обрисуйте-ка лучше обстановку на польском театре военных действий.

– Слушаюсь! – Абрамов метнул недобрый взгляд в сторону Черского и вновь обратился к карте: – По последним данным, Войско Польское держит оборону на линии Жешув – Люблин – Седльце – Ломжа. Отдельные польские части также продолжают оказывать сопротивление в других частях страны.

– Как долго, по вашим расчётам, поляки смогут держать фронт? – спросил Александрович.

– Это зависит от многих факторов, – пожал плечами Абрамов. – От нескольких дней до нескольких недель.

– Недель, даже не месяцев? – воскликнул Черский. – А что потом? Вы же опять не успеете пропустить всех беженцев через границу. Нет, я больше не буду спорить. Вовремя закрыть границу – ваша прерогатива. И всё-таки я спрошу: а как же люди? Если на границе с Пруссией гибли единицы, то в этот раз могут погибнуть тысячи. Неужели ничего нельзя сделать для их спасения?

– Есть вариант! – сказал Абрамов. – Генштаб предлагает создать временную буферную зону шириной в пятьдесят километров от границы, для образования которой необходимо выдвинуть наши войска вглубь польской территории.

По залу прокатился шумок одобрения, и даже взгляд Черского, которым он одарил Абрамова, стал заметно теплее.

– Что необходимо для осуществления этого плана? – спросил Александрович. – Я имею в виду не военную, а политическую составляющую, – уточнил он.

– Я понял, – кивнул Абрамов. – Во-первых, план должен получить поддержку Госсовета…

После этих слов взоры собравшихся сошли на Маннергейме. Финский маршал пожал плечами:

– Если план, предложенный начальником Генерального штаба, будет одобрен германской стороной, то со стороны Финляндии никаких возражений не последует.

– Верно, – поддержал Маннергейма Абрамов. – Во-вторых, план должен быть принят германской стороной.

– Павел Афанасьевич, – обратился Александрович к Виноградову, – что скажете?

– Скажу, что это более осуществимо, чем то, что у Глеба Васильевича следует, как я предполагаю, «в-третьих», – ответил Виноградов.

– И что это? – посмотрел президент на Абрамова.

Тот вздохнул.

– Прав Павел Афанасьевич. В-третьих, необходимо заручиться согласием польского руководства.

Просветлевшие лица членов Госсовета вновь посерьёзнели, а общую тревогу озвучил Черский:

– И руководства, видимо, не того, что на командном пункте в Седльце, а того, что под арестом в Варшаве, так, Глеб Васильевич?

– Точно так! – подтвердил маршал.

– Тогда всё пропало, – убитым голосом произнёс Черский.

– Ничего не пропало! – Сталин поднялся с места. – Если мы доставим президента Польши на нашу территорию, то ничего не пропало, – повторил он. – Я прошу, товарищи, поручить это мне!

Жехорский, Абрамов и Ежов покидали Кремль в одной машине.

– Нет, каков Иосиф! – то ли восхищался, то ли возмущался Жехорский. «Поручите это мне», каково? А ты, Ёрш, чего молчишь, – покосился на друга Михаил. – И почему промолчал на Госсовете? Ведь у тебя наверняка есть свой план по вызволению Мостяцкого?

– Как не быть, – усмехнулся председатель КГБ. – Как и у Генштаба, нет?

– Да, – подтвердил Абрамов. – А ты что, – зыркнул он глазами на Жехорского, – думал, ГРУ зря хлеб ест?

– Ну, ты неправ, – как бы пожурил Абрамова Ежов, – Шеф в эту сторону вообще не думал. Нет у него под рукой специальных подразделений, значит, и думать ему о чём-то подобном незачем!

– А у Сталина, выходит, есть… – пропустив мимо ушей подколку Ерша, задумчиво произнёс Михаил: – Так есть или нет? – обратился он к друзьям и сам же ответил – Есть. И имя ему…

… – Судоплатов! – закончил за него Ёрш.

* * *

Когда-то, году, верно, в 1927, Ежов спросил у Абрамова:

– Тебе фамилия Судоплатов о чём-нибудь говорит?

– Как же! – сразу откликнулся Глеб. – Был в НАШЕМ времени легендарный чекист Павел Судоплатов, ты его имеешь в виду?

– Именно его, Судоплатова Павла Анатольевича, – подтвердил Ежов.

– Я так понимаю, – внимательно посмотрел на друга Абрамов, – что вопрос задан неспроста? Он уже попал в твоё поле зрения, да? Колись!

– Так некуда дальше колоться-то! – рассмеялся Николай. – Ты меня расколол до самого, можно сказать, нутра. Да, Павел Судоплатов уже несколько месяцев находится у меня под колпаком.

– И где ты его выудил? – поинтересовался Глеб.

– Не поверишь, – сделал страшные глаза Николай, – чуть ли не из-под юбки у твоей жены!

– Не понял! – набычился Глеб. – Если это шутка, то…

– Ну, конечно, шутка! – поспешил признаться Николай. – Судоплатов – курсант Высших курсов «Штык».

– А… – просветлел лицом Глеб. Потом усмехнулся: – А ведь и вправду похоже, насчёт юбки-то. Ольга над своими питомцами, как квочка над яйцами… Только ты, пожалуйста, всё одно так больше не шути.

Другой раз имя Судоплатова всплыло, когда Ежов и Абрамов обсуждали крайне важный и очень секретный вопрос. (Настолько секретный, что о нём и по сей день знают только они одни.)

… – Ты всё неправильно понял, – объяснял Николай другу. – Я стараюсь внедрить в окружение Сталина не наших людей – он их не примет, чуйка-то у него о-го-го! Я хочу, чтобы в его «ближний круг» попали люди, в которых мы могли быть уверены, но с которыми напрямую нас ничто не связывало бы.

– Считай, что я опять ничегошеньки из твоего объяснения не понял, – честно признался Абрамов. – Какие такие не наши люди, в которых мы могли быть полностью уверены? Сам-то понимаешь, чего несёшь?

– Да я-то понимаю, – досадливо поморщился Ежов. – Я не пытаюсь окружить Сталина нашими «глазами» и «ушами» – рад бы, да не получится. Я хочу, чтобы около него находилось больше хороших людей – не «наших», а просто хороших, теперь просёк?

– Просто честных ребят, искренне преданных нашему делу, но с нами не якшающихся, так, что ли? – уточнил Абрамов.

– Пусть так, – вздохнул Ежов.

– А что, – одобрил идею Абрамов. – Так тоже ничего. Эти ребята, сами того не ведая, станут при Сталине нашими агентами влияния. Голова!

Одним из таких «агентов влияния» и стал Павел Судоплатов. После успешного окончания курсов «Штык», Судоплатов был направлен на работу в ОРР (Отдел особых разработок), самое секретное разведывательно-диверсионное подразделение КГБ СССР. Настолько секретное, что все сотрудники, включая руководителя, работали в нём под прикрытием, то есть официально числились в других местах, а по основному месту работы появлялись только на время проведения особо секретных операций, все материалы по которым уничтожались сразу после проведения или провала – и такое бывало! – акции. Ни орденов тебе, понятно, ни званий, ни даже денег – раз как бы ничего не было, то и поощрять вроде не за что! Сотрудники ОРР работали на истинном энтузиазме, ну и с потаённой надеждой, что им это когда-нибудь зачтётся. Засчитывалось. Это Ежов отслеживал строго. Если случались погибшие, то их семьи зачислялись на достойное государственное довольствие. Живые, после нескольких удачно проведённых операций, получали неожиданное (для непосвящённых) повышение по службе, и быстро прибавляли в весе звёздочек на погонах, а на их место в ОРР становились другие.

Судоплатов в ОРР задержался дольше остальных. Официально он работал инструктором-преподавателем в Главном учебном центре ГКО, куда Сталин любил захаживать. Однако на Судоплатова, казалось, внимания не обращал. Ежов уже прикидывал: куда ему определить засидевшегося в ОРР офицера, когда тот неожиданно получил повышение из рук Сталина. Тот, как потом догадался Ежов, Судоплатова приметил сразу, но приближать не спешил, присматривался. Сталин давно хотел иметь подчинённую лишь ему одному спецслужбу, небольшую по численности, но эффективную. И вот несколько месяцев назад при ГКО создали новое управление с очень простым названием: «Четвёртое управление при ГКО СССР». Во главе «Четвёрки» Сталин поставил Судоплатова, который за два месяца был повышен в звании от майора до полковника.

Теперь «Четвёрке» предстояло на деле оправдать доверие товарища Сталина.

Установленный в силовых структурах СССР порядок требовал, чтобы любая диверсионная акция высшей категории была одобрена лично председателем КГБ СССР.

Пока Ежов знакомился с содержимым папки, на обложке которой в верхнем правом углу над штампом «Совершенно секретно» прижались друг к дружке литеры «В» и «К», Судоплатов комфортно расположился на стуле для посетителей, не выказывая никаких признаков волнения.

Наконец Ежов закрыл папку и поднял взгляд на полковника:

– Я уже рассмотрел два аналогичных плана, разработанных в КГБ и ГРУ. Твой не хуже и не лучше.

На лицо Судоплатова легла тень тревоги, и Ежов поспешил с успокоительным:

– Это не упрёк, а скорее комплимент. И я готов завизировать план операции, но только после того, как ты, Павел Анатольевич честно ответишь на один вопрос. План хороший, спору нет, но и не простой, в смысле осуществления. В твоих личных качествах я не сомневаюсь, но возможности твоего ведомства мне пока неведомы. Отсюда вопрос: справишься с проведением операции только силами твоего управления?

Судоплатов замялся.

– Хорошо, – сказал Ежов: – Спрошу иначе: помощь требуется?

– Да, – незамедлительно ответил Судоплатов.

– Какая? – уточнил Ежов.

Выслушав пояснения Судоплатова, председатель КГБ СССР кивнул:

– Понятно! Тогда вот что. Руководители подразделений, которые смогут оказать требуемую помощь, мной вызваны. Адъютант тебя проводит. Пары часов на согласования вам, думаю, хватит? Через два часа жду тебя с доработанным планом операции, тогда и завизирую!

– Бур, ты чем-то недоволен? – обратился Судоплатов к одному из участников предстоящей акции.

«Бур» – боевой псевдоним человека, с которым Судоплатов вместе служил в ОРР, а теперь перетянул в «Четвёрку».

Во время проведения акции вступал в силу закон о беспрекословном подчинении. Но пока любой член команды мог высказываться совершенно открыто. Потому Бур ответил сразу:

– Зачем ты включил в состав группы мальчишку? Боевая операция такого уровня не место для выгула маршальских сынков! Теперь парь голову, как дело сделать и «туриста» при этом не потерять!

Судоплатов смотрел на напарника с нескрываемым изумлением:

– Ты всерьёз подумал, что я беру на операцию «балласт»? – спросил он.

Уже догадываясь, что сморозил что-то не то, Бур несколько иным тоном пробурчал:

– А что я должен думать? Какой из курсанта матёрый диверсант?

– На минуту: он курсант выпускного курса, – начал приводить аргументы защиты Судоплатов, – без пяти минут офицер.

– И что? – не признал аргумента Бур.

– Согласен: почти ничего, – кивнул Судоплатов. – И не матёрый он – тоже согласен. Но он мой ученик, а это уже кое-что!

– Всё равно, слишком молод, – не сдавался Бур. – Не хочешь же ты сказать, что за три года обучил его всему, что умеешь сам?

– Не хочу, – согласился Судоплатов. – Хотя и не за три, а за четыре – не суть! – из щенка волкодава не сделаешь, тем более без достаточной практики в боевых условиях. Но в том-то и дело, что я этого парня не учил, а лишь доучивал.

– Это как? – не понял Бур.

– Поясняю, – улыбнулся Судоплатов. – Маршал, которого ты как-то не очень хорошо помянул, мужик дюже башковитый. И коли он решил своих сыновей офицерами сделать, то решил не после школьных выпускных экзаменов, а где-то после их рождения. И готовить к этой нелёгкой профессии стал тоже, считай, с пелёнок. Ты слышал что-нибудь о мастере Чжане?

– Ну, кто же о нём не слышал? – ответил Бур – Легендарная личность. Настолько легендарная, что лично я сомневаюсь: а существовал ли он на самом деле?

– Существовал, – уверенно ответил Судоплатов. – И даже меня кое-чему научил. Было дело… Но не обо мне речь. Так вот, мастер Чжан много лет в числе прочих обучал и детей маршала, а Николай был его любимым учеником. Как тебе это?

– Ну, не знаю… – скорее по инерции, в душе уже сдавшись, – произнёс Бур. – А в настоящем деле ему хоть раз бывать приходилось?

– Брал я его на пару операций, – ответил Судоплатов, – не очень сложных, но самых что ни на есть настоящих.

– Тогда сдаюсь! – поднял ладони рук Бур. – Если не секрет: как отнёсся его отец к затее взять «малыша» на прогулку?

– Могу только гадать, как бы маршал отнёсся к этой затее, – ответил Судоплатов.

– Ты что, не поставил его в известность?!

– Ты знаешь, не счёл нужным, – усмехнулся Судоплатов. – Зачем ему лишние волнения? К тому же знал ведь, куда сына учиться отдавал. Рано или поздно его бы такое всё одно не миновало.

– А он что, план операции лишь просмотрел, до того, как визу поставил? – спросил Бур.

– Да нет, – ответил Судоплатов. – Изучил досконально. Только фамилии исполнителей там не указаны.

Не знаю, догадался ли ты, дорогой читатель, что речь в разговоре двух матёрых диверсантов шла о сыне Николая Ежова, Николае Ежове-младшем?

* * *

Гитлер был доволен. Старушка Европа в лице Франции и Англии в отместку за Польшу объявила ему таки войну. Но если это и война, то довольно странная. На западных рубежах Германии по-прежнему относительно спокойно. Разве можно считать серьёзными боевыми действиями ленивые перестрелки без применения тяжёлого вооружения? А ведь он так и говорил этим слабоумным старикам в Генштабе. Именно такой ход событий его гений и предвидел! Никто не станет всерьёз нападать на Германию, и тем более не посмеет бомбить немецких городов! Чего не скажешь о городах польских. Правда, от ковровых бомбардировок густонаселённых кварталов пришлось отказаться на третий день вторжения. Этого потребовала Москва, как одно из условий своего невмешательства в конфликт. Пришлось согласиться. Чёртовы азиаты слишком сильны. Германия пока не может себе позволить воевать ещё и с ними. Впрочем, бомбить города и так бы никто не стал. Зачем сбрасывать бомбы на головы солдат вермахта, которые проходят победным маршем по улицам большинства из этих городов? Все немногочисленные очаги сопротивления блокированы и скоро будут ликвидированы. Это теперь забота СС, а армия готовится к решающему наступлению на узкую полоску польской земли вблизи от союзной границы. Только что он подписал карты Манштейну, и тот спешно отбыл в войска.

Гитлер посмотрел в окно. В осеннем небе ярко светило солнце, и почти не было облаков. Денёк задался!

* * *

Скорцени со скуки зашёл поболтать с Мостяцким. Президент жестоко насилуемой страны вынужден наблюдать за происходящим, находясь под домашним арестом. Он продолжал жить в тех же апартаментах, но был полностью лишён общения с близкими людьми. Исключение сделали для немногочисленной польской прислуги, которой разрешили продолжать прислуживать своему хозяину, однако строго-настрого предупредили о запрете под страхом смертной казни любых разговоров с Мостяцким. Эсэсовская охрана также игнорировала Мостяцкого, но совершенно по иной причине: парням в чёрной униформе это просто неинтересно – всем, за исключением Скорцени. Он таким образом развлекался.

Одной из форм издевательства над полонённым президентом было отсутствие информационной блокады. Мостяцкому регулярно доставляли свежую прессу, даже польскую, ту, которая ещё выходила, и которую удавалось достать. Также Мостяцкому не возбранялось слушать радио: всё равно ничего хорошего для себя он оттуда услышать не мог.

Справедливости ради надо сказать, что Скорцени, доставая Мостяцкого разговорами, не только развлекался, но и работал. В его задачу входило окончательно психологически сломить Мостяцкого, чтобы тот, когда придёт время, сделал то, что от него потребуют. А потребовать от него хотели ни много ни мало – на блюдечке с голубой каёмочкой преподнести Польшу Гитлеру, когда тот прибудет в Варшаву. Потому его и не отрешали от власти, и не требовали подписать акт о капитуляции. Собственно, капитуляция польской армии немцам не нужна. Генералы вермахта с охотой отрабатывали на слабом противнике различные методы ведения войны.

Сегодня, войдя в кабинет, Скорцени застал Мостяцкого стоящим у окна. Президент прислушивался к отзвукам отдалённой перестрелки.

– Это в Праге, – охотно пояснил Скорцени. – Группа поляков засела в здании, имеющем удивительно толстые стены. Никак не можем их оттуда выковырять. Не подскажете, что там было раньше?

Мостяцкий по обыкновению не ответил, он вообще редко отвечал Скорцени, впрочем, того это нисколько не смущало. Президент отошёл от окна и тяжело опустился в кресло. Скорцени без церемоний занял соседнее.

– Так подскажете или нет? – спросил он ещё раз, потом махнул рукой: – Впрочем, неважно. Важно, что завтра там не будет ничего: ни здания, ни его защитников. К вечеру подвезут тяжёлую артиллерию, и тогда…

Болезненная гримаса, исказившая лицо Мостяцкого, вызвала у Скорцени улыбку.

– Знаете, – доверительно наклонился он к президенту, – мы бы сровняли этот дом с землёй ещё вчера, если бы применили авиацию. Но наши русские друзья попросили фюрера ограничить бомбардировки польских городов. Судите сами, разве могли мы отказать в столь незначительной просьбе нашим главным торговым партнёрам?

* * *

Полученный из Берлина приказ Скорцени не нравился, а уж доставивший его мальчишка-унтерштурмфюрер просто бесил. Лощёный выскочка то и дело демонстративно поглядывал на стоящие в углу кабинета огромные напольные часы в роскошном деревянном футляре. Намекал, гадёныш, на медлительность Скорцени в части срочности исполнения приказа фюрера. Подпись Гитлера под приказом немедленно доставить Мостяцкого в Берлин, правда, не стояла, но и та, которая была, сомнений, что приказ исходил именно от Гитлера, не вызывала. Однако задержку следовало объяснить, и Скорцени заставил себя непринуждённо улыбнуться.

– Эти славяне такие копуши, – доверительно сообщил он унтерштурмфюреру. – вот и мой подопечный никак не может собраться…

– Так поторопите его, – ледяным тоном предложил юный хлыщ.

– Я так и сделаю, – сподобился ещё на одну улыбку Скорцени, отдал короткий приказ стоящему у двери навытяжку шарфюреру, и тот, щёлкнув каблуками, покинул кабинет. – А пока мы ждём, – вновь улыбнулся Скорцени берлинскому гостю, – могу я вам предложить стакан лимонада, или предпочитаете чего-нибудь покрепче?

– Я предпочитаю то же, что и фюрер, – гордо вскинув голову, доложил унтерштурмфюрер, – простую воду!

Выпустив про себя в его адрес очередь нецензурной брани, Скорцени понимающе кивнул и потянулся к графину с водой.

В кабинет вошёл дежурный офицер и стал нашёптывать Скорцени что-то на ухо, тому ради такого дела пришлось изрядно согнуться. Унтерштурмфюрер окинул их равнодушным взглядом и вновь посмотрел на часы. Скорцени распрямился. Теперь он точно знал, что именно ему не понравилось в приказе. Не содержащееся в нём распоряжение срочно переправить Мостяцкого из Варшавы в столицу Рейха. В конце концов, это совсем не его головная боль. А вот то, как – вернее, кем – доставлен приказ – это вызывало вполне определённый дискомфорт.

Скорцени смотрел на унтерштурмфюрера теперь без улыбки.

– Мне доложили, – сказал он, – что для сопровождения важного пленника из Берлина был отправлен самолёт со штандартенфюрером Айсманом на борту. Почему в таком случае приказ доставили вы, и где теперь Айсман?

Вся напыщенность с лица унтерштурмфюрера слетела разом, и он улыбнулся такой открытой, такой обезоруживающей улыбкой, какой Скорцени до сей поры ни у кого видеть, пожалуй, не приходилось.

– По пути из Берлина, – продолжая улыбаться, сказал молодой офицер, – самолёт изрядно трясло, и у старика на этой почве разыгрался старый недуг. Он теперь не то, что ходить, встать с места не может, сидит и охает.

Подобная фамильярность при упоминании старшего по званию должна была, казалось, ещё больше насторожить Скорцени, но как раз это его и успокоило. Оберштурмфюрер прекрасно знал, что Айсмана в управлении все кличут за глаза «Стариком», и у него застарелый радикулит.

Через час Мостяцкий под усиленной охраной был доставлен на аэродром, где его ожидал транспортный «Юнкерс» с работающими двигателями. В последний миг на Скорцени вновь накатили сомнения. Он жестом остановил группу эсэсовцев, конвоирующих Мостяцкого к трапу. Унтерштурмфюрер посмотрел на него удивлённо, но без тени испуга или напряжённости на лице.

– Что-то не так, господин оберштурмфюрер? – поинтересовался он.

– Я хочу первым подняться на борт, – злясь и на себя, и на молокососа унтерштурмфюрера, заявил Скорцени.

Во взгляде молодого офицера появилось понимание и, как показалось Скорцени, насмешка.

– Разумеется, господин оберштурмфюрер, – вежливо согласился он. – Но только для того, чтобы взглянуть на господина штандартенфюрера, нет необходимости подниматься на борт. Вон он, смотрит на вас в иллюминатор.

Скорцени присмотрелся и действительно увидел за стеклом хорошо знакомое лицо. Ему стало неловко. Отвернувшись от унтерштурмфюрера, он отдал приказ заводить Мостяцкого в самолёт.

Попрощавшись со своими бойцами, которых в Берлин никто не приглашал, Скорцени вошёл в самолёт. Сразу убрали трап, и самолёт стал выруливать на взлётную полосу. Скорцени опустился в кресло, посмотрел на сидящего рядом бледного Айсмана, хотел что-то спросить, но не успел. Почувствовав укол, дёрнулся было, но тут же обмяк.

* * *

– Это не лезет ни в какие ворота! Слышите, Гейдрих, ни в какие! – Гитлер тряс кулачками и брызгал слюной прямо в лицо руководителю РСХА, а тот не имел возможности утереться (об остальном, типа возразить, и речи не шло).

Но не праведный гнев фюрера наводил на Гейдриха смертную тоску – проплюётся и успокоится! – а то, что показательная порка проходила в присутствии главы абвера адмирала Канариса, который (думается, совсем не случайно) оказался в кабинете Гитлера в одно с ним время.

– Объяснений, Гейдрих, я требую объяснений! – выкрикнул Гитлер, и замолк, буравя шефа имперской безопасности пресловутым гипнотическим взглядом.

Гейдрих в силу гипноза не верил, а зря. Ему бы подыграть фюреру, прикинуться, что он подавлен источаемой через глаза могучей волей фюрера, на крайняк уснуть прямо стоя – а что? могло и сработать! Но он пустился в пространные объяснения, вся суть которых сводилась к банальному: ничего пока толком не знаю – но узнаю обязательно – и тогда доложу во всех подробностях.

Гитлеру это блеяние быстро наскучило, он пренебрежительным жестом приказал Гейдриху замолчать и перешёл к скромно стоящему в сторонке Канарису.

– Может, господину адмиралу есть что поведать? – насмешливо – злость куда-то улетучилась – спросил вождь нации.

Гейдрих, воспользовавшись тем, что взгляд Гитлера больше не буравит ему мозг, позволил себе мстительно улыбнуться. Сейчас Канарис облажается так же, как только что облажался он, и паритет между абвером и СД (как минимум в этой комнате) будет восстановлен!

Увы! Первые же слова руководителя военной разведки согнали улыбку с его лица, а последующие вовсе повергли в уныние, гораздо большее, чем от выволочки, которую устроил ему Гитлер.

– Мой фюрер! – сказал адмирал: – Ставлю вас в известность, что самолёт, которым Мостяцкого вывезли из Варшавы и который несколько часов назад пропал над территорией Польши, в настоящий момент находится на военном аэродроме близ Данцига.

– У вас имеются точные данные или всего лишь предположения? – нарушая субординацию, воскликнул уязвлённый Гейдрих.

Гитлер зыркнул на него бешеным глазом, но от замечаний иного рода воздержался, упёршись взглядом теперь в Канариса. Тому ничего не оставалось делать, как дать ответ на вопрос своего извечного врага, правда, избрав адресатом фюрера.

– Сведения точны, мой фюрер! Буквально перед началом совещания мне стало известно содержание донесения от нашего агента в Данциге: он видел самолёт собственными глазами!

Гейдрих с досады закусил губу. В очередной раз абвер обскакал СД. Слова Гитлера завершили разгром:

– Я вас больше не задерживаю, Гейдрих! Идите, поскольку для дальнейшего разговора вы бесполезны!

Гейдриху пришлось собрать все силы, чтобы исполнить положенный ритуал. Он вытянулся в строевую стойку, одновременно вскидывая руку в нацистском приветствии. Потом чётко повернулся и направился к двери, спиной чувствуя насмешливый взгляд Канариса.

Глава РСХА ошибался. Канарис был достаточно мудр, чтобы не злорадствовать по поводу локальной победы. Во взгляде, которым он проводил Гейдриха, не было сочувствия, но и злорадства тоже.

Меж тем Гитлер предложил адмиралу присесть, после чего задал вопрос:

– Готовы ли вы объяснить, что же всё-таки произошло?

– Не с такой точностью, как в ответе на вопрос о нахождении самолёта, но в общих чертах картина происшествия представляется мне достаточно ясной.

– Ну, так отвечайте, – нетерпеливо потребовал Гитлер, – кому это могло понадобиться?

– Либо англичанам, либо русским, – уверенно ответил Канарис. – Учитывая всё, что известно об инциденте на данный момент, я склоняюсь к версии о русских. Другой вопрос: какова цель?

– На это я могу ответить, – горько усмехнулся Гитлер. – Заполучив Мостяцкого, наши враги как минимум лишают акцию по захвату Польши даже той видимости легитимности, какую мы рассчитывали ей придать. Скажите, Канарис, – встрепенулся Гитлер, – ваши агенты в Данциге могут уничтожить Мостяцкого?

– Если таков будет ваш приказ, мой фюрер, они попытаются это сделать, – ответил Канарис. – Но, откровенно говоря, шансы на успех близки к нулю. Во-первых, Мостяцкого наверняка очень хорошо охраняют, во-вторых, осмелюсь утверждать: его уже нет в Данциге.

Гитлер на минуту погрузился в тягостное молчание, потом сказал:

– Хорошо, я вас понял, адмирал. Мы не станем рисковать жизнями ценных агентов, если это, по вашему мнению, безнадёжно. Одного не пойму: как Скорцени мог так опростоволоситься? Почему он легко попался на уловку русских, зачем посадил пленника и сам сел в их самолёт?

– Нисколько не оправдывая действий оберштурфюрера Скорцени, мой фюрер, считаю своим долгом напомнить: самолёт за Мостяцким действительно прибыл из Берлина.

– Как?! – изумился Гитлер. – Вы хотите сказать, что это наш самолёт? Однако в докладе Гейдриха об этом ничего не сказано.

– Видимо, группенфюрер просто не успел доложить, что самолёт со штандартенфюрером СС Айсманом поднялся в воздух с одного из Берлинских аэродромов, подконтрольных СС, – пояснил Канарис.

– Час от часу не легче! – воскликнул Гитлер (что по-немецки прозвучало примерно как «es kommt immer bunter!»). – Мало того, что самолёт, как выясняется, наш, в нем ещё находился Айсман и, верно, с подлинным приказом?

– Трудно сказать… – уклонился от прямого ответа Канарис. Но Гитлера его ответ, казалось, вовсе не заботил. Фюрер всех немцев скорбно качал головой:

– Бедный Скорцени, он, как и я, стал жертвой предательства…

Лицо Гитлера исказила злобная гримаса.

– Выходит, Айсман предатель?! – вскричал он, и посмотрел на Канариса. Тому невольно пришлось отвечать:

– Не могу утверждать, мой фюрер. Пока всё против него.

– Надеюсь, семья изменника арестована?

Гитлер опять посмотрел на Канариса, и тому пришлось вновь уворачиваться от прямого ответа:

– Об этом лучше спросить группенфюрера Гейдриха, мой фюрер!

– Да! – воскликнул Гитлер, – Гейдрих. За всё ответит Гейдрих!

Тут во взгляде фюрера что-то стало меняться.

– Но раз самолёт наш, – сказал он, – то что он делает в Данциге? Дело попахивает захватом. Надо немедленно требовать объяснений от русских!

Опоздали, неуважаемый Адольф Алоисович. Раньше следовало спохватиться, по части требований. А так сидит теперь в своём служебном кабинете глава внешнеполитического ведомства Германии Ульрих Фридрих Вильхельм Иоахим фон Риббентроп, а перед ним на столе союзная нота. А в этой ноте Москва возмущается по поводу несанкционированного пересечения воздушного пространства подмандатной Союзу территории, и извещает германское руководство, что борт-нарушитель силами ПВО Западной группы войск принудительно посажен на аэродроме близ города Данцига.

С этим Риббентроп и прибыл к Гитлеру, как раз в тот момент, когда тот собирался отпустить Канариса. Жестом приказав адмиралу задержаться, фюрер велел Риббентропу изложить цель незапланированного визита. Выслушав сообщение о союзной ноте, Гитлер какое-то время нервно расхаживал между застывшими Риббентропом и Канарисом, потом обратился к дипломату:

– И что дальше?

– Как только будут улажены все положенные в подобном случае формальности, самолёт обещают вернуть вместе с экипажем, и всем, что находилось на борту в момент задержания, – ответил Риббентроп, надеясь на то, что вопрос фюрера понят им правильно.

Теперь Гитлер обратился к разведчику:

– Такое, по-вашему, возможно?

– Думаю, да, мой фюрер, – ответил Канарис: – Только, – добавил «старый лис», – на борту, кроме экипажа, наверняка никого не будет.

Так и случилось. Когда самолёт приземлился, особисты Гейдриха сразу взяли лётчиков в оборот, и вот что узнали…

Дежурный экипаж коротал время за карточной игрой, когда поступил приказ срочно готовить самолёт к вылету. Только-только прогрели моторы, как на лётное поле въехал автомобиль с эсэсовскими номерами. Поднявшийся на борт седовласый господин в чине штандартенфюрера СС приказал немедленно лететь в Варшаву. Получив подтверждение с земли, командир экипажа стал выруливать на стартовую позицию…

В этом месте лётчиков прервали.

«Поднявшийся на борт штандартенфюрер был один?» – спросил следователь. Последовал ответ: «Нет, его сопровождали четверо чинов СС». На вопрос: «Не показалось ли вам, что полковник выглядит или ведёт себя как-то странно?» был получен ответ: «Да, показалось» – «Тем не менее, вы взлетели?» – «Таков был приказ!»

Ordnung ist ordnung (порядок есть порядок). Приказ – это порядок, а «показалось» – это лирика, к порядку отношения не имеющая. Против этого следователям возразить было нечего, и они предложили лётчиками продолжить показания.

До Варшавы долетели без происшествий. На земле борт покинул только один эсэсовец, остальные, в том числе и полковник, остались в пассажирском отсеке. Было приказано дозаправить самолёт и быть готовыми взлететь в любую минуту. Потому приходилось периодически прогревать моторы. Через два часа к самолёту подъехало несколько машин. На борт завели какого-то штатского. С ним поднялись прежний эсэсовец, и другой, высокий. Тут же последовал приказ взлетать. Вскоре после взлёта в кабину пилотов зашёл один из эсэсовцев и, угрожая применить оружие, приказал изменить курс и лететь в Данциг. После приземления все пассажиры покинули борт до прибытия представителей властей.

– Что дало русским право заявить об отсутствии на борту в момент досмотра самолёта каких-либо пассажиров, – заключил Гейдрих, выслушав доклад следователя. – Без выдумки, конечно, но и не придерёшься. С самолётом ясно. Кто отдал приказ на вылет, выяснили?

– Приказ в диспетчерскую аэропорта поступил из здания РСХА, – доложил следователь, – из кабинета штандартенфюрера Айсмана!

– Айсман, – покачал головой Гейдрих, – какой горький и показательный урок для всех нас!

– Да, – поддакнул следователь, – мы все возмущены и обескуражены его предательством!

Гейдрих посмотрел на подчинённого с интересом:

– Так вы полагаете, что Айсман был агентом вражеской разведки?

– Так точно! – вытянулся следователь.

– Расслабьтесь, дружище, – усмехнулся Гейдрих, – и не мелите чепухи. Айсман – агент! Как вам такое в голову могло прийти?

Вдоволь налюбовавшись видом обалдевшего от непонимания офицера, Гейдрих снизошёл до разъяснений:

– Я, в отличие от вас, хорошо знаю Айсмана. Он недалёкий человек и к тому же трус, качества, согласитесь, для разведчика неподходящие. Своей карьерой он обязан тому, что вовремя примкнул к движению. Этого хватило, чтобы получить чин и должность, но лишь в хозяйственном управлении. Ни к каким секретным материалам он допущен не был. Но право отдавать приказы и подписывать бумаги, касающиеся снабжения нашего ведомства, у него было. И, разумеется, он мог отдать приказ об отправке самолёта. Ах, как же ловко наши противники этим правом воспользовались! Нет, – вновь отрицательно помотал головой Гейдрих, – вражеским агентом Айсман не был. А вот предателем де-факто стал. И что в таком случае толкнуло его на путь измены, а? – Не дождавшись ответа от застывшего истуканом следователя, Гейдрих ответил сам: – Как ни странно – любовь. Своих жену и детей Айсман любил больше жизни, и, как теперь выяснилось, ставил выше долга и любви к фюреру! Или вы считаете, что я неправ? – посмотрел Гейдрих на следователя.

– Нет, группенфюрер, я как раз считаю, что правы вы, – разомкнул, наконец, губы следователь. – Тем более что семья Айсмана до сих пор не найдена.

– И вряд ли нам удастся её найти, – кивнул Гейдрих. – Эти парни – русские или англичане – сработали, надо отдать им должное, очень чётко. Нашли в нашей системе слабое звено, изучили все его возможности, выявили слабые стороны и очень ловко своими знаниями воспользовались! Думаю, семью Айсмана сначала похитили, а потом стали этим его шантажировать. Тряпка Айсман в обмен на гарантии безопасности для своих детей и жёнушки сначала провёл вражеского агента в здание РСХА… Кстати, удалось выяснить, по каким документам тот прошёл через КПП?

– Так точно! – ответил следователь. – В журнале регистрации значится «унтерштурмфюрер Клаус Игель».

– Из кабинета Айсмана этот Игель, который на деле какой-нибудь Смит или Петров, позвонил в аэропорт. Там же они подделали все необходимые для проведения акции документы – бланки с печатями и образцы подписей в распоряжении Айсмана имелись в достатке. Хотя авантюра, конечно, но ведь удалась! Интересно, где теперь Мостяцкий?

* * *

Президент Польши забился в кресло и, насупившись, слушал, что говорил Александрович. Помимо президента СССР, в кабинете находились Госсекретарь Жехорский и председатель ГКО Сталин. Битый час они по очереди пытались добиться согласия Мостяцкого на создание в приграничных районах Польши гуманитарной пятидесятикилометровой зоны. Но этот очевидный вроде бы шаг не находил у того ни одобрения, ни, казалось, понимания. Впрочем, причина такого поведения Мостяцкого легко объяснима. Прибыв в Москву, президент Польши первым делом навестил британское посольство, куда был срочно приглашён и посол Франции. Там, очевидно, и выработали ту линия поведения, которой Мостяцкий сейчас упорно придерживался. Выразив благодарность за своё чудесное спасение, Мостяцкий отказался поддержать план, предложенный союзным руководством. То, что вы предлагаете, панове, сказал он, не что иное, как «мягкая» форма оккупации польских земель. Пока наши вооружённые силы в состоянии оказывать захватчикам организованное сопротивление, я считаю такой шаг неоправданным и преждевременным! Другое дело, если СССР вступит в войну с Германией. Тогда польские границы для прохода союзных войск будут открыты незамедлительно.

Самое противное, думал Жехорский, слушая возражения польского президента, что основания поступать именно так у Мостяцкого имеются. Вступление Англии и Франции в войну действительно резко изменило ситуацию. Обещание новых союзников в ближайшее время атаковать западные границы Германии делало положение сражающихся польских армий менее отчаянным. Даже если обещанное наступление английского экспедиционного корпуса, прибытие которого на континент ожидается со дня на день, и французский войск не окажется масштабным, в чём убеждал Мостяцкого Сталин, всё равно немцы будут вынуждены перебросить часть войск из Польши к своим западным границам, и тогда появится робкая надежда на более-менее длительный срок стабилизировать линию фронта. Пусть даже мнение польских военных на сей счёт не столь оптимистично. Васич, который теперь находится в Бресте и держит постоянную связь с генералом Холлером, говорил по телефону об опасениях Холлера, что занимающиеся сейчас перегруппировкой войск немцы вот-вот могут ударить по его войскам одновременно в нескольких местах, и тогда трагедии, скорее всего, не избежать. На вопрос Жехорского «А чего он тогда не объяснит это Мостяцкому?» Васич горько ответил: «Холлер попытался, но получил приказ держаться до конца. И как солдат, он этот приказ выполнит. Боюсь, в буквальном смысле слова».

Все уже смирились с мыслью, что переговоры, по крайней мере, на сегодня, надо заканчивать, когда в кабинет доставили разом две депеши: одну для президента СССР, другую для его польского коллеги. Мостяцкий и Александрович прочли бумаги почти разом и так же синхронно побледнели. В обоих сообщениях говорилось об одном и том же: германские войска после массированной артподготовки атаковали польские позиции. Фронт прорван одновременно в нескольких местах, польская армия на грани катастрофы.

– Вы и теперь не станете это подписывать?! – воскликнул Александрович, тряся в воздухе договором.

Мостяцкий поднялся с кресла.

– Мне необходимо проконсультировался, – пробормотал он. – Извините, панове, но мне надо идти…

Мостяцкий неуверенным шагом направился к двери, когда его догнал спокойный голос Сталина:

– Вы отдаёте себе отчёт, господин президент, что ещё немного, и всё для вас будет уже слишком поздно? Когда фронт окажется в непосредственной близости от наших границ, ваши отступающие войска могут попасть под обстрел нашей артиллерии, которая будет вынуждена открыть заградительный огонь.

Мостяцкий замер на месте. Медленно обернулся и обвёл взглядом недавних собеседников, словно пытался прочесть у них на лицах, что слова Сталина ему всего лишь послышались. Но нет, лица Сталина, Александровича и Жехорского были суровы, как суров сейчас к несчастной Польше весь мир. Вздрогнув от осознания безысходности, Мостяцкий вернулся к столу и скрепил подписью документ.

Когда за польским президентом закрылась дверь, Александрович строго взглянул на Сталина.

– Ответь, Иосиф, – потребовал президент, – о каком таком заградительном огне ты говорил?

Сталин, набивавший табаком трубку, отвлёкся от занятия и лукаво улыбнулся:

– А ты спроси об этом у Миши, он, похоже, обо всём догадался. Мои слова вовсе не означали, что за ними обязательно последуют реальные действия. Они были предназначены исключительно для ушей Мостяцкого, чтобы побудить его принять нужное решение.

– То есть никаких приказов на этот счёт у войск, расположенных на польской границе, нет? – уточнил, успокаиваясь, Александрович.

– Разумеется, нет, – подтвердил Сталин. – Войскам отдан приказ действовать по обстоятельствам.

…………………………………………………………….

Сообщение ТАСС. Сегодня в Берлине от имени СССР руководству Германии вручена нота, в которой говорится о достигнутом между СССР и Польшей соглашении об отводе польских армий на территорию СССР для их последующего разоружения. В целях обеспечения данного соглашения, а также для беспрепятственного прохода польского населения, пожелавшего покинуть территории, которым угрожает оккупация, будет создана гуманитарная пятидесятикилометровая зона сроком на тридцать дней, для чего на территорию Польши временно вводятся союзные войска.

…………………………………………………………….

Гитлера союзная нота застала в резиденции. Фюрер стоял у дубового стола, застеленного штабными картами, в окружении генералов вермахта. Заслушав сообщение, Гитлер посуровел лицом и распорядился:

– Покажите на карте!

Штабные офицеры быстро прочертили демаркационную линию. Стрелки, обозначающие наступающие немецкие части, в некоторых местах её почти коснулись. Но не это испугало Гитлера. Навстречу этим стрелками от союзной границы из-под карандашей штабных офицеров потянулись другие стрелки, обозначающие стремительно приближающиеся союзные части.

– Немедленно, от моего имени, прикажите Манштейну внести коррективы в план наступления! – распорядился Гитлер. – Пусть продолжает безжалостно преследовать поляков, но только до этой линии. Дальше – ни шагу! А русским передайте: мы принимаем их план.

Следующую фразу Гитлер произнёс очень тихо, так что слышали её немногие:

– Сейчас главное – Европа! Время азиатов ещё не пришло…

* * *

Генерал Холлер и маршал Абрамов рядом стояли на берегу реки. Сзади был мост, а за ним высились укрепления Брестской крепости. По мосту шли последние польские части; поток гражданских лиц, пожелавших покинуть Польшу, иссяк ещё вчера. Холлер, не отрываясь, смотрел туда, где ещё не прогнулась под гусеницами немецких танков родная земля. Но ему казалось, что гул моторов он уже слышит. Абрамов сочувственно поглядывал на него и не торопил. Лишь когда последний солдат пересёк изображающую границу черту, сказал:

– Пора!

Холлер кивнул, повернулся, и твёрдым шагом ступил на мост. Спросил вышагивающего рядом Абрамова:

– Кому сдавать пистолет?

Вместо ответа Абрамов протянул генералу бумагу, пояснил:

– Право на ношение оружия на территории Союза.

Холлер сдержанно поблагодарил.

Где-то через час, стоя на бастионе, оба наблюдали, как к мосту подкатывают мотоциклы и машины. Перед мостом прощались немецкие и союзные офицеры из числа посредников. После сдержанных рукопожатий союзные офицеры направились по мосту на свой берег, немцы провожали их глазами. Потом германские солдаты воткнули в польскую землю флаг со свастикой. Холлер отвернулся и пошёл с бастиона.

Абрамов вёз Холлера в Москву в своём штабном вагоне. Литерный поезд шёл почти без остановок, и всё равно путешествие заняло больше суток. Спали мало. Говорили много. Было о чём…

– Конечно, – пьяно твердил рассупонившийся Холлер, – всё, что вы для нас сделали, очень благородно, почти по-рыцарски, аж слезу вышибает. Но что-то я вам не верю…

– Чему? – спросил сидящий так же без кителя и с расстёгнутым воротом рубашки Абрамов. – Чему ты не веришь? Тому, что в наше время можно прийти на помощь бывшему противнику? А вы на нашем месте разве поступили бы иначе?

– Почти наверняка, – мотнул головой Холлер. – Да какое там «почти». Точно стояли бы на берегу и смотрели, как вас крошат в капусту. Врагам вашим, может, и не помогли бы, но и вас определённо спасать не стали!

– Выходит, такие мы разные, – не нашёлся, что ещё ответить Абрамов.

– Да нет, – усмехнулся Холлер. – Просто вы хитрее. Что-то задумали. Вот только что? Не пойму…

– А я не пойму вас, – решил перейти в словесную контратаку Абрамов. – Вот ты мне ответь, если бы немцы не на вас напали, а, наоборот, предложили вам вместе напасть на нас, вы бы согласились?

– Так ведь и согласились, – ответил Холлер. – Ну, чего ты так на меня смотришь? Был такой план совместного нападения на Пруссию. Да тебе наверняка про то известно. Только я в тот план никогда не верил, и оказался, как видишь, прав.

– Молодец, – похвалил польского генерала Абрамов и тут же спросил: – Но коли ты такой молодец, чего же у нас помощи просить не стал до того, как вам по мордасам надавали?

– Такое невозможно, – ответил Холлер. – Ни тогда, ни теперь, никогда, пока Мостяцкий у власти.

– Так, может, вам его, того… – предложил Абрамов, – от власти-то отстранить? – На недоуменный взгляд Холлера пояснил: – Ведь теперь у Мостяцкого, кроме армии, под началом и нет никого.

Холлер погрозил Абрамову пальцем:

– Не надо толкать меня на измену. Jeszcze Polska nie zginęła!

– Ну, ну, – примирительно произнёс Абрамов, и добавил: – Только если ждать, пока окончательно сгинет, кому вы будете нужны?

* * *

По мере приближения Ежова, группа офицеров распадалась, и когда маршал оказался в шаговой доступности от Судоплатова, их беседе помешать уже никто не мог. Поблёскивая нулЁвыми погонами, новоиспечённый генерал-майор вытянулся навстречу пусть и не непосредственному, но всё одно весьма высокому начальству. «Уже и нацепить успел? – подивился Ежов, имея в виду погоны, и усмехнулся. – Хват!» Впрочем, усмешку он спрятал внутри себя, тогда как Судоплатов, несмотря на все усилия, прямо-таки светился, как… «Медный самовар!» Спасибо за подсказку, Николай Иванович! Ну да, можно сказать и так…

– Поздравляю, Павел Анатольевич, – сурово, будто и не поздравлял, а отчитывал, произнёс Ежов, – с блестяще проведённой операцией!

Генерал-майор такой холодности вовсе не удивился. «Чует кошка, чьё мясо съела! – испытывая мстительное удовлетворение, думал Ежов, пожимая Судоплатову руку. – Интересно, как оправдываться за своё паскудство будет?» Похоже – никак. Не собирался обер-диверсант ни в чём оправдываться, ограничился кратким «Спасибо!» и стоял, почтительно глазами на начальство лупая. От растерянности Ежов не сразу нашёл, что сказать, а когда нашёл – было поздно. Сзади раздался знакомый голос со знаменитым кавказским акцентом:

– Ви, я смотрю, посредством мысли общаетесь? Всегда завидовал такому умению…

Чего-чего, а подкрадываться незаметно товарищ Сталин умел. Ежов повернулся на голос и принял стойку «а-ля Судоплатов». Сталин спрятал усмешку в усах.

– Товарищ Судоплатов, – обратился он через плечо Ежова, – вы не будете возражать, если я ангажирую товарища Ежова, а вы поищете себе другого собеседника?

За спиной прозвучало: – Никак нет! – и тут же: – Разрешите идти?!

Сталин кивнул, проводил глазами отходящего Судоплатова (о чём Ежов, разумеется, мог только догадываться), после чего перевёл взгляд на Ежова:

– Повторюсь: я мыслями обмениваться не умею. Однако читать мысли мало-мало научился. Поэтому, если ты, конечно, не возражаешь, может, я тебе отвечу на вопросы, которые ты хотел задать Судоплатову?

– Не совсем понимаю, о чём речь, – ответил Ежов, – но тебя, Иосиф, всегда готов слушать со всем вниманием.

– Хорошо, – кивнул Сталин. – Тогда давай пройдёмся до моего кабинета?

Обставлен кабинет председателя ГКО СССР скромно, но кресла были всё ж таки мягкими. Ежов наслаждался отдыхом и тихо сожалел, что по разным соображениям не поставил у себя в кабинете такие же.

Сталин меж тем закончил раскуривать трубку, сделал пару затяжек, потом заговорил:

– Состав группы я утверждал лично. По кандидатуре твоего сына, понятно, вопросов было больше всего. В первую очередь, не слишком ли он молод и неопытен, чтобы участвовать в такой серьёзной акции? По части неопытности Судоплатов меня быстро убедил в обратном, тебе эти аргументы и самому хорошо известны, правда? – Ежов кивнул. – Оставалась молодость. И тут Судоплатов разом положил меня на лопатки, сказав: нам и нужен такой «зелёный» на вид офицер, чтобы вызывал меньше подозрений. Другого кандидата с такой подготовкой и безупречным немецким у меня нет. Это он так сказал, а я поверил и согласился. Я поступил неправильно?

Сталин ждал ответа, и Ежов замешкался лишь на пару секунд, за которые успел подумать: «Такие ребята есть, но про них Судоплатов мог и не знать. А Николка его ученик. Так что всё правильно!»

– Нет, Иосиф, ты поступил верно, – твёрдо сказал Ежов. – И не в том мой вопрос к Судоплатову: должен или не должен мой сын участвовать в операции, а в том, почему меня об этом не поставили в известность?

– Я посоветовал Судоплатову напрямую этого не делать, – пояснил Сталин.

– Напрямую? – удивился Ежов. – Это как?

– План операции в конечной инстанции утверждал ты. Однако списочный состав группы к плану приложен не был. Есть у вас такое негласное правило, верно?

– Верно, – подтвердил Ежов, – из соображения пущей безопасности.

– Вот, – улыбнулся Сталин. – Однако если бы ты потребовал, то список лёг перед тобой на стол, это ведь тоже верно?

– Верно, – кивнул Ежов, понимая, куда клонит Сталин.

– Но Судоплатов меня уверил, что ты этого не сделаешь, и оказался прав. А просто сообщить тебе о сыне я ему запретил.

– Почему?

Прежде чем ответить, Сталин сделал очередную затяжку:

– Хорошая вещь, трубка, помогает брать паузу как бы незаметно. Почему, спрашиваешь? Я ведь, как ты знаешь, тоже отец. Взял и просто поставил себя на твоё место. Ну, знал бы, и что? Всё одно ведь отправил бы, скажи, отправил?

– Отправил, – подтвердил Ежов.

– Ну, так, а я про что? И мучился бы потом до конца операции: страх за сына плюс ответственность перед женой, если, не дай бог, что не так… Вот я и решил взять эту заботу на себя.

«И что мне теперь делать? – думал Ежов. – Встать, подойти, пожать руку, проникновенно поблагодарить? А вот хрен тебе!»

– Ладно, проехали! – сказал Ежов, с сожалением покидая уютное кресло. – Скажи лучше, Иосиф, с наградами-то моему отпрыску не переборщили?

– Да нет, – пожал плечами Сталин, которого, похоже, чёрствость Ежова всё-таки задела. – Роль твоего сына в операции – ведущая. Так что и орден Боевого Красного Знамени, и внеочередное воинское звание – всё по заслугам!

«Ну и фиг с ним! – думал Ежов, покидая кабинет, про обиду Сталина. – Не такой я ему уж и большой друг, не то, что Шеф».

* * *

Обида ли стала тому причиной, но вручать награды по закрытому Указу поручили Ежову (Обычно Сталин любил это делать сам). Из тех, для кого участие в операции по освобождению президента Польши Николая Ежова-младшего явилось неожиданностью, на церемонии присутствовали два человека: Госсекретарь СССР Жехорский, который олицетворял верховную власть, и генерал-инспектор ГКО СССР генерал-лейтенант Абрамова, представляющая ведомство товарища Сталина.