Прочитайте онлайн Звезды против свастики. Часть 1 | 19-апрель-41

Читать книгу Звезды против свастики. Часть 1
4516+1090
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

19-апрель-41

В уютном кафе, расположенном недалеко от здания Главной военной прокуратуры, лейтенант юстиции Жехорская обедала, когда хоть и добротная, но довольно однообразная столовская еда набивала оскомину. Или когда её вызывал на встречу куратор от ГБ…

Эта встреча была необычна уже тем, что Анна-Мария впервые оказалась за одним столом с куратором. До сих пор, несмотря на то, что оба являлись завсегдатаями кафе, их встречи были коротки и для чужих глаз незаметны: в гардеробе, на лестнице, в дверях, в зале – всегда на ходу, обмен записками или парой коротких фраз.

Сегодня куратор подсел к столику, за которым уже обедала Анна-Мария:

– Не помешаю?

– Неа, – помотала головой Анна-Мария, даже не взглянув на задавшего риторический вопрос мужчину.

– Вам, видимо, тоже нравится здешняя кухня. – Анна-Мария видела только руки, которые брали столовые приборы, тщательно протирали их салфеткой и вновь клали на место. – Я часто вас здесь вижу.

Вот теперь Анна-Мария взгляд подняла, внимательно осмотрела сидящего напротив мужчину, словно пыталась что-то вспомнить, потом улыбнулась:

– Да, припоминаю, я вас тоже пару раз видела.

– Гораздо чаще, – произнёс мужчина.

– Возможно, – беззаботно пожала плечами Анна-Мария. – А насчёт здешней кухни, да, она мне нравится.

Разговор между двумя случайными сотрапезниками наладился, стал набирать силу, но то, ради чего он и был затеян, произошло лишь к концу обеда.

– Вы бывали в Кёнигсберге?

– Нет, – ответила Анна-Мария. – А вы, догадываюсь, бывали?

– Бывал, – довольно кивнул визави. – Очень интересный город. При случае рекомендую! Кстати, у меня сохранился проспект. Где же он… Вот! – мужчина достал из портфеля книжечку в мягкой обложке и протянул Анне-Марии. Та взяла, как бы с неохотой, скорее из вежливости, поблагодарила:

– Спасибо! Обязательно почитаю – вдруг и вправду пригодится!

Мужчина довольно улыбнулся, расплатился с официантом, вежливо попрощался и ушёл. Через пару минут встала из-за столика и Анна-Мария. Перед уходом посетила туалет. Запершись в кабинке, просмотрела буклет. Достала фотографию мужчины и записку. Внимательно изучила и то и другое, потом сожгла в унитазе и спустила воду.

У Анны-Марии накопилось несколько отгулов, их она и использовала для поездки в Кёнигсберг…

* * *

– Эта ночь для меня вне закона…

– Ты уверен, что цитируешь Высоцкого к месту? – вкрадчиво поинтересовался Жехорский.

– Совсем не уверен, – рассмеялся Ежов. – Кстати, ты не в курсе, он уже родился? С какого он года?

– Высоцкий? – уточнил Михаил. – Всяко старше нас с тобой. Так что в ТОМ времени он бы уже точно родился, а в ЭТОМ, честное слово, не знаю.

– Странный у нас разговор получается, тебе не кажется? – хохотнул Николай. – Ладно, общаемся по закрытой линии, а «писали» бы нас, назавтра в дурку бы свезли?

– Не свезли бы, – серьёзно ответил Жехорский. – Завтра всем будет не до этакой ерунды.

– Это точно, – подтвердил Ежов. – Всё-таки и в ЭТОМ мире мы от войны не ушли. В четыре утра попрут.

– Да, – согласился Михаил, – но ты ведь понимаешь, нам всяко в эту войну пришлось бы ввязаться. Хорошо, год другой, масштабы иные – не по всей западной границе нас фрицы атакуют, – да и мы готовы не в пример ТОМУ времени, а значит, и потери будут во много раз меньше.

– Но будут, – тихо сказал Ежов.

На это Жехорский ничего не ответил, посопел в трубку, потом спросил:

– Ты спать-то сегодня собираешься?

– Да вроде нет… – немного удивился неожиданному вопросу Николай.

– А вот это зря, – назидательно сказал Жехорский. – Я как минимум пару часов постараюсь вздремнуть, и тебе советую.

Добрым советом не грех и воспользоваться. Ежов вызвал адъютанта, приказал не будить до двух часов ночи, если не будет ничего срочного, и прилёг на диван прямо в кабинете.

Едва рука адъютанта коснулась плеча, Ежов открыл глаза.

– В приёмной генерал Захаров. Говорит, что у него срочное дело.

– Зови! – приказал Ежов, а сам направился в примыкающую к кабинету ванную комнату, лицо со сна ополоснуть. По дороге кинул взгляд на часы. Час ночи. Что ж, как и прописал «доктор» Жехорский, два часа он Морфею посвятил.

– Николай Иванович, у нас ЧП! – доложил Захаров.

– Умеешь ты, Трифон Игнатьевич, начальству угодить, – пробурчал Ежов. Потом взглянул на вытянувшееся лицо подчинённого, вспомнил, что чувством юмора того природа обделила, и коротко вздохнул: – Ладно, выкладывай, какая печаль приключилась?

– Помните, после моего доклада об организованной германской разведкой охоте на конструктора фон Брауна, обо всех происшествиях с сотрудниками института «Космической и ракетной техники» вы приказали докладывать вам лично, – начал Захаров.

От нехорошего предчувствия у Ежова засосало под ложечкой.

– Пропал самолёт, выполнявший регулярный пассажирский рейс Кёнигсберг-Петроград. Вскоре после вылета с самолётом была потеряна связь, а потом он не прибыл в пункт назначения. На борту среди прочих пассажиров находился руководитель КБ-2 ГИКиРТ Вернер фон Браун.

Новость действительно из ряда вон выходящая. За три часа до начала войны ему докладывают о пропаже ведущего конструктора, имеющего доступ к самым секретным военным разработкам!

– К поискам пропавшего самолёта приступили? – спросил Ежов.

– Сразу, как стало известно, что борт не прибыл к месту назначения.

– Почему не после того, как с самолётом была потеряна связь? Чего глаза опустил? Отвечать!

– Потеря связи – обычное явление, товарищ маршал, – глядя в стол, сказал Захаров, – Подумали, может, обойдётся…

– И потеряли больше часа времени! – жёстко сказал Ежов. – Такие «подумки» наказуемы, ты не находишь?

– Уже, товарищ маршал! – вскинул глаза Захаров.

– Что «уже»? – не понял Ежов.

– Я уже отдал распоряжение выявить виновных и наказать по всей строгости!

– Это ты правильно сделал, – одобрил Ежов. – О самолёте, как я понимаю, известий пока нет? Можешь не отвечать, по твоему виду всё понятно. На борту были наши люди?

– Так точно! Два сотрудника сопровождали рейс и один лично фон Брауна!

– Ну, хоть что-то, – слегка подобрел Ежов. – Сотрудники опытные, смогут действовать по обстоятельствам?

– Опытные. Смогут, – односложно ответил Захаров.

– Сейчас ночь, – кивнул на окно Ежов. – Поиски, небось, отложили до утра?

– Никак нет! Поисковые группы продолжают утюжить маршрут на всём протяжении при свете фонарей и автомобильных фар.

– Это правильно, – одобрил Ежов. – Сейчас каждая минута на вес золота. Как думаешь, пропажа самолёта – случайность?

– Я так не думаю, – ответил Захаров. – Дело в том, что на борту вместе с фон Брауном находился и Ханс Улссон…

– Этот германский агент? – перебил Ежов. – Тогда это точно не случайность! Идите, Трифон Игнатьевич, и найдите фон Брауна. К фашистам он попасть не должен! – Заметив, что Захаров медлит, спросил: – Что-то ещё?

– Да… Среди наших людей на борту самолёта была спецагент Анюта…

Вслух стонать Ежов всё-таки не стал, хотя прекрасно помнил, что позывной Анюта в ведомстве Захарова был у Анны-Марии Жехорской.

За час до начала войны донесения сыпались как из рога изобилия. Все спешили доложить о готовности. Но Захарова Ежов принял без очереди. По расстроенному виду генерала понял: хороших новостей нет.

– Выяснились новые обстоятельства, касающиеся пропавшего самолёта… – начал Захаров.

– Давай без прелюдий, – прервал его Ежов. – Докладывай только самую суть!

– Слушаюсь… Перед вылетом на самолёте была испорчена рация, навигационная аппаратура и повреждён топливопровод.

– Это могло привести к гибели самолёта? – ужаснулся Ежов.

– Нет. Самолёт должен был сбиться с курса, а потом у него мог отказать один из двигателей. Всё для того, чтобы вынудить лётчиков совершить вынужденную посадку в заданном квадрате. Что, по-видимому, и случилось.

– Что за квадрат, выяснили?

– Да… Вы позволите? – Захаров кивнул в сторону стены, часть которой была закрыта занавесом.

– Разумеется. – Ежов сам отдёрнул занавес, за которым скрывалась карта Союза и прилегающих территорий. Давай, показывай!

– Вот тут…

Следя за указкой в руке Захарова, Ежов не удержался от восклицания:

– Но ведь это совсем рядом с границей!

– Примерно в сорока – пятидесяти километрах, – подтвердил Захаров.

– И прямо на направлении возможного удара немцев. Всё ясно! Они хотят захватить Брауна!

– Несомненно, – кивнул Захаров. – Наши «друзья» из абвера задумали именно это. Непонятна пока во всём этом роль самого Брауна.

– Это мы выясним позже, когда вернём Брауна в Петроград живым. Вы поняли, генерал? Непременно живым! Ладно, это всё лирика, – остановил сам себя Ежов. – Давай займёмся делом. Набросаем план первичных мероприятий. Что у нас здесь? – Ежов указал на точку в квадрате, который очертил Захаров.

– Станция Узловая, – ответил тот.

– Свяжись с Генштабом, пусть отдадут распоряжение войскам, дислоцированным в этом районе, немедленно подключиться к поиску самолёта. И вообще. Все наши части, которые есть вблизи этого квадрата, необходимо подключить к поиску!

* * *

Командир спецназовцев принял крайний рапорт, повернулся к начальнику заставы:

– Товарищ старший лейтенант, вам пора!

Пограничник взял под козырёк, но исполнять команду не спешил, топчась на месте. Капитан прекрасно его понимал и не торопил. Пяток минут у них в запасе был.

Начальник заставы поёжился и не столько от пробравшегося под гимнастёрку холодка. Теперь в предутреннем сумраке строения заставы стали едва различимы. Но старший лейтенант помнил здесь каждую доску, каждый камень, потому что они прибиты и выложены его руками, его и его солдат, руками жён и детей комсостава. Дети… Всех загодя отправили подальше от границы, и они теперь отдыхали в лучших детских здравницах Союза. Два часа назад автобусы увезли жён. Теперь пришёл черёд мужчин.

Это было настолько противоестественно, что в голове помещаться никак не хотело. Когда-то он поклялся защищать этот рубеж пусть даже ценой собственной жизни, и клятве оставался верен даже сейчас, когда полученный приказ его, казалось, от неё освободил. Потому и не спешил старший лейтенант перекладывать ношу, которую давно привык считать своей, на чужие плечи.

– Может, никакого наступления не будет…

Старший лейтенант прекрасно понимал, что говорит ерунду, потому не придал словам вопросительной интонации. Понимал это и спецназовец: на пустой вопрос не ответил, просто дружески ткнул пограничника в плечо:

– Поспешай, старлей, теперь действительно пора!

Командир заставы сделал шаг, потом обернулся:

– Меня зовут Олесь, Олесь Гончар.

– Маргелов, Василий, – ответил капитан. – Бывай, Олесь, даст бог, свидимся!

* * *

«Идём на вынужденную посадку!» Сообщая эту новость пассажирам, стюардесса мужественно пыталась выглядеть невозмутимой, слова прозвучали чётко, хотя губы девушки заметно тряслись.

Заметив, как побледнел фон Браун, занимающий соседнее сидение Улссон, наклонившись к самому его уху, прошептал:

– Не стоит беспокоиться. Неисправность самолёта не столь велика. Экипаж справится.

– Откуда тебе известно? – Браун подозрительно покосился на соседа. – Или… это твоих рук дело?!

– Тише, – попросил Улссон. – Ты привлечёшь к нам ненужное внимание, а это преждевременно.

– Что значит «преждевременно»? – столь же нервозно, но уже значительно тише спросил Браун. – Не хочешь ли ты сказать, что в скором времени станет своевременно? Да? Я угадал? Нет, это точно твоих рук дело!

– Да успокойся ты, – продолжил урезонивать Брауна Улссон. – Моих рук дело… Как видишь, мои руки при мне, а те, которые это сделали, остались в Кёнигсберге и теперь, вероятно, сжимают винтовку…

Этот диалог не привлёк внимания других пассажиров, их в данный момент интересовала собственная безопасность. Но было одно исключение. Девушка, сидящая сзади Брауна и Улссона, вслушивалась в их разговор с большим вниманием, не упуская ни слова.

Тем временем самолёт соприкоснулся шасси с землёй и, подпрыгивая, покатил по какой-то не очень ровной поверхности, пока не остановился. По салону прокатился вздох облегчения. Кто-то прильнул к иллюминаторам, пытаясь рассмотреть, что за бортом, кто-то стал вставать с места.

Стюардесса, губы которой перестали дрожать, требовала от пассажиров не покидать места, пока их не пригласят к выходу.

Наконец двери открыли. Один из членов экипажа спрыгнул на землю, и вскоре выкидной трап прилёг к борту самолёта, всех пригласили на выход.

Очутившись на твёрдой почве, пассажиры первым делом осматривали то, на что они приземлились. Рассмотрев, реагировали примерно одинаково: женщины охали и ахали, мужчины качали головами. Молоденький лейтенант (на борту было несколько военных) аж фуражку на затылок сдвинул.

– Ни себе фига! – удивлённо-восторженно воскликнул он. – Дамы, пардон! Мы это что ж, на просёлочную дорогу сели?! Ай да пилоты! А ведь вполне могли гробануться!

– Ну что, – зло прошипел Браун стоящему рядом Улссону. – Ты и теперь будешь утверждать, что опасность была не столь велика?

– Так ведь сели же? – ответил тот, но было видно, что и ему стало не по себе. – Я считал, что в Союзе неплохие дороги, не автобаны, но всё же…

– Неплохие, – ответил Браун, – возле Москвы и Петрограда, ну, и ещё кое-где. А вот куда нас занесло по твоей милости…

– В Западную Белоруссию, – сказал Улссон. – Километрах в сорока должна быть граница…

– Что?! – воскликнул Браун и сразу перешёл опять на шёпот: – Какого черта мы здесь делаем?

– Сейчас около полуночи, – посмотрел на часы Улссон. – Ровно в четыре часа наши части атакуют союзную границу как раз в этом районе. Думаю, часам к десяти мы будем в расположении наших войск.

– Ради того, чтобы вывезти меня в Германию, вы решились на военную операцию? – изумился Браун. – Да вы с ума сошли?!

– Остынь, приятель, – усмехнулся Улссон. – Ты всего лишь побочная цель операции, основная – Пруссия. Пора вернуть её в материнское лоно!

– Ну да, конечно, – горько усмехнулся Браун, – эк меня занесло. А, кстати, разве я давал согласие на возвращение в Германию?

– Давал, не давал, какая теперь разница? – пожал плечами Улссон. – Раз ты меня не выдал гебистам, то, значит, не был против, вполне, на мой взгляд, достаточно.

– На твой взгляд? – презрительно прищурился Браун.

– Извини, – проглотил обиду Улссон, – ты совершенно прав. Мой взгляд тут совершенно ни при чём. Но такого же взгляда придерживается и мой шеф, адмирал Канарис, и… – Улссон сделал многозначительную паузу, – сам фюрер!

Браун поёжился, то ли от того, что при нём помянули Гитлера, то ли от утреннего холодка, шмыгнувшего за воротник – поди, пойми?

– А с чего ты решил, что нас не найдут до того, как здесь будут германские войска, и не отправят в тыл? – Голос Браун стал тусклым, похоже, он почти смирился со складывающимися против его воли обстоятельствами.

– Тому есть две причины, – поспешил закрепить намечающийся успех Улссон. – Во-первых, из-за несправных навигационных приборов самолёт приземлился далеко от тех мест, где его будут искать в первую очередь. А во-вторых, где-то неподалёку должна находиться наша диверсионная группа, загодя заброшенная на союзную территорию. Осталось подать условный сигнал, и вскоре она будет здесь.

– Какой сигнал, и кто его подаст? – полюбопытствовал Браун.

– Терпение, мой друг, – назидательно произнёс Улссон, – очень скоро ты получишь исчерпывающий ответ на оба интересующих тебя вопроса…

До темноты разобраться, где приземлился самолёт, так и не смогли. Решили отложить этот вопрос до рассвета, а пока заняться ужином и ночлегом. Ночь выдалась тёплая, и под этим предлогом многие отказались ночевать в салоне самолёта, предпочтя духоте свежий воздух, пусть и в ущерб комфорту. Стали разбиваться на кучки, на пары, таскали сено, выхватывая охапки из стоящих неподалёку стогов. Сено годилось и на постель, и на топливо для костров. Теперь вблизи самолёта их горело сразу несколько, небольших костерков.

Браун привык ложиться рано, потому от ужина отказался, завернулся в выданное стюардессой одеяло, повернулся спиной к огню, возле которого сидел Улссон, и задремал.

Разбудили его сразу несколько выкриков:

– Смотрите!

– Смотрите!

– Ракеты!

Браун высунул голову из-под одеяла. В небе догорали три сигнальные ракеты: две красные и зелёная. Улссон у костра не наблюдался. Через некоторое время со стороны, откуда взлетели ракеты, послышались пистолетные выстрелы: два подряд и через небольшой интервал ещё один. В импровизированном биваке это вызвало небольшой переполох. Сразу несколько человек с оружием в руках кинулись в сторону, где произошла стрельба, освещая путь светом ручных фонариков. А ещё через пару минут из темноты бесшумно возник Улссон. Быстро улёгся рядом с Брауном, предупредил:

– Если что, я находился тут всё время.

– Это и был ваш сигнал? – спросил Браун.

Улссон не ответил, отвернулся от Брауна и накрылся с головой одеялом.

Один из гебистов, что сопровождали самолёт, полулёжа на земле, держал в одной руке пистолет, а другой с помощью носового платка зажимал кровоточащую рану в боку. Навстречу выступившей из темноты фигуре направил ствол:

– Стой! Кто идёт?

– Ромашка!

Гебист облегчённо опустил руку с пистолетом. Этот пароль им с напарником дали перед вылетом, предупредив, что на борту есть свой человек. Фигура присела рядом. Девушка.

– Я – специальный агент Анюта, вы можете говорить? Что тут произошло?

– Говорить могу, – сдерживая стон, ответил гебист. – Когда взлетели ракеты, мы с напарником побежали глянуть, кто это балует? И напоролись на засаду. Первым выстрелом был убит напарник, я ответил, попал не попал, не знаю, но следующей пулей был ранен сам, а вражина, похоже, ушёл.

– Сейчас проверим. – Девушка нырнула в темноту, когда вернулась, подтвердила: – Ушёл. И следов крови нет. Видно, вы промахнулись.

– Жаль… – вздохнул гебист.

Анюта навела фонарик, чтобы осмотреть рану, но тут в отдалении послышался шум. К ним приближались сразу несколько человек.

– Извините, но никто, кроме вас, не должен знать, кто я такая, – произнесла девушка и исчезла в темноте.

Специальный агент Анюта, она же Анна-Мария Жехорская, сладко посапывала под одеялом, когда вернулась экспедиция, принеся на руках раненного гебиста и его менее удачливого напарника.

* * *

Выпущенные Улссоном сигнальные ракеты засекли одновременно на двух наблюдательных постах. Один НП, который смело можно назвать стационарным, был оборудован на высокой сосне, растущей внутри военной базы «Заячий остров», хотя можно сказать «растущей из военной базы «Заячий остров», поскольку база располагалась где-то на уровне корней деревьев. Наблюдатель, комфортно обосновавшийся на дощатом помосте, видел далеко, бдил, как устав велит, ракеты засек, расстояние и направление прикинул, после чего доложил о происшествии по команде и продолжил нести службу.

– Товарищ подполковник, старший лейтенант Гончар по вашему приказанию прибыл!

– Вижу, – кивнул начальник военной базы «Заячий остров» подполковник Шарабарин. – Личный состав заставы разместил, жён офицерских, нареканий нет?

– Никак нет! Вернее, так точно! Все размещены, накормлены и готовятся отойти ко сну!

– Ко сну – это хорошо. Хотя, сам понимаешь, спать сегодня долго не придётся.

– Понимаю, товарищ подполковник…

Шарабарин внимательно посмотрел на понурого офицера:

– О чём задумался, старшой? Если о том, что не ты врага на границе встретишь, так тому радоваться надо: целее будешь. И не смотри на меня так. Я дело говорю. Останьтесь вы на заставе, положили бы вас всех в первые полчаса, а так послужите ещё, и на своей же заставе. Её, правда, как пить дать, заново отстраивать придётся, но с этим ничего не поделаешь. Вижу, не согласен ты с моими словами, а зря. Те ребята, что вместо тебя первый бой примут, подготовлены, может, и не лучше твоих пограничников, но, как бы это объяснить… по-другому подготовлены, как раз для такого случая. Потому им и карты в руки. А мы с тобой сейчас другую карту рассматривать будем. Смотри сюда, старшой. Полчаса назад в этом квадрате, – подполковник обвёл тупым концом карандаша участок на карте, – наш наблюдатель засек сигнальные ракеты: две красные и одну зелёную. По оперативным данным, наших частей в данном квадрате нет. Строго говоря, там вообще никого не должно быть. В этих местах находятся дальние покосы одного из сельскохозяйственных кооперативов, но мирное население, как тебе известно, отсюда экстренно эвакуируется, да и набор цветов скорее напоминает сигнал, чем случайный выстрел. Так что надо проверить, кто это там в канун войны в небо ракетами швыряется. Потому, товарищ старший лейтенант, слушай боевой приказ. Назначаю тебя командиром конной группы, в состав которой войдут твои пограничники – отберёшь десяток самых лучших – и тройка бойцов из моего резерва. Все из местных, будут заместо проводников. Наведаешься в тот квадрат, выяснишь что и как. Задача ясна?

– Так точно! Разрешите выполнять!

– Не разрешаю. – Шарабарин наслаждался растерянностью Гончара. – Прыткий ты больно, старший лейтенант. Нет, чтобы поинтересоваться: когда выступать, а то сразу «разрешите выполнять!»

– Я думал, что всё тут ясно, – пожал плечами Гончар, – выступать немедленно, тем более война вот-вот начнётся.

– Ну, во-первых, не «вот-вот», а в четыре часа утра, то есть через два часа десять минут. В темноте по местным лесам конному пробираться трудно, придётся до свитанка вести лошадей в поводу. К чему такие муки? Выступишь с рассветом, считай, одновременно с немцами, или даже чуть раньше, небо нынче вроде ясное. Сразу на рысях, всяко в тех местах раньше немца будете. А вот теперь ступай!

Второй НП, с которого засекли ракеты, выпущенные Улссоном, располагался также на сосне, километрах в десяти на северо-северо-запад от военной базы «Заячий остров», и никак особо оборудован не был. Наблюдатель просто сидел на толстой ветке и сканировал нужное направление с помощью бинокля. Увидев ракеты, быстро спустился на землю.

Кроме наблюдателя, из состава разведывательно-диверсионной группы Абвер-Восток бодрствовали ещё двое дозорных, остальные отдыхали. Наблюдатель легонько дотронулся до плеча командира, тот сразу открыл глаза.

– Ракеты, господин гауптман, – доложил наблюдатель.

Офицер быстро накрыл себя и наблюдателя плащ-палаткой, включил фонарик, достал карту, приказал: – Показывай!

– Вот здесь, господин гауптман!

Командир разведгруппы недовольно поморщился.

– Километров пятнадцать. Я рассчитывал, что они сядут немного ближе. Ещё это чёртово болото на пути… Но делать нечего. Фельдфебель, поднимайте людей!

Через пару минут строй из десяти диверсантов замер перед командиром. Все облачены в союзную форму.

– Приступаем к выполнению основного задания, – сказал гауптман. – С этой минуты все разговоры ведутся только на русском языке!

На русском языке велись разговоры и в конной группе старшего лейтенанта Гончара. Разве что проводники добавляли в неё белорусского колорита. Говорили, правда, мало. В основном насупленно молчали. Пограничники то и дело поглядывали в сторону, где уже час полыхала граница. В числе прочих там горела и их родная застава.

Конная группа хотя и вышла позже немецких диверсантов, двигалась гораздо быстрее, но всё же к месту аварийной посадки борта Кёнигсберг-Петроград пришла второй…

* * *

Вот что значит военная косточка!

Подполковник юстиции Васильков происходил из семьи потомственных военных. Когда пришла пора поступать в военное училище, судьба поставила подножку. У спортсмена и отличника Кости Василькова медкомиссия выявила плоскостопие. «Трагедию» тяжело переживала вся семья. Хотя мама Кости в глубине души была даже рада. Дочь и жена офицера она уже положила судьбу одного сына на алтарь семейной традиции (старший брат Кости тогда учился в военном училище). Видеть хотя бы одного мужчину в семье без погон на плечах было её тайной мечтой. Сначала она возлагала надежду на зятя, но послушная воле отца дочь вышла замуж за офицера. И вот теперь судьба дала ей, прямо скажем, неожиданный шанс. Впрочем, её тихое счастье было недолгим, ровно те пять лет, что Костя учился в МГУ на юридическом факультете. Потом всё стало на свои места. При содействии влиятельных приятелей отца Костя поступил на службу в военную прокуратуру, и штатский костюм стал надевать не чаще отца и брата.

В Кёнигсберге Васильков находился в служебной командировке. В отличие от вальяжного Петрограда, столица Пруссии жила предчувствием скорой войны. Для Василькова это выражалось хотя бы в том, что по вечерам город почти вымирал – и это при отсутствии комендантского часа!

В отличие от большинства коллег, командировки Васильков любил. А ведь был он человек семейный. Ага, скажете вы, видать, этот прокурорский большой любитель гулять «налево», отсюда его нездоровое увлечение командировками? Мимо, господа-товарищи, мимо. Просто подполковник юстиции Васильков был, как бы точнее выразиться, завзятый службист, что ли. Связями на стороне откровенно брезговал, к семье (жене и двум дочкам) относился ровно, а вот работу боготворил. Командировки добавляли к предмету его обожания новые краски и ощущения. Странный, короче, тип, таково о нём моё мнение.

Редкие минуты, когда он находился вне службы и которые приходились исключительно на вечер, странный тип Васильков любил посвящать пешим прогулкам по городам пребывания, с одинаковым любопытством глазея как на урбанистические изыски, так и градостроительные ляпы. В Кёнигсберге Васильков был впервые и, казалось, свезло ему невероятно – я имею в виду почти полное отсутствие в вечернее время горожан на улицах. Действительно, никто у тебя под ногами не путается, ничего от любопытного взора не загораживает – гуляй, любуйся!

И так бы оно и было, кабы не патрули: милицейские и военные, их, в отличие от граждан, по вечерам на улицах Кёнигсберга попадалось предостаточно. Как-то раз, устав дёргать служебное удостоверение из кармана, чтобы предъявить корочки очередному патрулю, Васильков вопреки обыкновению решил скоротать время в кабачке, что вывеской под старину заманивал посетителей в полуподвал старинного особняка.

«Вот зашёл так зашёл! – изумился Васильков, спускаясь по винтовой лестнице в зал. – Не кабак, а филиал буфета Дома офицеров. Одни погоны кругом, и почти нет штатских».

За столиками места не нашлось, пришлось довольствоваться вертлявым стулом у барной стойки. Заказал что-то горячительное, чем-то непонятным закусил, расплатился и ушёл, решив, что лучше подольше почитает перед сном. Вот такой он есть, этот Васильков.

Утром, прибыв на службу по месту командировки, Васильков был поставлен в известность, что, оказывается, он уже с 6-00 находится в состоянии повышенной боевой готовности. В числе прочих военнослужащих, разумеется. Сие могло означать только одно: война стоит на пороге.

После обеда Васильков зашёл отметить командировку. Возвращая проштампованное удостоверении, майор из кадров порекомендовал спуститься в подвал и получить у коменданта запасные обоймы к табельному пистолету.

Теперь, глядя на дальние пожары там, у границы, Васильков помянул майора добрым словом.

Если во время вынужденной посадки Васильков, как и всякий нормальный человек, испытывал неприятные ощущения, но не опасения – всякое бывает! – то вскоре после приземления к нему пришло понимание: что-то здесь не так! Масла в огонь подлили пилоты аварийного самолёта, которые после того, как Васильков предъявил удостоверение работника прокуратуры, охотно перед ним исповедовались. Вышедшая из строя рация, а следом и отказ одного из двигателей наводили на мысль о предумышленной диверсии. История с сигнальными ракетами и последовавшей перестрелкой в этой мысли его лишь утвердила. Рейс сопровождали сразу два сотрудника КГБ, зачем? Выживший гебист от прямого ответа ушёл, а давить на него Васильков права не имел.

Оставалось довольствоваться догадками. Скорее всего, на борту имеется ценный груз, или ценный пассажир, а может и то и другое вместе. Как это проверить? Пилоты, даже если и в курсе, на такой вопрос точно не ответят, и копаться в грузовом отсеке не разрешат. Что касается пассажиров, то их вместе с ним семнадцать человек (рейс выполнялся с недобором): три женщины, остальные мужчины, из которых пятеро военных. Кто из них? А какая, собственно, разница? Сейчас надо думать о другом. Их наверняка ищут. Пилоты утверждают, что от курса практически не отклонились. Значит, найдут скоро. Но только кто? Свои или те, кто организовал диверсию? Этих неизвестных Васильков без раздумий причислил к чужим. В этой ситуации следует проявить бдительность. Сколько у них стволов? Три у пилотов, два у сопровождавших самолёт гебистов – оба теперь у выжившего, пять у офицеров. Итого: десять. Есть ли оружие у гражданских? Поди, проверь. А что? Может, ссылаясь на историю с ракетами, провести опрос, а потом и обыск? Нет, не годится. Попахивает превышением власти. Тем более что никто его тут командовать не уполномочивал, он сам собирается узурпировать власть, как старший по званию. Впрочем, это как раз и оправданно и законно!

Васильков собрал офицеров, пригласил пилотов. Совет провели около раненого гебиста, чтобы тоже был в курсе. Договорились о бдительности и распределили ночные дежурства. Васильков взял себе время с четырёх утра – самый сон. Но разбудил его не дежурный. Васильков проснулся от того, что под ним дрогнула земля. Подполковник открыл глаза. Дежурный стоял рядом, видимо, шёл будить, но не дошёл, стоял и смотрел в ту сторону, где вчера село солнце.

Васильков приподнялся, чтобы посмотреть: что он там такого узрел? Увидел и тут же вскочил на ноги. На западе полыхали зарницы. Но вместе с дрожью земли и долетевшим до ушей отдалённым гулом было понятно: это не природное явление, это артобстрел. Кто-то из штатских тоже проснулся, стали задавать вопросы. Васильков поспешил всех успокоить басней про зарницы. После того, как штатские утихли, быстро собрал военный совет.

– Вот что, товарищи! Не мне вам объяснять, что творится на западе. Вполне очевидно, что это враг атакует наши границы. А если там сухопутная граница, то сели мы не в Прибалтике, как считали, а Белоруссии! Видимо, – Васильков посмотрел на пилотов, – вы всё-таки сбились с курса. Вернее, вас с него сбили. Этим, кстати, объясняется и тот факт, что нас до сих пор не обнаружили ни самолёты, ни поисковые отряды. Скажу больше: вполне вероятно, что враг может нас найти раньше, чем придёт помощь! Прошу это учесть, и также помнить о том, что враг может нарядиться в нашу форму!

– И как мы их, врагов, в этом случае отличим? – задал вопрос молоденький лейтенант.

– Как-нибудь да отличим, – ответил единственное, что пришло в голову, Васильков. – Главное – будьте бдительны, товарищи!

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться!

Васильков посмотрел на вытянувшегося перед ним командира экипажа:

– Обращайтесь!

– Где прикажете разместить пулемёт?

– Какой пулемёт? – изумлению Василькова не было предела.

– Ручной. Выдали перед вылетом. Зачем – не объяснили. Теперь, кажись, понятно.

– Так что ж вы раньше… – начал Васильков и осёкся: пустяшная получалась фраза и договаривать не стоит. Решил спросить про другое: – Обращаться-то с пулемётом умеете?

– Да так… – замялся лётчик.

– Понятно… Товарищи офицеры! – окликнул Васильков расходившихся военных. Те сразу потянулись к нему.

– Нужен хороший пулемётчик, – пояснил Васильков.

* * *

Гауптман уже четверть часа наблюдал в бинокль за людьми возле самолёта. Его не беспокоили ни выставленные часовые, ни то, что импровизированный лагерь начал просыпаться. Он опасался засады. По-хорошему следовало отправить разведчиков, чтобы более тщательно обследовать местность вокруг самолёта, но время, время! Гауптман решительно приказал лежавшему рядом фельдфебелю: – Поднимайте людей, будем выходить из леса!

Глядя на приближающееся воинское подразделение, Васильков отдал приказ:

– Отведите гражданских за самолёт!

Наблюдая на ходу за приготовлениями русских, гауптман выругался (про себя, по-немецки), но с шага не сбился. С горсткой вооружённых одними пистолетами разношёрстных вояк его хорошо подготовленные спецназовцы справятся шутя.

– Стой, кто идёт! – крикнул стоявший впереди других офицер.

– Свои! – как можно беззаботнее ответил гауптман, продолжая идти на сближение с противником.

– Стой, стрелять буду! – крикнул офицер и навёл на него пистолет.

Гауптман остановился и поднял руку, давая команду остановиться своим людям.

– Товарищ подполковник! – обиженно крикнул он. – Разве ж это дело? Мы к вам на выручку спешим, а вы нас так неласково встречаете.

– Кто вы? – требовательно спросил подполковник.

– Я ж говорю, – с досадой в голосе пояснил гауптман, – комендантский взвод Брестской комендатуры, отправлены на ваши поиски!

– Где мы, а где Брест, – усомнился подполковник, – Что-то вы далеко забрались, товарищ капитан.

– Так мы полночи на машине проехали, и только совсем недавно, разбившись на группы, стали прочёсывать местность.

– А что там за война началась? – неожиданно спросил подполковник, показывая рукой на запад.

– Война? – изобразил удивление гауптман и повернул голову в направлении дальнего пожара. – Ах, это… – как бы с облегчением произнёс он. – Так учения же начались, вы разве не в курсе?

– «Врёт, сволочь!» – возмутился старший лейтенант Гончар, который наблюдал за происходящим возле самолёта из кустов на опушке леса, куда совсем недавно прибыл вместе со своим конным отрядом. То, что подошедший к самолёту отряд – ряженый враг, у него сомнений больше не оставалось.

Хорошо, что к тому же выводу пришёл и подполковник. Он резко поднял руку, и все офицеры, что находились возле самолёта, попадали на землю, а из открытого люка крылатой машины хищно высунулся ствол пулемёта.

– Приказываю сложить оружие и поднять руки! – уже из травы приказал подполковник.

Гауптман застыл, заворожённо глядя на пулемёт. Наличие этого незамысловатого аппарата для истребления людей у экипажа самолёта в корне меняло дело. «Гранатой не достать, далековато!» – прикинул гауптман, тем не менее делая за спиной знак рукой «По команде – вперёд!», крикнул зло и обиженно: – Да вы там что, белены объелись? – и бросился в атаку.

Первые пистолетные пули, как он и надеялся, пролетели мимо. Обогнавший его диверсант сделал замах рукой и повалился, скошенный пулемётной очередью. Граната выпала у него из руки и отлетела чуть ли не под ноги гауптману. Тот резко оттолкнулся от земли, стараясь отпрыгнуть подальше, ещё в воздухе почувствовал, что шальная пуля его всё-таки достала, потом был взрыв и затмение сознания.

Как его людей атаковали вылетевшие из леса всадники, он уже не видел, как не видел мотоциклиста, который на большой скорости промелькнул на дальнем плане. Впрочем, мотоциклист остался незамеченным, кажется, и для других участников схватки…

* * *

Как и большинство спрятавшихся за самолётом, пассажиров Браун напряжённо следил за тем, как развиваются события по ту сторону фюзеляжа. Отчаянная попытка германских диверсантов (Браун быстро сообразил, кем были люди, атаковавшие их временный лагерь), пресечённая разящим пулемётным огнём, появление на поле боя русской конницы, довершившей разгром – и вот уже суперпупер засекреченный конструктор утвердился в мысли: поступление на службу в ведомство генерала Дорнберга откладывается на неопределённое время. И от этой мысли ему стало почему-то весело. Но всё опять испортил Улссон, про существование которого Браун на время забыл. Но нет, вот он, лежит рядом и зло шипит в ухо:

– Поторапливайтесь, Вернер! Пока все отвлечены зрелищем, нам самое время убраться отсюда подальше.

– Убраться? – повернул голову Браун. – Куда? Зачем?

– Я же сказал: подальше. Отсидимся в каком-нибудь укромном месте до подхода наших войск. А они будут здесь очень скоро, поверьте мне!

Вот ещё! Он даже не уверен, хочет ли, чтобы его везли в Берлин и далее по назначению, а уж бежать, стирая ноги – избави Боже! Все эти мысли, по-видимому, отразились на лице Брауна, на что Улссон тут же привёл последний аргумент: достал пистолет и больно ткнул стволом в бок инженера.

– Быстро!

«Выстрелит», – понял Браун и подчинился насилию.

Пригнувшись, они побежали прочь от самолёта, хотя могли это делать и в полный рост: на их побег никто не обратил внимания. За исключением спецагента Маруси, которая незамедлительно устремилась следом за беглецами.

– Пятеро пленных, включая командира группы, остальные диверсанты уничтожены. А с нашей стороны, не считая четверых раненых, никаких потерь! Неплохой итог, а, товарищ подполковник?

– Пожалуй, – согласился Васильков, с улыбкой глядя на довольную физиономию Гончара. – Главное, все пассажиры живы!

– Это да, – кивнул пограничник.

– Кстати, – напомнил Васильков, – вы так и не рассказали: как вы здесь оказались?

Гончар, не артачась, изложил вкратце и своими словами историю, которая нам уже известна, завершив повествование словами:

– Перед самым выходом из Петрограда пришла радиограмма о вашем самолёте, и о том, что немцы его тоже ищут.

– Не только ищут, – перебил Гончара Васильков, – но, как видите, и нашли.

– Да, – согласился Гончар. – Но ваша бдительность, и то, что мы вовремя подоспели, свели их временный успех к нулю. Однако, – огляделся пограничник, – где сопровождавшие самолёт представители органов?

Васильков кивнул в сторону лежащего неподалёку гебиста.

– Где девушка? – спросил его Гончар, когда оказался рядом, но тот лишь пожал плечами.

– Да вот тут она лежала, – показала рукой пожилая пассажирка, – а куда делась – не знаю…

– А вот тут были ещё двое мужчин, – сказал гражданин в шляпе, – теперь они тоже исчезли…

– Ясно! – Гончар быстро определил возможное направление побега. – Лукашенко, Янукович, Медведев, по коням!

Браун был неплохим спортсменом, но бегать привык по ровной поверхности.

– И как тебя угораздило?

Улссон склонился над побелевшим Брауном. С повреждённой ноги осторожно сняли ботинок, потом носок. Щиколотка на глазах распухала и наливалась багрянцем.

«Вряд ли это вывих, – подумал Улссон, – но попробовать стоит», – и дёрнул за ногу. Браун вскрикнул и потерял сознание. «Ладно, отсидимся здесь», – решил Улссон, но шум приближающейся погони потребовал принятия другого решения. «Извини, Вернер, но у меня приказ: если не нам, то никому!» Улссон навёл на лежащего без сознания инженера пистолет.

В нескольких метрах от них выскочила из засады спецагент Анюта, в её вытянутой руке была зажата авторучка. Улссон не успел перенаправить ствол, как почувствовал удар в плечо. Кисть самопроизвольно разжалась, и оружие упало на землю. Морщась от боли, Улссон потянулся к оружию здоровой рукой, но девушка в высоком прыжке нанесла ему удар ногой в голову и агент абвера отключился.

Анюта спрятала авторучку, подняла пистолет Улссона, и встала в киношную позу, держа поверженного врага на прицеле. Такой и увидели картинку подоспевшие пограничники…