Прочитайте онлайн Зверобой | Глава XXIV

Читать книгу Зверобой
4612+6138
  • Автор:
  • Перевёл: Теодор Соломонович Гриц
  • Язык: ru

Глава XXIV

Мед часто переходит в желчь, сияние И радость — в тьму и горькое страданье, В позор открытый — тайна наслажденья, В невольный пост — обжорства скрытый пир, Надутый титул — в рубище из дыр, А сладость речи — в горькое смущенье. Шекспир. «Похищение Лукреции»

Юдифь с лихорадочным нетерпением поджидала на платформе возвращения Зверобоя. Когда он прибыл, Уа-та-Уа и Гетти уже покоились глубоким сном на постели, принадлежавшей двум сестрам, а делавар растянулся на полу в соседней комнате. Положив ружье рядом с собой и закутавшись в одеяло, он уже грезил о событиях последних дней. В ковчеге горела лампа; эту роскошь семья позволяла себе в исключительных случаях.

Судя по форме и материалу, лампа эта была из числа вещей, хранившихся прежде в сундуке.

Лишь только девушка разглядела в темноте очертания челнока, она перестала беспокойно расхаживать взад и вперед по платформе и остановилась, чтобы встретить молодого человека. Она помогла ему привязать челнок, чтобы скорее начать разговор. Когда все необходимое было сделано, она в ответ на вопрос Зверобоя рассказала, каким образом устроились на ночлег товарищи. Он слушал ее внимательно, ибо по серьезным и озабоченным манерам девушки легко было догадаться, что какая-то важная мысль таится в ее уме.

— А теперь, Зверобой, — продолжала Юдифь, — вы видите, я зажгла лампу и поставила ее в каюте. Это делается у нас только в особых случаях, а я считаю, что сегодняшняя ночь самая важная в моей жизни. Не согласитесь ли вы последовать за мной, посмотреть то, что я покажу вам, и выслушать то, что я хочу сказать?

Охотник был озадачен, однако ничего не возразил и вместе с девушкой прошел в ту комнату, где горел свет. Здесь возле сундука стояли два стула; на третьем находилась лампа, а побли зости — стол, чтобы складывать вынутые вещи. Все это было заранее приготовлено девушкой, которая в своем лихорадочном нетерпении старалась по возможности устранить всякие дальнейшие проволочки. Она даже заранее сняла все три замка, и теперь оставалось только поднять тяжелую крышку, чтобы снова добраться до сокровищ, таившихся в сундуке.

— Я отчасти понимаю, что все это значит, — заметил Зверобой, — да, отчасти я это понимаю. Но почему здесь нет Гетти? Теперь, когда Томас Хаттер умер, она стала одной из хозяек всех этих редкостей, и ей следовало бы присутствовать при том, как их будут вынимать и рассматривать.

— Гетти спит, — ответила Юдифь поспешно. — К счастью, красивые платья и прочие богатства ее не прельщают. Кроме того, сегодня вечером она уступила мне свою долю, так что я имею право распорядиться всем содержимым сундука, как мне будет угодно.

— Но разве бедная Гетти может делать такие подарки, Юдифь? — спросил молодой человек. — Существует правило, воспрещающее принимать подарки от тех, кто не знает их цены. С людьми, на рассудок которых сам бог наложил тяжелую руку, надо обходиться, как с детьми, которые еще не понимают собственных выгод.

Юдифь была несколько обижена этим упреком, да еще из уст человека, которого так уважала. Но она почувствовала бы это гораздо острее, если бы совесть ее не была совершенно свободна от всяких своекорыстных намерений по отношению к слабоумной и доверчивой сестре. Однако теперь не время было сердиться или начинать спор, и Юдифь сдержала мгновенный порыв гнева, желая скорее заняться тем делом, которое она задумала.

— Гетти ничуть не пострадает, — кротко ответила Юдифь. — Она знает не только то, что я намерена сделать, но и то, почему я это делаю. Итак, садитесь, поднимите крышку сундука, и на этот раз мы доберемся до самого дна. Если только не ошибаюсь, мы найдем там то, что сможет разъяснить нам историю Томаса Хаттера и моей матери.

— Почему Томаса Хаттера, а не вашего отца, Юдифь? К покойникам надо относиться с таким же почтением, как и к живым.

— Я давно подозревала, что Томас Хаттер — не отец мне, хотя думала, что он, быть может, отец Гетти. Но теперь выяснилось, что он не отец нам обеим: он сам признался в этом в свои предсмертные минуты. Я достаточно взрослая, чтобы помнить некоторые вещи получше тех, которые мы видели здесь, на озере. Правда, они так слабо запечатлелись в моей памяти, что самая ранняя часть моей жизни представляется мне похожей на сон.

— Сны — плохие руководители, когда надо разбираться в действительности, — возразил охотник наставительно. — Не связывайте с ними никаких расчетов и никаких надежд. Хотя я знал вождей, которые считали, что от снов бывает польза.

— Я не жду от них ничего в смысле будущего, мой добрый друг, но не могу не вспоминать того, что было в прошлом. Впрочем, не стоит понапрасну тратить слов, когда через полчаса, быть может, мы узнаем все или даже больше того, что я хочу знать.

Зверобой, понимавший нетерпение девушки, уселся на стул и снова начал вынимать различные предметы, хранившиеся в сундуке. Само собой разумеется, все вещи, которые они осматривали в прошлый раз, оказались на прежнем месте и возбудили гораздо меньше интереса и меньше замечаний, чем тогда, когда впервые появились на свет божий. Даже Юдифь равнодушно отложила в сторону пышную парчу, ибо теперь перед нею была цель гораздо более высокая, чем удовлетворение пустого тщеславия, и ей не терпелось поскорее добраться до еще скрытых и неведомых сокровищ.

— Все это мы уже видели, — сказала она, — и потому не будем снова развертывать. Но этот сверток, который вы сейчас держите в руках, Зверобой, для нас новинка, и в него мы заглянем. Дай бог, чтобы по его содержимому бедная Гетти и я могли наконец разгадать, кто мы такие.

— Ах, если бы некоторые свертки могли говорить, они раскрыли бы поразительные секреты! — ответил молодой человек, решительно развертывая складки грубой холстины. — Впрочем, я не думаю, чтобы здесь скрывался какой-нибудь семейный секрет, потому что это всего-навсего флаг, хотя не берусь сказать, какого государства.

— Этот флаг тоже должен что-нибудь значить, — поспешно вмешалась Юдифь. — Разверните его пошире, Зверобой, чтобы мы могли видеть цвета.

— Ну, знаете ли, мне жаль того прапорщика, который должен был таскать на плече эту простыню и маршировать с нею во время похода. Из нее, Юдифь, можно наделать штук двенадцать тех знамен, которыми так дорожат королевские офицеры. Это знамя не для прапорщика, а, прямо скажу, для генерала.

— Может быть, это корабельный флаг, Зверобой; я знаю, на кораблях бывают такие вещи. Разве вы никогда не слышали страшных историй о том, что у Томаса Хаттера были связи с людьми, которых называют буканьерами?

— Бу-кань-ера-ми? Нет, я никогда не слыхивал такого слова. Гарри Непоседа говорил мне, будто Хаттера обвиняют в том, что он прежде водился с морскими разбойниками. Но господи помилуй, Юдифь, неужели вам приятно будет узнать такие вещи про человека, который был мужем вашей матери, если он даже и не был вашим отцом?

— Мне будет приятно все, что даст возможность узнать, кто я такая, и разъяснит сны моего детства. Муж моей матери? Да, должно быть, он был ее мужем, хотя почему такая женщина, как она, выбрала такого мужчину, как он, — это выше моего разумения. Вы никогда не видели матери, Зверобой, и не знаете, какая огромная разница между ними.

— Такие вещи случаются, да, они случаются, хотя, право, не знаю почему. Я знавал свирепейших воинов, у которых были самые кроткие и ласковые жены в целом племени; а с другой стороны, самые злющие, окаянные бабы доставались индейцам, созданным для того, чтобы быть миссионерами.

— Это не то, Зверобой, совсем не то. О, если бы удалось доказать, что… Нет, я не могу желать, чтобы она не была его женой, этого ни одна дочь не может пожелать своей матери… А теперь продолжайте, посмотрим, что находится в этом четырехугольном свертке.

Развязав холст, Зверобой вынул оттуда небольшую шкатулку красивой работы. Она была заперта. Не найдя ключа, они решили взломать замок. Зверобой быстро проделал это с помощью какого-то железного инструмента, и оказалось, что шкатулка доверху наполнена бумагами. Больше всего здесь было писем; кроме того, отрывки каких-то рукописей, счета, заметки для памяти и другие документы в том же роде. Ястреб не налетает на цыпленка так стремительно, как Юдифь бросилась вперед, чтобы овладеть этим рудником доселе скрытых от нее сведений. Ее образование, как читатель, быть может, уже заметил, было значительно выше, чем ее общественное положение. Она быстро пробегала глазами исписанные страницы, что свидетельствовало о хорошей школьной подготовке. В первые минуты казалось, что девушка очень довольна, и, смеем прибавить, не без основания, ибо письма, написанные женщиной в невинности любящего сердца, позволяли ей гордиться теми, с кем она имела полное основание считать себя связанной узами крови. Мы, однако, не намерены приводить здесь эти послания целиком и дадим лишь общее представление об их содержании, а это легче всего сделать, описав, какое действие производили они на манеры, внешность и чувства девушки, просматривавшей их с таким рвением.

Как мы уже говорили, Юдифь осталась чрезвычайно довольна первыми письмами, попавшимися ей на глаза. Они содержали переписку любящей и разумной матери с отсутствующей дочерью. Писем самой дочери не оказалось, но о них можно было судить по ответам матери. Имелись там, впрочем, увещания и предупреждения, и Юдифь почувствовала, как кровь начинает приливать к ее вискам и озноб пробегает по телу, когда она прочитала одно письмо, в котором дочери указывалось на неприличие слишком большой близости — очевидно, описанной в одном из собственных писем дочери — с неким офицером, «который приехал из Европы и вряд ли собирается вступить в честный законный брак в Америке»; об этом знакомстве мать отзывалась довольно холодно. Странно было, что все подписи старательно вырезаны из писем, а там, где какое-нибудь имя встречалось в тексте, оно было вычеркнуто так тщательно, что, казалось, прочитать его совершенно невозможно. Все письма находились в пакетах, по обычаю того времени, но ни на одном не было адреса. Все же самые письма хранились благоговейно, и Юдифи показалось, что на некоторых она различает следы слез. Теперь она вспомнила, что видела не раз эту шкатулку в руках матери незадолго до ее смерти. Юдифь догадалась, что шкатулку положили в большой сундук вместе с другими ненужными или припрятанными вещами после того, как письма уже больше не могли доставлять ни горя, ни радости ее усопшей матери.

Затем девушка начала разбирать вторую связку; письма здесь были полны уверений в любви, несомненно продиктованных истинной страстью, но в то же время полных того коварства, которое мужчины часто считают позволительным пускать в ход, имея дело с лицами другого пола. Юдифь пролила много слез на первую связку, но теперь чувство негодования и гордости заставило ее сдержаться. Рука ее, однако, дрожала, и холодный озноб то и дело пробегал по всему телу, когда она обнаружила в этих письмах поразительное сходство с любовными посланиями, адресованными ей самой. Один раз она даже отложила всю пачку в сторону и уткнулась головой в колени, содрогаясь от судорожных рыданий. Все это время Зверобой сидел молча, но внимательно наблюдая за происходящим. Прочитав письмо, Юдифь передавала его молодому человеку, а сама начинала просматривать следующее. Но это ничего не могло объяснить собеседнику, так как он совершенно не умел читать. Тем не менее он отчасти угадал страсти, боровшиеся в груди красивого создания, сидевшего рядом с ним, и отдельные фразы, вырывавшиеся у Юдифи, позволили ему подойти к истине гораздо ближе, чем это могло быть приятно девушке.

Онлайн библиотека litra.info

Юдифь начала с самых ранних писем, и это помогло ей понять заключавшуюся в них историю, ибо они были заботливо подобраны в хронологическом порядке, и всякий, взявший на себя труд просмотреть их, узнал бы печальную повесть удовлетворенной страсти, холодности и, наконец, отвращения. Лишь только Юдифь отыскала ключ к содержанию писем, ее нетерпение не желало больше мириться ни с какими отсрочками, и она быстро пробегала глазами страницу за страницей. Скоро Юдифь узнала печальную истину о падении матери и о постигшей ее каре. Она увидела, что день ее собственного рождения указан совершенно точно, и даже узнала, что красивое имя, которое она носила, было дано ей отцом, личность которого оставила такой слабый след в ее памяти, что это было скорее похоже на сон. Это имя не было вычеркнуто из текста писем, так как, очевидно, ничего нельзя было выиграть, устранив его. О рождении Гетти упоминалось лишь однажды, и на этот раз имя было дано матерью. Но еще задолго до этого появились первые признаки холодности, предвещавшие последовавший вскоре разрыв. С этой поры мать, очевидно, решила оставлять у себя копии своих собственных писем. Копий этих было немного, но все они красноречиво говорили о чувствах оскорбленной любви и сердечного раскаяния. Юдифь долго всхлипывала над ними, пока, наконец, не была вынуждена отложить их в сторону; она буквально ослепла от слез. Однако вскоре она снова принялась за чтение. Наконец ей удалось добраться до последнего письма, которым, по всей вероятности, обменялись ее родители.

Все это заняло около часа, ибо пришлось просмотреть более сотни писем и штук двадцать прочитать с первой строчки до последней. Теперь проницательная Юдифь знала уже всю правду о своем рождении и рождении Гетти. Она болезненно содрогнулась. Ей казалось теперь, что она отрезана от всего света и что ей остается лишь одно — прожить всю свою жизнь на озере, где она видела столько радостных и печальных дней.

Оставалось просмотреть еще несколько писем. Юдифь обнаружила, что это переписка между ее матерью и неким Томасом Хови. Все подлинники были тщательно подобраны, каждое письмо лежало рядом с ответом, и, таким образом, Юдифь узнала раннюю историю отношений между этой столь неравной четой гораздо более полно, чем хотелось ей самой. К изумлению — чтобы не сказать к ужасу — дочери, мать первая начала делать намеки на возможность брака, и Юдифь была почти счастлива, когда она заметила некоторые признаки безумия или, по крайней мере, болезненного настроения в ранних письмах этой несчастной женщины. Ответы Хови были грубы и безграмотны, хотя в них явственно сказывалось желание получить руку женщины, обладающей необычайными личными достоинствами. Все ее минувшие заблуждения он готов был позабыть, лишь бы добиться обладания той, которая во всех отношениях стояла неизмеримо выше его и, кроме того, по-видимому, имела кое-какие деньги. Последние письма были очень немногословны. В сущности, они ограничивались краткими деловыми сообщениями; бедная женщина убеждала отсутствующего мужа поскорее покинуть общество цивилизованных людей, которое, надо думать, было столь же опасно для него, как тягостно для нее. Но одна случайная фраза, вырвавшаяся у матери, разъяснила Юдифи мотивы, побудившие ее выйти замуж за Хови, или Хаттера: мотивы эти сводились к злопамятности, которая часто заставляет людей обиженных причинять себе еще больший вред с целью отомстить человеку, от которого они пострадали. У Юдифи было достаточно черт, схожих с матерью, чтобы она могла понять это чувство.

Здесь заканчивалось то, что можно назвать исторической частью найденных документов. Однако между разрозненными отрывками сохранилась старая газета с объявлением, обещавшим награду за выдачу нескольких пиратов, в числе которых был поименован Томас Хови. Девушка обратила внимание на это объявление и на это имя, потому что и то и другое было подчеркнуто чернилами. Среди других бумаг не нашлось ничего, что помогло бы установить фамилию или первоначальное местожительство жены Хаттера. Все даты, подписи и адреса были вырезаны, а там, где в тексте писем встречалось сообщение, могущее послужить ключом для дальнейших поисков, оно было тщательно вычеркнуто. Таким образом, Юдифь увидела, что все ее надежды узнать, кто были ее родители, рассыпаются прахом и что ей придется в будущем рассчитывать только на самое себя. Воспоминания о манерах, беседах и страданиях матери заполняли многочисленные пробелы в исторических фактах, которые предстали теперь перед ней достаточно ясно, чтобы отбить всякую охоту к погоне за новыми подробностями. Откинувшись на спинку стула, девушка попросила своего товарища закончить осмотр других предметов, хранившихся в сундуке, потому что там могло отыскаться еще что-нибудь важное.

— Пожалуйста, Юдифь, пожалуйста, — ответил терпеливый Зверобой, — но если там найдутся еще какие-нибудь письма, которые вы захотите прочитать, то мы увидим, как солнце снова взойдет, прежде чем вы доберетесь до конца. Два часа подряд вы рассматриваете эти клочки бумаги.

— Из них я узнала о моих родителях, Зверобой, и это определило план моей будущей жизни. Надеюсь, вы простите девушку, которая читает о своем отце и матери, и вдобавок в первый раз в жизни. Очень жалею, что заставила вас ждать.

— Не беда, девушка, не беда! Поскольку речь идет обо мне, не имеет большого значения, сплю я или бодрствую. Но хотя вы очень хороши собой, Юдифь, не совсем приятно сидеть так долго и смотреть, как вы проливаете слезы. Я знаю, слезы не убивают, и многим людям, особенно женщинам, полезно бывает иногда поплакать. Но все-таки, Юдифь, я предпочел бы видеть, как вы улыбаетесь.

Это галантное замечание было вознаграждено ласковой, хотя и печальной улыбкой, и затем девушка вновь попросила своего собеседника закончить осмотр сундука. Поиски, по необходимости, заняли еще некоторое время, в течение которого Юдифь собралась с мыслями и снова овладела собой. Она не принимала участия в осмотре, предоставив его всецело молодому человеку, и лишь рассеянно поглядывала иногда на различные предметы, которые он доставал. Впрочем, Зверобой не нашел ничего, представляющего значительный интерес или особенную ценность. Две шпаги, какие тогда носили дворяне, несколько серебряных пряжек, несколько изящных принадлежностей женского туалета — вот к чему сводились самые ценные находки. Тем не менее Юдифи и Зверобою одновременно пришло на ум, что эти вещи могут пригодиться при переговорах с ирокезами, хотя молодой человек предвидел здесь трудности, которые не были столь ясны девушке. Между ними возобновился разговор именно на эту тему.

— А теперь, Зверобой, — сказала Юдифь, — мы можем поговорить о том, каким образом выручить вас из рук гуронов. Я и Гетти охотно отдадим любую часть того, что хранится в сундуке, или даже все целиком, лишь бы выкупить вас на волю.

— Ну что ж, это великодушно, это очень щедро и великодушно. Так всегда поступают женщины. Когда они подружатся с человеком, то ничего не делают наполовину, но готовы уступить все свое добро, как будто оно не имеет никакой цены в их глазах. Однако хотя я благодарю вас обеих так, как будто сделка состоялась и Расщепленный Дуб или другой какой-нибудь бродяга уже стоит здесь, чтобы скрепить договор, существуют две важные причины, по которым договор этот никогда не будет заключен, а потому лучше сказать все начистоту, чтобы не пробуждать неоправданных ожиданий у вас или ложных надежд у меня.

— Но какие же это причины, если я и Гетти согласны отдать эти мелочи для вашего спасения, а дикари согласны принять их?

— В том-то и дело, Юдифь, что хотя вам и пришла правильная мысль, однако она здесь совсем неуместна. Это все равно как если бы собака побежала не по следу, а в обратную сторону. Весьма вероятно, что минги согласятся принять от вас эти вещи или всякие другие, которые вы можете предложить им, но согласятся ли они заплатить за них — это другое дело. Скажите, Юдифь: если бы кто-нибудь велел вам передать, что вот, мол, за такую-то и такую-то цену он согласен уступить вам и Гетти этот сундук со всем, что в нем находится, сочли бы вы нужным ломать голову над такой сделкой или тратить на нее много слов?

— Но этот сундук со всем, что в нем находится, уже принадлежит нам. Чего ради снова покупать то, что и так считается нашей собственностью!

— Совершенно так же рассуждают минги; они говорят, что сундук уже принадлежит им, и никого не хотят благодарить за ключ.

— Я понимаю вас, Зверобой; но все же мы еще владеем озером и можем держаться на нем, пока Непоседа не пришлет сюда солдат, которые выгонят врагов. Это вполне возможно, если вы останетесь с нами, вместо того чтобы вернуться обратно и снова отдаться в плен, как вы, по-видимому, собираетесь.

— Если бы Гарри Непоседа рассуждал таким образом, это было бы совершенно естественно: ничего лучшего он не знает и потому вряд ли способен чувствовать и действовать иначе. Но, Юдифь, спрашиваю вас по совести: неужели вы могли бы по-прежнему уважать меня, как, надеюсь, уважаете теперь, если бы я позабыл данное мною слово и не вернулся в индейский лагерь?

— Уважать вас больше, чем теперь, Зверобой, мне было бы нелегко, но я уважала бы вас ничуть не меньше. За все сокровища целого мира я не соглашусь подстрекнуть вас на поступок, который изменил бы мое теперешнее мнение о вас.

— Тогда не убеждайте меня нарушить данное слово, девушка. Отпуск — великая вещь для воинов и для таких лесных жителей, как мы. И какое горькое разочарование испытали бы старый Таменунд и Ункас, отец Змея, и все мои индейские друзья, если бы я опозорил себя, выйдя в первый раз на тропу войны! Совесть — мой король, и я никогда не спорю против ее повелений.

— Я думаю, вы правы, Зверобой, — печальным голосом сказала девушка после долгого размышления. — Такой человек, как вы, не должен поступать так, как поступили бы на его месте люди себялюбивые и нечестные. В самом деле, вы должны вернуться обратно. Не будем больше говорить об этом. Если бы даже мне удалось убедить вас сделать что-нибудь, в чем вы стали бы раскаиваться впоследствии, я бы сама пожалела об этом не меньше, чем вы. Вы не вправе будете сказать, что Юдифь… Ей-богу, не знаю, какую фамилию я теперь должна носить!

— Почему это, девушка? Дети носят фамилию своих родителей, это совершенно естественно, они ее получают словно в подарок; и почему вы и Гетти должны поступать иначе? Старика звали Хаттером, и фамилия обеих его дочек должна быть Хаттер, по крайней мере до тех пор, пока вы не вступите в законный и честный брак.

— Я Юдифь, и только Юдифь, — ответила девушка решительно, — и буду так называться, пока закон не даст мне права на другое имя! Никогда не буду носить имени Томаса Хаттера, и Гетти тоже, по крайней мере с моего согласия. Теперь я знаю, что его настоящая фамилия была не Хаттер, но если бы даже он тысячу раз имел право носить ее, я этого права не имею. Хвала небу, он не был моим отцом, хотя, быть может, у меня нет оснований гордиться моим настоящим отцом.

— Это странно, — сказал Зверобой, пристально глядя на взволнованную девушку. Ему очень хотелось узнать, что она имеет в виду, но он стеснялся расспрашивать о делах, которые его не касались. — Да, это очень странно и необычайно. Томас Хаттер не был Томасом Хаттером, его дочки не были его дочками. Кто же такой Томас Хаттер и кто такие его дочки?

— Разве вы никогда не слышали сплетен о прежней жизни этого человека? — спросила Юдифь. — Хотя я считалась его дочерью, но эти толки доходили даже до меня.

— Не отрицаю, Юдифь, нет, я этого не отрицаю. Как я уже говорил вам, рассказывали про него всякую всячину, но я не слишком доверчив. Хоть я и молод, но все-таки прожил на свете достаточно долго, чтобы знать, что существуют двоякого рода репутации. В одних случаях доброе имя человека зависит от его собственных дел, а в других — от чужих языков. Поэтому я предпочитаю на все смотреть собственными глазами и не позволяю первому встречному болтуну исполнять должность судьи. Когда мы странствовали с Гарри Непоседой, он говорил довольно откровенно обо всем вашем семействе. И он намекал мне, что Томас Хаттер гулял по соленой водице в свои молодые годы. Полагаю, он хотел сказать этим, что старик пользовался чужим добром.

— Он сказал, что старик был пиратом, — так оно и есть, не стоит таиться между друзьями. Прочитайте это, Зверобой, и вы увидите, что Непоседа говорил сущую правду. Томас Хови стал впоследствии Томасом Хаттером, как это видно из писем.

С этими словами Юдифь, щеки которой пылали и глаза блестели от волнения, протянула молодому человеку газетный лист и указала на прокламацию колониального губернатора.

— Спаси вас бог, Юдифь, — ответил охотник смеясь, — вы с таким же успехом можете попросить меня напечатать это или, на худой конец, написать. Ведь все мое образование я получил в лесах; единственная книга, которую я читал, написана на величественных деревьях, широких озерах, быстрых реках, синем небе, на ветрах, бурях, солнечном свете и других чудесах природы. Эту книгу я могу читать и нахожу, что она исполнена мудрости и знания.

— Умоляю вас, простите меня, Зверобой, — сказала Юдифь серьезно, смутившись при мысли, что своими неосторожными словами она уязвила гордость своего собеседника. — Я совсем позабыла ваш образ жизни; во всяком случае, я не хотела оскорбить вас.

— Оскорбить меня? Да разве попросить меня прочитать что-нибудь, когда я не умею читать, значит оскорбить меня? Я охотник, а теперь, смею сказать, понемногу начинаю становиться воином, но я не миссионер, и потому книги и бумаги писаны не для меня. Нет, нет, Юдифь, — весело рассмеялся молодой человек, — они не годятся мне даже на пыжи, потому что ваш замечательный карабин «оленебой» всегда запыживается кусочком звериной шкуры. Иные люди говорят, будто все, что напечатано, — все это святая истина. Если это действительно так, то, признаюсь, человек неученый кое-что проигрывает. И тем не менее слова, напечатанные в книгах, не могут быть более истинными, чем те, которые начертаны на небесах, на лесных вершинах, на реках и на родниках.

— Ладно, во всяком случае Хаттер, или Хови, был пиратом. И так как он не отец мне, то и его фамилия никогда не будет моей.

— Если вам не по вкусу фамилия этого человека, то ведь у вашей матери тоже была какая-нибудь фамилия. Вы смело можете носить ее.

— Я ее не знаю. Я просмотрела все эти бумаги, Зверобой, в надежде найти в них какой-нибудь намек, указывающий, кто была моя мать, но тут все следы прошлого исчезли, как исчезает след птицы, пролетевшей в воздухе.

— Это очень странно и очень неразумно. Родители должны дать своему потомству какое-нибудь имя, если даже они не могут дать ничего другого. Сам я происхожу из очень скромной семьи, хотя все же мы не настолько бедны, чтобы не иметь фамилии. Нас зовут Бампо, и я слышал… (тут проблеск тщеславия заставил зарумяниться щеки охотника) я слышал, что во время оно Бампо стояли среди остальных людей немного выше, чем стоят теперь.

— Они никогда не заслуживали этого больше, чем теперь, Зверобой, и фамилия у вас хорошая. Я и Гетти в тысячу раз предпочли бы называться Гетти Бампо или Юдифь Бампо, чем Гетти и Юдифь Хаттер.

— Но ведь это невозможно, — добродушно возразил охотник, — если только одна из вас не согласится выйти за меня замуж.

Юдифь не могла удержаться от улыбки, заметив, как просто и естественно разговор перешел на ту тему, которая всего больше интересовала ее. Случай был слишком удобен, чтобы пропустить его, хотя она коснулась занимавшего ее предмета как бы мимоходом, с истинно женской хитростью, в данном случае, быть может, извинительной.

— Не думаю, чтобы Гетти когда-нибудь вышла замуж, Зверобой, — сказала она. — Если ваше имя суждено носить одной из нас, то, должно быть, это буду я.

— Среди Бампо уже встречались красивые женщины, Юдифь, и если бы вы теперь приняли это имя, то, как это ни странно, именно в этом отношении люди, знающие нашу семью, ничуточки не удивились бы.

— Не шутите, Зверобой. Мы коснулись теперь одного из самых важных вопросов в жизни женщины, а мне хотелось бы поговорить с вами серьезно и вполне искренне. Забывая тот стыд, который заставляет девушек молчать, пока мужчина не заговорит с ней первый, я выскажусь совершенно откровенно, как и следует, когда имеешь дело с таким благородным человеком. Как вы думаете, Зверобой, могли бы вы быть счастливы, имея женой такую женщину, как я?

— Такую женщину, как вы, Юдифь? Но какой смысл рассуждать о подобных вещах! Такая женщина, как вы, то есть достаточно красивая, чтобы выйти замуж за капитана, утонченная и, как я полагаю, довольно образованная, вряд ли захочет сделаться моей женой. Думается мне, что девушки, которые чувствуют, что они умны и красивы, любят иногда пошутить с тем, кто лишен этих качеств, как бедный делаварский охотник.

Это было сказано добродушно, но вместе с тем легкая обида чувствовалась в голосе. Юдифь сразу заметила это.

— Вы несправедливы ко мне, если предполагаете во мне подобные мысли, — ответила она серьезно. — Никогда во всю мою жизнь я не говорила так от души. У меня было много поклонников, Зверобой, — право, чуть ли не каждый холостой траппер или охотник, появлявшийся у нас на озере за последние четыре года, предлагал взять меня с собой. Ни одного из них я не хотела, не могла слушать; быть может, к счастью для меня, дело обстояло именно так. А между ними были очень видные молодые люди, как вы сами можете судить по вашему знакомому, Гарри Марчу.

— Да, Гарри хорош на взгляд, хотя, быть может, не так хорош с точки зрения рассудка. Я сперва думал, что вы хотите выйти за него замуж, Юдифь, право! Но когда он уходил отсюда, я убедился, что нет на свете хижины достаточно просторной, чтобы вместить вас обоих.

— Наконец-то вы судите обо мне справедливо, Зверобой! За такого человека, как Непоседа, я никогда не могла бы выйти замуж, если бы даже он был в десять раз красивее и в сто раз мужественнее, чем теперь.

— Но почему, Юдифь, почему? Признаюсь, мне любопытно знать, чем такой молодой человек, как Непоседа, мог не угодить такой девушке, как вы.

— В таком случае вы узнаете, Зверобой, — сказала девушка, радуясь случаю перечислить те качества, которые так пленяли ее в собеседнике. Этим способом она надеялась незаметно подойти к теме, близкой ее сердцу. — Во-первых, красота в мужчине не имеет большого значения в глазах женщины, только бы он не был калекой или уродом.

— В этом я не могу целиком согласиться с вами, — возразил охотник задумчиво, ибо он был весьма скромного мнения о своей собственной внешности. — Я замечал, что самые видные воины обычно берут себе в жены самых красивых девушек племени. И наш Змей, который иногда бывает удивительно хорош собой в своей боевой раскраске, до сих пор остался всеобщим любимцем делаварских девушек, хотя сам он держится только за Уа-та-Уа, как будто она единственная красавица на земле.

— Если молодой человек достаточно силен и проворен, чтобы защищать женщину и не допускать нужды в дом, то ничего другого не требуется от его внешности. Великаны вроде Непоседы могут быть хорошими гренадерами, но как поклонники они немногого стоят. Что касается лица, то честный взгляд, который является лучшей порукой за сердце, скрытое в груди, имеет больше значения, чем красивые черты, румянец, глаза, зубы и прочие мелочи. Все это, быть может, хорошо для девушек, но не имеет никакой цены в охотнике, воине или муже. Если и найдутся такие глупые женщины, то Юдифь не из их числа.

— Ну, знаете, это просто удивительно! Я всегда думал, что красавицы льнут к красавцам, как богачи к богачам.

— Быть может, так бывает с мужчинами, Зверобой, но далеко не всегда это можно сказать о нас, женщинах. Мы любим отважных мужчин, но вместе с тем нам хочется, чтобы они были скромны; нам по душе ловкость на охоте или на тропе войны, готовность умереть за правое дело и неспособность ни на какие уступки злу. Мы ценим честность — языки, которые никогда не говорят, чего нет на уме, и сердца, которые любят и других, а не только самих себя. Всякая порядочная девушка готова умереть за такого мужа, тогда как хвастливый и двуличный поклонник скоро становится ненавистным как для глаз, так и для души.

Юдифь говорила страстно и с большой горечью, но Зверобой не обращал на это внимания, весь поглощенный новыми для него чувствами. Человеку столь скромному было удивительно слышать, что все те качества, которыми, несомненно, обладал он сам, так высоко превозносятся самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел. В первую минуту Зверобой был совершенно ошеломлен. Он почувствовал естественную и весьма извинительную гордость. Затем мысль о том, что такое существо, как Юдифь, может сделаться спутницей его жизни, впервые мелькнула в его уме. Мысль эта была так приятна и так нова для него, что он на минуту погрузился в глубокое раздумье, совершенно забыв о красавице, которая сидела перед ним, наблюдая за выражением его открытого и честного лица. Она наблюдала так внимательно, что нашла неплохой, хотя не совсем подходящий, ключ к его мыслям. Никогда прежде такие приятные видения не проплывали перед умственным взором молодого охотника. Но, привыкнув главным образом к практическим делам и не имея особой склонности поддаваться власти воображения, он вскоре опомнился и улыбнулся собственной слабости. Картина, созданная его воображением, постепенно рассеялась, и он опять почувствовал себя простым, неграмотным, хотя безупречно честным человеком.

Юдифь с тревожным вниманием глядела на него при свете лампы.

— Вы изумительно красивы и обаятельны сегодня, Юдифь! — воскликнул он простодушно, когда действительность одержала наконец верх над фантазией. — Не помню, чтобы мне когда-нибудь случалось встречать такую красивую девушку даже среди делаварок; не диво, что Гарри Непоседа ушел отсюда такой грустный и разочарованный.

— Скажите, Зверобой, неужели вы хотели бы видеть меня женой такого человека, как Гарри Марч?

— Кое-что можно сказать в его пользу, а кое-что — и против. На мой вкус, Непоседа не из самых лучших мужей, но боюсь, что большинство молодых женщин относятся к нему менее строго.

— Нет, нет, Юдифь, даже не имея имени, никогда не захочет назваться Юдифью Марч! Все, что угодно, лучше, чем это!

— Юдифь Бампо звучало бы гораздо хуже, девушка; немного найдется имен, которые так приятны для уха, как Марч.

— Ах, Зверобой, во всех подобных случаях для уха звучит приятно то, что приятно сердцу! Если бы Нэтти Бампо назывался Генри Марчем и Генри Марч — Нэтти Бампо, я, вероятно, любила бы имя Марч больше, чем теперь. Или если бы он носил ваше имя, я бы считала, что Бампо звучит ужасно.

— Вот это правильно, и в этом вся суть. Знаете, у меня природное отвращение к змеям, и я ненавижу самое это слово, тем более что миссионеры говорили мне, будто при сотворении мира какая-то змея соблазнила первую женщину. И, однако, с тех самых пор, как Чингачгук заслужил прозвище, которое он теперь носит, это самое слово звучит в моих ушах приятнее, чем свист козодоя в тихий летний вечер.

— Это настолько верно, Зверобой, что меня, право, удивляет, почему вы считаете странным, что девушка, которая сама, быть может, недурна, вовсе не стремится, чтобы ее муж имел это действительное или мнимое преимущество. Для меня внешность мужчины ничего не значит, только бы лицо у него было такое же честное, как сердце.

— Да, честность — дело великое; и те, кто легко забывает об этом вначале, часто бывают вынуждены вспомнить это под конец. Тем не менее на свете найдется много людей, которые больше привыкли подсчитывать настоящие, а не будущие барыши. Они думают, что одно достоверно, а другое еще сомнительно. Я, однако, рад, что вы судите об этих вещах совершенно правильно.

— Я действительно так сужу, Зверобой, — ответила девушка выразительно, хотя женская деликатность все еще не позволяла ей напрямик предложить свою руку, — и могу сказать от всей души, что скорее готова вверить мое счастье человеку, на правдивость и преданность которого можно положиться, чем лживому и бессердечному негодяю, хотя бы у него были сундуки с золотом, дома и земли… да, хотя бы он даже сидел на королевском троне…

— Это хорошие слова, Юдифь, да, это очень хорошие слова! Но уверены ли вы, что чувство согласится поддержать с ними компанию, если вам действительно будет предложен выбор? Если бы с одной стороны стоял изящный франт в красном кафтане, с головой, пахнущей, как копыта мускусного оленя, с лицом, гладким и цветущим, как ваше собственное, с руками, такими белыми и мягкими, как будто человек не обязан зарабатывать себе хлеб в поте лица своего, и с походкой, такой легкой, какую только могут создать учителя танцев и беззаботное сердце, а с другой стороны стоял бы перед вами человек, проводивший дни свои под открытым небом, пока лоб его не стал таким же красным, как щеки, человек, пробиравшийся сквозь болота и заросли, пока руки его не огрубели, как кора дубов, под которыми он спит, который брел по следам, оставленным дичью, пока походка его не стала такой же крадущейся, как у пантеры, и от которого не разит никаким приятным запахом, кроме того, который дала ему сама природа в свежем дуновении лесов, — итак, если бы два таких человека стояли перед вами, как вы думаете, кому из них вы отдали бы предпочтение?

Красивое лицо Юдифи зарумянилось, ибо тот образ франтоватого офицера, который собеседник нарисовал с таким простодушием, прельщал когда-то ее воображение, хотя опыт и разочарование не только охладили ее чувства, но и сообщили им обратное направление. Затем румянец сменился смертельной бледностью.

— Бог свидетель, — торжественно ответила девушка, — если бы два таких человека стояли передо мной — а один из них, смею сказать, уже находится здесь, — то, если я только знаю мое собственное сердце, я бы выбрала второго! Я не желаю мужа, который в каком бы то ни было смысле стоял выше меня.

— Это очень приятно слышать, Юдифь, и может даже заставить молодого человека позабыть свое собственное ничтожество. Однако вряд ли вы думаете то, что говорите. Такой мужчина, как я, слишком груб и невежествен для девушки, у которой была такая ученая мать. Тщеславие — вещь естественная, но оно не должно выходить за границы рассудка.

— Значит, вы не знаете, на что способна женщина, у которой есть сердце. Вы совсем не грубы, Зверобой, и нельзя назвать невежественным человека, который так хорошо изучил все бывшее у него перед глазами. Когда дело коснется наших сердечных чувств, все вещи являются перед нами в самом приятном свете, а на мелочи мы не обращаем внимания или вовсе забываем их. И так всегда будет с вами и с женщиной, которая полюбит вас, если бы даже, по мнению света, у нее были некоторые преимущества.

— Юдифь, вы происходите из семьи, которая стояла гораздо выше, чем моя, а неравные браки, подобно неравной дружбе, редко кончаются добром. Я, впрочем, говорю для примера, так как вряд ли вы считаете, что такое дело между нами и впрямь возможно.

Юдифь вперила свои темно-синие глаза в открытое и честное лицо Зверобоя, как бы желая прочитать, что делается в его душе. Она не заметила никаких проблесков задней мысли и вынуждена была признать, что он считает этот разговор простой шуткой и отнюдь не догадывается, что сердце ее действительно серьезно задето. В первую минуту она почувствовала себя оскорбленной, затем поняла, как несправедливо было бы ставить в вину охотнику его самоунижение и скромность.

Новое препятствие придало всему особую остроту и еще более усилило ее интерес к молодому человеку. В этот критический момент новый план зародился в ее уме. Она тотчас же приняла этот план, надеясь раз навсегда связать свою судьбу с судьбой Зверобоя. Однако, чтобы не обрывать разговор слишком резко, Юдифь ответила на последнее замечание молодого человека так серьезно и искренне, как будто ее первоначальное намерение осталось неизменным.

— Я, конечно, не имею права хвастать моим родством после всего, что мы узнали сегодня ночью, — сказала девушка печальным голосом. — Правда, у меня была мать, но даже имя ее мне неизвестно, а что касается отца, то, пожалуй, мне лучше никогда о нем не знать.

— Юдифь, — сказал Зверобой, ласково беря ее за руку, с искренностью, которая проложила себе путь прямо к сердцу девушки, — лучше нам прекратить сегодня этот разговор! Усните, и пусть вам приснится все то, что вы сегодня видели и чувствовали. Завтра утром некоторые печальные вещи могут вам показаться более веселыми. Прежде всего, никогда ничего не делайте под влиянием сердечной горечи или с намерением отомстить самой себе за обиды, причиненные вам другими людьми. Все, что сказано было сегодня ночью, останется тайной между мной и вами, и никто не выведает у меня этой тайны, даже Змей. Если ваши родители были грешны, пусть их дочка останется без греха. Вспомните, что вы молоды, а молодость всегда имеет право надеяться на лучшее будущее. Кроме того, вы гораздо умнее, чем большинство девушек, а ум часто помогает нам бороться с разными трудностями. Наконец, вы чрезвычайно красивы, а это, в конце концов, тоже немалое преимущество… А теперь пора немного отдохнуть, потому что завтра кое-кому из нас предстоит трудный день.

Говоря это, Зверобой поднялся, и Юдифь вынуждена была последовать его примеру. Они снова заперли сундук и расстались в полном молчании. Юдифь легла рядом с Гетти и делаваркой, а Зверобой разостлал одеяло на полу каюты.

Через пять минут молодой человек погрузился в глубокий сон. Юдифь же долго не могла уснуть. Она сама не знала, горевать ей или радоваться неудаче своего замысла. С одной стороны, ее женственная деликатность ничуть не пострадала; с другой стороны, она потерпела неудачу или, во всяком случае, должна была примириться с необходимостью отсрочки, а будущее казалось таким темным. Кроме того, новый смелый план занимал ее мысли. Когда наконец дремота заставила ее смежить глаза, перед ней проносились картины успеха и счастья, созданные воображением, которое вдохновляли страстный темперамент и неистощимая изобретательность.