Прочитайте онлайн Зверобой | Глава XXIII

Читать книгу Зверобой
4612+6127
  • Автор:
  • Перевёл: Теодор Соломонович Гриц
  • Язык: ru

Глава XXIII

На горной высоте грохочет гром, Но мир в долине, под горою. Коль ты вступил на лед — скользи по нем, Коль славы захотел — то будь героем… Томас Черчьярд

Встреча Зверобоя с его друзьями, остававшимися на барже, была тревожна и печальна. Могикан и его подруга сразу заметили по его манерам, что он не был счастливым беглецом. Несколько отрывочных слов объяснили им, что значит «отпуск», о котором говорил их друг.

Чингачгук призадумался, тогда как Уа-та-Уа, по своему обыкновению, старалась выразить свое сочувствие мелкими услугами, в которых обнаруживается женское участие.

Однако через несколько минут уже было выработано нечто вроде общего плана действий на предстоящий вечер, и постороннему наблюдателю могло показаться, будто все идет обычным порядком. Скоро должно было окончательно стемнеть, и потому решили подвести ковчег к «замку» и поставить его на обычной стоянке. Решение это объяснялось отчасти тем обстоятельством, что теперь все челноки снова находились в руках прежних хозяев, но главным образом чувством уверенности, которое возникло после объяснения Зверобоя. Он знал, как обстоят дела у гуронов, и был убежден, что они не предпримут никаких враждебных действий в течение наступающей ночи: потери, которые они понесли, побуждали их до поры до времени воздержаться от дальнейших попыток. Зверобой должен был передать осажденным предложение осаждающих, в чем и заключалась главная цель его прибытия в «замок». Если это предложение будет принято, война должна немедленно прекратиться. Казалось в высшей степени невероятным, чтобы гуроны прибегли к насилию до возвращения своего посланца.

Как только ковчег был прочно привязан на своем обычном месте, обитатели «замка» обратились к своим повседневным делам; поспешность в важных решениях столь же несвойственна белым жителям пограничной области, как и их краснокожим соседям. Женщины занялись приготовлением вечерней трапезы; они были печальны и молчаливы, но, как всегда, с большим вниманием относились к удовлетворению важнейшей естественной потребности.

Непоседа чинил свои мокасины при свете лучины, Чингачгук сидел в мрачной задумчивости, тогда как Зверобой, в манерах которого не чувствовалось ни хвастовства, ни озабоченности, рассматривал «оленебой», карабин Хаттера, о котором мы уже упоминали и который впоследствии так прославился в руках человека, знакомившегося теперь впервые со всеми его достоинствами. Это ружье было немного длиннее, чем обычно, и, очевидно, вышло из мастерской какого-то искусного мастера. Оно было украшено кое-где серебряной насечкой, но все же показалось бы довольно заурядной вещью большинству пограничных жителей. Главные преимущества этого ружья состояли в точности прицела, тщательной отделке частей и превосходном качестве металла. Охотник то и дело подносил приклад к плечу, жмуря левый глаз, смотрел на мушку и медленно поднимал кверху дуло, как бы целясь в дичь. При свете лучины, зажженной Непоседой, он проделывал все эти маневры с серьезностью и хладнокровием, которые показались бы трогательными любому зрителю, знавшему трагическое положение этого человека.

— Славное ружьецо, Непоседа! — воскликнул, наконец, Зверобой. — Право, жаль, что оно попало в руки женщинам. Охотники уже рассказывали мне о нем, и по всему, что я слышал, оно несет верную смерть, когда находится в надежных руках. Взгляни-ка на этот замок, — даже волчий капкан не имеет такой безошибочно работающей пружины; курок и собачка действуют разом, словно два учителя пения, запевающие псалом на молитвенном собрании. И я никогда не видел такого точного прицела, Непоседа, можешь быть в этом уверен.

— Да, старый Том не раз хвалил мне это ружье, хоть сам он и не был мастак по огнестрельной части, — ответил Марч, продевая ремешки из оленьей кожи в дырочки мокасина с хладнокровием профессионального башмачника. — Он был неважный стрелок, в этом надо признаться, но у него были свои хорошие стороны, так же как и дурные. Одно время я надеялся, что Юдифи придет счастливая мысль подарить мне «оленебой».

— Правда твоя, Непоседа; никогда нельзя заранее сказать, что сделает молодая женщина. Может быть, ты, чего доброго, еще получишь это ружьецо. Все же эта штучка так близка к совершенству, что жаль будет, если она не достигнет его целиком.

— Что ты хочешь этим сказать? Уж не думаешь ли ты, что на моем плече это ружье будет выглядеть хуже, чем у всякого другого?

— О том, как оно будет выглядеть, я ничего не скажу. Оба вы недурны собой и можете, как это говорится, составить красивую парочку. Но все дело в том, как ты будешь с ним обращаться. В иных руках это ружье может за один день убить больше дичи, чем в твоих за целую неделю, Гарри. Я видел тебя на работе; помнишь того оленя, в которого ты стрелял недавно?

Онлайн библиотека litra.info

— Теперь не такое время года, чтобы охотиться на оленей. А кто же станет стрелять дичь, когда для этого еще не наступило подходящее время! Я просто хотел пугнуть эту тварь, и, думаю, ты признаешь, что это мне, во всяком случае, удалось.

— Ладно, ладно, будь по-твоему. Но это замечательное оружие, и если оно достанется человеку с твердой рукой и быстрым глазом, то сделает его королем лесов.

— Тогда возьмите его, Зверобой, и будьте королем лесов, — серьезно сказала Юдифь, слышавшая их разговор и не сводившая глаз с честной физиономии охотника. — Лучших рук для него не отыщешь, и я надеюсь, что ружье останется в них пятьдесят лет кряду.

— Юдифь, неужели вы говорите серьезно? — воскликнул Зверобой, удивившись до такой степени, что даже позабыл свою обычную сдержанность. — Это истинно королевский подарок, и принять его может только настоящий король.

— За всю мою жизнь я не говорила так серьезно, Зверобой, и прошу вас принять мой подарок.

— Ладно, девушка, ладно; мы еще найдем время потолковать об этом… Ты не должен сердиться, Непоседа: Юдифь — бойкая молодая женщина, и у нее есть смекалка. Она знает, что ружье ее отца гораздо больше прославится в моих руках, чем в твоих, а потому не горюй. В других делах, более для тебя подходящих, она, наверное, отдаст предпочтение тебе.

Непоседа сердито проворчал что-то сквозь зубы; но он слишком торопился закончить свои приготовления и покинуть озеро, чтобы терять время на спор по такому поводу. Вскоре после этого был подан ужин; его съели в молчании, как всегда делают люди, для которых пища есть только средство для подкрепления сил. Впрочем, в данном случае печаль и озабоченность усиливали общее нежелание начинать беседу, ибо Зверобой, в отличие от людей своего звания, не только любил поболтать за столом, но часто делал разговорчивыми и своих товарищей.

Когда трапеза была окончена и незатейливая посуда убрана со стола, все присутствующие собрались на платформе, чтобы выслушать рассказ Зверобоя о цели его посещения. Было очевидно, что он не спешит с этим делом, но Юдифь очень волновалась и не могла согласиться на дальнейшую отсрочку. Из ковчега и хижины принесли стулья, и все шестеро уселись кружком возле двери, следя за выражением лиц друг у друга, поскольку это было возможно при слабом свете звезд. Вдоль берегов, под холмами, как всегда, простирался мрак, но посреди озера, куда не достигли прибрежные тени, было немного светлее, и тысячи дрожащих звезд танцевали в прозрачной стихии, которую слегка волновал ночной ветерок.

— Ну, Зверобой, — начала Юдифь, не будучи долее в силах бороться со своим нетерпением, — ну, Зверобой, расскажите нам, что говорят гуроны и почему они отпустили вас на честное слово. Какой пароль они вам дали?

— Отпуск, Юдифь, отпуск! Это слово имеет такое же значение для пленника, отпущенного на волю, как для солдата, которому разрешили на некоторое время покинуть знамя. В обоих случаях человек дает обещание вернуться обратно. А пароль, я думаю, слово голландское и имеет какое-то отношение к гарнизонной службе. Конечно, разница тут невелика, поскольку вся суть в самой вещи, а не в ее названии… Ладно, так как я обещал передать вам слова гуронов, то и передам.

Пожалуй, не стоит больше мешкать. Непоседа вскоре отправится в путь к берегам реки, а звезды всходят и заходят, как будто им нет дела до индейцев и их посланий. Увы, это — неприятное поручение, знаю, что из него не выйдет никакого толку, но все же я должен выполнить его.

— Послушай, Зверобой, — властным тоном сказал Непоседа, — ты ловкач на охоте и недурной спутник для парня, проходящего по шестьдесят миль в день. Но ты страшно медленно выполняешь поручения, особенно такие, которые, по-твоему, встретят не особенно хороший прием. Если ты обязался передать нам что-нибудь, то говори прямо и не виляй, словно адвокат, делающий вид, будто не понимает английского языка, на котором объясняется голландец, — а все для того, чтобы содрать с того куш побольше.

— Я понимаю тебя, Непоседа. Это прозвище тебе сегодня как нельзя лучше подходит, потому что ты не желаешь терять времени понапрасну. Но перейдем сразу к делу, так как мы и собрались здесь для совета. Ибо собрание наше можно назвать советом, хотя среди нас сидят женщины. Вот как обстоят дела. Вернувшись из замка, минги тоже созвали совет, и по их угрюмым лицам ты сразу понял бы, что на душе у них довольно кисло. Никто не хочет быть побитым, и в этом отношении краснокожий ничем не отличается от бледнолицего. Ну да ладно. После того как они накурились и произнесли один за другим свои речи и костер совета уже начал гаснуть, дело было решено. Как видно, старики рассудили, что такому человеку, как я, можно дать отпуск. Эти минги очень проницательны — их наихудший враг должен это признать. Вот они и решили, что я такой человек; а ведь не часто бывает, — прибавил охотник с приятным сознанием, что вся его прежняя жизнь оправдывает подобное доверие, — а ведь не часто бывает, чтобы они оказали такую честь бледнолицему. Но как бы там ни было, они не побоялись объясниться со мной начистоту. По-ихнему, вот как обстоит дело. Они воображают, будто озеро и все, что на нем находится, теперь в их полной власти. Томас Хаттер умер, а что касается Непоседы, то они полагают, что он достаточно близко познакомился сегодня со смертью и не захочет возобновить это знакомство до конца лета. Итак, они считают, что все ваши силы состоят из Чингачгука и трех молодых женщин. Хотя им известно, что делавар принадлежит к знатному роду и происходит от знаменитых воинов, все же они знают, что он впервые вышел на тропу войны. Что касается девушек, то, разумеется, минги ценят их нисколько не выше, чем своих собственных женщин…

— Вы хотите сказать, что они презирают нас? — перебила Юдифь, глаза которой засверкали так ярко, что это могли заметить все присутствующие.

— Это будет видно в конце. Они полагают, что все озеро находится в их власти, и потому прислали меня сюда вот с этим вампумом, — сказал охотник, показывая делавару принесенный им пояс из раковин, — и велели передать следующие слова: скажи Змею, что для новичка он действовал недурно; теперь он может вернуться через горы в деревни своего племени, и никто не станет отыскивать его след. Если ему удалось добыть скальп, пусть заберет его с собой; храбрые гуроны имеют сердце в груди и понимают, что молодой воин не захочет вернуться домой с пустыми руками. Если он достаточно проворен, пусть вернется и приведет с собой отряд для погони за нами. Однако Уа-та-Уа должна вернуться обратно к гуронам. Когда она их покинула ночью, то по ошибке унесла с собой кое-что, не принадлежащее ей.

— Это ложь! — сказала Гетти очень серьезно. — Уа-та-Уа не такая девушка, чтобы таскать чужие вещи…

Неизвестно, что сказала бы она дальше, но тут делаварка, смеясь и в то же время пряча лицо свое от стыда, положила руку на губы говорившей с целью заставить ее замолчать.

— Вы не понимаете гуронов, бедная Гетти, — возразил Зверобой, — они редко называют вещи своими именами. Уа-та-Уа унесла с собой сердце юного гурона, а потому они требуют, чтобы она вернулась и положила сердце бедного молодого человека на то место, где он в последний раз видел его. Змей, говорят они, достаточно отважный воин, чтобы найти себе столько жен, сколько пожелает, но этой жены он не получит. Так, по крайней мере, я их понял.

— Очень мило и любезно с их стороны предполагать, что молодая женщина позабудет собственные сердечные склонности только для того, чтобы этот несчастный юноша мог получить обратно свое потерянное сердце! — сказала Юдифь иронически, но затем горечь прозвучала в ее словах: — Я думаю, женщина остается женщиной, все равно — красная она или белая; и ирокезские вожди плохо знают женское сердце, Зверобой, если воображают, будто оно может позабыть старые обиды или истинную любовь.

— По-моему, это очень верно сказано относительно некоторых женщин, Юдифь, хотя я знаю таких, которые способны и на то и на другое. Мое следующее поручение относится к вам, Юдифь. Они говорят, что Выхухоль, как они называют вашего отца, скрылся в своей норе на дне озера, что он никогда не вынырнет обратно и что его детеныши скоро будут нуждаться в вигвамах, если не в пище. Они думают, что гуронские шалаши гораздо лучше, чем хижины Йорка, и они хотят, чтобы вы перешли к ним. Они признают, что у вас белая кожа, но думают, что молодые женщины, которые так долго жили в лесах, непременно должны заблудиться на расчищенном месте. Один великий воин из их числа недавно потерял свою жену и будет рад пересадить Дикую Розу к своему очагу. Что касается Слабого Ума, то ее всегда будут чтить и о ней всегда будут заботиться все красные воины. Они полагают, что все добро вашего отца должно перейти в распоряжение племени, но ваши собственные вещи вы можете, как всякая женщина, отнести в вигвам супруга. Кроме того, они недавно потеряли молодую девушку, погибшую насильственной смертью, и две бледнолицые должны занять опустевшее место.

— И вы взялись передать мне такое предложение?! — воскликнула Юдифь, хотя в тоне, которым она произнесла эти слова, чувствовалось больше горя, чем гнева. — Неужели я такая девушка, что соглашусь сделаться рабыней индейца?

— Если вы требуете, чтобы я честно высказал вам мою мысль, Юдифь, то я отвечу, что, по-моему, вы вряд ли согласитесь стать рабыней мужчины, будь то краснокожий или белый. Вы, однако, не должны сердиться на меня за то, что я передал вам это поручение слово в слово, как его услышал. Только на этом условии я получил отпуск, а обещания свои надо выполнять, хотя бы они были даны врагу. Я сказал вам, что гуроны говорят, но не сказал, что, по-моему, вы должны им ответить.

— Ага, послушаем, что скажет Зверобой! — вмешался Непосе да. — Мне, право, не терпится узнать, какие ответы ты для нас придумал. Впрочем, что касается меня, то мое решение уже готово, и я могу объявить его хоть сейчас.

— И я тоже, Непоседа, уже решил про себя, что должны были бы ответить вы все, и ты в особенности. Будь я на твоем месте, я бы сказал: «Зверобой, передай бродягам, что они не знают Гарри Марча. Он настоящий человек! Натура не позволяет ему покидать женщин своего племени в минуту опасности. Поэтому считайте, что я отказываюсь от предлагаемого вами договора, если даже, сочиняя его, вы выкурили целый пуд табаку».

Марча несколько смутили эти слова, произнесенные с такой горячностью, что невозможно было усомниться в их значении. Если бы Юдифь немножко поощрила его, он без всяких колебаний остался бы, чтобы защищать ее и сестру, но теперь чувство досады взяло верх. Во всяком случае, в характере Непоседы было слишком мало рыцарского, чтобы он согласился рисковать жизнью, не видя в этом для себя никакой ощутительной пользы. Поэтому неудивительно, что в ответе его разом прозвучали и затаенные мысли, и та вера в собственную гигантскую силу, которая хоть и не всегда побуждала его быть мужественным, зато обычно превращала Непоседу в нахала по отношению к тем, с кем он разговаривал.

— Ты еще юнец, Зверобой, но по опыту знаешь, что значит побывать в руках у мужчины, — сказал он угрожающим тоном. — Так как ты не я, а всего-навсего посредник, посланный сюда дикарями к нам, христианам, то можешь сказать своим хозяевам, что они знают Гарри Марча, и это доказывает, что они не дураки, да и он тоже. Он достаточно человек, чтобы рассуждать по-человечески, и потому понимает, как безумно сражаться в одиночку против целого племени. Если женщины отказываются от него, то должны быть готовы к тому, что и он откажется от них. Если Юдифь согласна изменить свое решение, что же, милости просим, пусть идет со мной на реку, и Гетти тоже. Но если она не хочет, я отправлюсь в путь, лишь только неприятельские разведчики начнут устраиваться на ночлег под деревьями.

— Юдифь не переменит своего решения и не желает путешествовать с вами, мастер Марч! — задорно возразила девушка.

— Стало быть, вопрос исчерпан, — продолжал Зверобой невозмутимо. — Гарри Непоседа сам отвечает за себя и может делать что ему угодно. Он предпочитает самый легкий путь, хотя вряд ли сможет идти по нему с легким сердцем. Теперь перейдем к Уа-та-Уа. Что ты скажешь, девушка? Согласна ты изменить своему долгу, вернуться к мингам и выйти замуж за гурона, и все это не ради любви к человеку, с которым тебе предстоит жить, а из любви к своему собственному скальпу?

— Почему ты так говоришь об Уа-та-Уа? — спросила девушка несколько обиженным голосом. — Ты думаешь, что краснокожая женщина поступает, как жена капитана, которая готова шутить и смеяться с первым встречным офицером?

— Что я думаю, Уа-та-Уа, до этого здесь никому нет дела. Я должен передать гуронам твой ответ, а для этого ты должна объявить его. Честный посланец передаст все, что ты скажешь, слово в слово.

Уа-та-Уа более не колебалась. Глубоко взволнованная, она поднялась со скамьи и высказала свои мысли и намерения красиво и с достоинством на языке родного племени.

— Передай гуронам, Зверобой, — сказала она, — что они невежественны, как кроты: они не умеют отличать волка от собаки. Среди моего народа роза умирает на том же стебле, на котором распустилась; слезы ребенка падают на могилы родителей; колосья вызревают на том месте, где брошено семя. Делаварских девушек нельзя посылать, словно вампумы, от одного племени к другому. Они похожи на цветы жимолости: всего слаще они пахнут в своих родимых лесах; молодые люди родного племени хранят эти цветы на груди ради их благоухания; и всего сильнее они благоухают на своем родном стебле. Даже реполов и куница из года в год возвращаются в свои старые гнезда; неужели женщина будет бессердечнее птицы? Пересади сосну в глинистую почву, и она пожелтеет; ива никогда не будет цвести на холмах; тамаринд всего пышнее разрастается в болоте; племена, обитающие у моря, любят слушать, как ветер шумит над соленой водой. Что такое гуронский юноша для девушки из рода Ленни-Ленапе? Он может быть очень быстр — все равно ее глаза не будут следовать за ним во время состязания в беге: эти глаза устремлены назад, к хижинам делаваров. Он может петь сладкие песни для девушек Канады, но в ушах Уа музыкой звучит только тот язык, который она слышала в детстве. Но если бы даже гурон родился среди народа, кочевавшего когда-то по берегам Великого Соленого Озера, все равно это было бы бесполезно, если бы он не принадлежал к семье Ункасов. Молодая сосна поднимется так же высоко, как ее отцы. Уа-та-Уа имеет в груди только одно сердце и может любить только одного мужа.

Зверобой с непритворным восхищением слушал эту в высшей степени характерную речь, и, когда девушка смолкла, он ответил на ее красноречие своим обычным веселым, но беззвучным смехом.

— Это стоит всех вампумов, какие только имеются в наших лесах! — воскликнул он. — Я полагаю, вы не поняли ни слова, Юдифь; но если вы заглянете в свое сердце и вообразите, что враг предлагает вам отказаться от избранного вами мужчины и выйти замуж за другого, то, ручаюсь, вы поймете самую суть того, что сказала Уа-та-Уа. Никто не сравнится с женщиной в красноречии, если только она говорит то, что по-настоящему чувствует. Впрочем, если она говорит всерьез, а не просто болтает, потому что болтовней большинство женщин способно заниматься целые часы подряд. Но честное, глубокое чувство всегда находит подходящие слова. А теперь, Юдифь, выслушав ответ краснокожей девушки, я должен обратиться к бледнолицей, хотя, впрочем, это вряд ли подходящее название для такого цветущего лица, как ваше. Вас недаром прозвали Дикой Розой. Раз уж зашла речь о цветах, то, по-моему, Гетти следовало бы назвать Жимолостью.

— Если бы с такими словами ко мне обратился один из гарнизонных франтов, я бы осмеяла его, Зверобой. Но когда их произносите вы, я знаю, что им можно верить, — ответила Юдифь, глубоко польщенная этим безы скусственным и выразительным комплиментом. — Однако слишком рано требовать от меня ответа: Великий Змей еще не говорил.

— Змей?! Господи, да я могу передать индейцам его речь, не услышав из нее ни слова. Признаюсь, я вовсе не думал обращаться к нему с вопросом, хотя, впрочем, это не совсем правильно, потому что правда выше всего, а я обязан передать мингам то, что он скажет, слово в слово. Итак, Чингачгук, поделись с нами твоими мыслями на этот счет. Согласен ты отправиться через горы в свои родные деревни, отдать Уа-та-Уа гурону и объявить дома вождям, что если они поторопятся, то, быть может, успеют ухватить один из концов ирокезского следа дня два или три спустя после того, как неприятель покинет это место?

Подобно невесте, молодой вождь встал, чтобы произнести свой ответ с надлежащей выразительностью и достоинством. Девушка говорила, скрестив руки на груди, как бы силясь сдержать бушевавшее внутри волнение. Но воин протянул руку вперед со спокойной энергией, сообщавшей его речи особую силу.

— Вампум надо отправить в обмен на вампум, — сказал он, — посланием ответить на послание. Слушай, что Великий Змей делаваров хочет сказать мнимым волкам Великих Озер, воющим нынче в наших лесах. Они не волки, они собаки, которые пришли сюда, чтобы руки делаваров обрубили им уши и хвосты. Они способны воровать молодых женщин, но не способны уберечь их. Чингачгук берет свое добро там, где находит его; он не просит для этого позволения у канадских дворняжек. Если в сердце его таятся нежные чувства, до этого нет дела гуронам. Он высказывает их той, которая может понять их; он не станет трезвонить о них по лесам, чтобы его услышали те, кому понятны только вопли испуга. То, что происходит в его хижине, не касается даже вождей его собственного племени, и тем более гуронских плутов…

— Назови их бродягами, Змей! — перебил Зверобой, не будучи в силах сдержать свое восхищение. — Да, назови их отъявленными бродягами! Это слово легко перевести, и оно будет всего ненавистнее их ушам. Не бойся за меня, я перескажу им твое послание — слово за словом, мысль за мыслью, оскорбление за оскорблением; ничего лучшего они не заслуживают. Только назови их бродягами раза два: это заставит все их соки подняться от самых нижних корней к самым верхним веткам.

— И тем более гуронских бродяг, — продолжал Чингачгук, охотно подчиняясь требованию своего друга. — Передай гуронским собакам — пусть воют погромче, если хотят, чтобы делавар разыскал их в лесу, где они прячутся, как лисицы, вместо того чтобы охотиться, как подобает воинам. Когда они стерегли в своем становище делаварскую девушку, стоило охотиться за ними; но теперь я о них забуду, если сами не станут шуметь. Чингачгуку не нужно трудиться и ходить в свои деревни, чтобы призвать сюда новых воинов; он сам может идти по их следу; если они не скроют этого следа под землей, он пойдет по нему вплоть до Канады. Он возьмет с собой Уа-та-Уа, чтобы она жарила для него дичь; они вдвоем прогонят всех гуронов обратно в их страну.

— Вот это депеша так депеша, как говорят офицеры! — воскликнул Зверобой. — Это разгорячит кровь гуронам, особенно в той части, где Змей говорит, что Уа-та-Уа тоже пойдет по следу, пока гуроны не уберутся восвояси. Но, увы, громкие слова не всегда влекут за собою громкие дела. Дай бог, чтобы мы хоть наполовину были так хороши, как обещаем… А теперь, Юдифь, ваш черед говорить, потому что гуроны ждут ответа от вас всех, за исключением, может быть, бедной Гетти.

— А почему вы не хотите выслушать Гетти, Зверобой? Она часто говорит очень разумно. Индейцы могут с уважением отнестись к ее словам, потому что они чтят людей, находящихся в ее положении.

— Это верно, Юдифь, и очень хорошо придумано. Краснокожие уважают несчастных всякого рода, а таких, как Гетти, в особенности. Итак, Гетти, если вы хотите что-нибудь сказать, я передам ваши слова гуронам так же точно, как будто они произнесены школьным учителем или миссионером.

Один миг девушка колебалась. Затем ответила своим ласковым и мягким голоском так же серьезно, как все говорившие до нее.

— Гуроны не понимают разницы между белыми людьми и краснокожими, — сказала она, — иначе они не просили бы меня и Юдифь прийти и поселиться в их деревне. У красных людей одна земля, а у нас — другая. Мы должны жить отдельно. Мать всегда говорила, что мы непременно должны жить с христианами, если это только возможно, и потому мы не можем переселиться к индейцам. Это наше озеро, и мы не оставим его. Здесь находятся могилы нашего отца и матери, и даже самый плохой индеец предпочитает жить поближе к могилам своих отцов. Я схожу к ним опять и почитаю им Библию, если им хочется, но не покину могилы матери и отца…

— Достаточно, Гетти, совершенно достаточно, — перебил ее охотник. — Я передам им все, что вы сказали, и ручаюсь, что они останутся довольны. А теперь, Юдифь, ваш черед, и затем мое поручение будет на сегодняшний вечер закончено.

Юдифи, видимо, не хотелось отвечать, что несколько заинтриговало посла. Зная ее характер, он никак не думал, что она окажется малодушнее Гетти или Уа-та-Уа. И, однако, в ее манерах чувствовалось некоторое колебание, которое слегка смутило Зверобоя. Даже теперь, когда ей предложили высказаться, она, видимо, не решалась и раскрыла рот не прежде, чем глубокое молчание присутствующих дало ей понять, с какой тревогой они ожидают ее слов. Наконец она заговорила, но все еще с сомнением и неохотно.

— Скажите мне сперва… скажите нам сперва, Зверобой, — начала она, повторяя слова для большей выразительности, — как повлияют наши ответы на вашу судьбу. Если вы должны пасть жертвой за нашу отвагу, то нам бы следовало выражаться более сдержанным языком. Как вы думаете, какими последствиями грозит это вам самим?

— Господи помилуй, Юдифь, вы с таким же успехом могли бы спросить меня, в какую сторону ветер будет дуть на будущей неделе или какого возраста будет подстреленный завтра олень. Могу лишь сказать, что гуроны посматривают на меня довольно сердито, но гром гремит не из каждой тучи и не каждый порыв ветра приносит с собой дождь. Стало быть, ваш вопрос гораздо легче задать, чем ответить на него.

— Таково же и требование, предъявленное мне гуронами, — ответила Юдифь, поднимаясь на ноги, как будто она приняла наконец бесповоротное решение. — Я сообщу вам мой ответ, Зверобой, после того как мы потолкуем с вами наедине, а это можно сделать только тогда, когда все остальные улягутся спать.

В манерах девушки чувствовалась такая решимость, что Зверобой повиновался. Он сделал это тем охотнее, что небольшая отсрочка не могла существенным образом повлиять на конечный результат. Совещание кончилось, и Непоседа объявил о сво ем решении немедленно тронуться в путь. Пришлось, однако, выждать еще около часа, чтобы окончательно сгустилась ночная темнота. Тем временем все занялись своими обычными делами, и охотник, в частности, снова принялся изучать все достоинства упомянутого нами ружья.

Наконец в девять часов Непоседа решил, что пора отправляться в дорогу. Вместо того чтобы радушно проститься со всеми, он произнес угрюмо и холодно несколько слов. Досада на то, что он считал бессмысленным упрямством со стороны Юдифи, сочеталась в его душе с чувством унижения, вызванным всеми теми неудачами, которые ему пришлось испытать за последние дни на озере. Как часто бывает с грубыми и ограниченными людьми, он был склонен упрекать не себя, а других за свои промахи.

Юдифь протянула ему руку скорее с радостью, чем с сожалением, делавар и его невеста тоже нисколько не жалели, что он покидает их. Из всех присутствующих только Гетти обнаружила искреннюю сердечность. Застенчивость и скромность, свойственные ее характеру, заставили ее держаться поодаль, пока Непоседа не спустился в челнок, где Зверобой уже поджидал его. Только тогда девушка перешла в ковчег и неслышной поступью приблизилась к тому месту, откуда готовилась отчалить легкая лодка. Тут порыв чувств победил наконец застенчивость, и Гетти заговорила.

— Прощайте, Непоседа! — крикнула она своим слабеньким голоском. — Прощайте, милый Непоседа! Будьте осторожны, когда пойдете через лес, и не останавливайтесь, пока не доберетесь до форта. Гуронов на берегу немногим меньше, чем листьев на деревьях, и они не встретят так ласково сильного мужчину, как встретили меня.

Марч приобрел власть над этой слабоумной, но прямодушной девушкой только благодаря своей внешности. По слабости своего ума она не могла разобраться в его душевных качествах. Правда, она находила Марча несколько грубоватым, иногда жестоким, но эти же свойства были и у ее отца. Стало быть, заключала Гетти, мужчины, вероятно, все на один лад. Нельзя, однако же, сказать, что она по-настоящему его любила. Этот человек впервые разбудил в Гетти чувство, которое, без сомнения, превратилось бы в сильную страсть, если бы Марч постарался раздуть тлеющую искру. Но он почти никогда не обращал на нее внимания и грубо отзывался о ее недостатках.

Однако на этот раз все оставшиеся в «замке» так холодно распрощались с Непоседой, что ласковые слова Гетти невольно растрогали его.

Сильным движением весла он повернул челнок и пригнал его обратно к ковчегу. Гетти, мужество которой возросло после отъезда ее героя, не ожидала этого и застенчиво попятилась назад.

— Вы добрая девочка, Гетти, и я не могу уехать, не пожав вам на прощанье руку, — сказал Марч ласково. — Юдифь, в конце концов, ничем не лучше вас, хоть и кажется чуточку красивее. А что касается разума, то если честность и прямоту в обращении с молодым человеком надо считать признаками ума у молодой женщины, то вы стоите дюжины таких, как Юдифь, да и большинства молодых женщин, которых я знаю.

— Не говорите плохо о Юдифи, Гарри! — возразила Гетти умоляюще. — Отец умер, и мать умерла, и мы теперь остались совсем одни. Сестра не должна дурно говорить о сестре и не должна позволять это другому. Отец лежит в озере, мать — тоже, и мы не знаем, когда нас самих туда опустят.

— Это звучит очень разумно, дитя, как почти все, что вы говорите. Ладно, если мы еще когда-нибудь встретимся, Гетти, вы найдете во мне друга, что бы там ни утверждала ваша сестра. Признаться, я недолюбливал вашу матушку, потому что мы совсем по-разному смотрели на многие вещи, зато ваш отец — старый Том — и я подходили друг к другу, как меховая куртка к хорошо сложенному мужчине. Я всегда полагал, что старый Плавучий Том Хаттер был славный парень, и готов повторить это перед лицом всех врагов как ради него, так и ради вас.

— Прощайте, Непоседа, — сказала Гетти, которой теперь так же страстно хотелось ускорить отъезд молодого человека, как она желала удержать его всего за минуту перед тем; впрочем, она не могла дать себе ясного отчета в своих чувствах. — Прощайте, Непоседа, будьте осторожны в лесу. Я прочитаю ради вас главу из Библии, прежде чем лягу спать, и помяну вас в своих молитвах.

Это означало затронуть тему, которая не находила отклика в душе Марча; поэтому, не говоря более ни слова, он сердечно пожал руку девушке и вернулся в челнок. Минуту спустя оба искателя приключений уже находились в сотне футов от ковчега, а еще через пять или шесть минут окончательно исчезли из виду. Гетти глубоко вздохнула и присоединилась к своей сестре и делаварке.

Некоторое время Зверобой и его товарищ молча работали веслами. Решено было, что Непоседа высадится на берег в том самом месте, где он впервые сел в челнок в начале нашей повести.

Гуроны не очень бдительно охраняли это место, и, кроме того, надо было надеяться, что Непоседе там легче будет ориентироваться в лесу. Не прошло и четверти часа, как они достигли цели и очутились в тени, отбрасываемой берегом, в непосредственной близости от намеченного пункта; тут они перестали грести, чтобы на прощанье пожать друг другу руку. При этом они старались, чтобы их не услышал индеец, который мог в это время случайно бродить по соседству.

— Постарайся убедить офицеров выслать отряд против гуронов, как только доберешься до форта, Непоседа, — начал Зверобой, — и лучше всего, если ты сам вызовешься провести их. Ты знаешь тропинки и очертания озера и можешь выполнить эту задачу лучше, чем обыкновенные разведчики. Сперва иди прямо к гуронскому лагерю и там ищи следы, которые должны броситься тебе в глаза. Одного взгляда на хижину и ковчег будет достаточно, чтобы судить, в каком положении находятся делавар и женщины. На худой конец, тут представляется хороший случай напасть на след мингов и дать этим негодяям урок, который они надолго запомнят. Для меня, впрочем, здесь нет особой разницы, потому что моя участь решится раньше, чем сядет солнце, но для Юдифи и Гетти это имеет большое значение.

— А что будет с тобой, Натаниэль? — спросил Непоседа с интересом, обычно не свойственным ему, когда речь шла о чужих делах. — Что будет с тобой, как ты думаешь?

— Тучи собрались черные и грозные, и я стараюсь приготовиться к самому худшему. Жажда мести вселилась в сердца мингов, и достаточно им немного разочароваться в своих видах на грабеж, или на пленных, или на Уа-та-Уа — и мне не избежать пыток.

— Это скверное дело, и надо помешать ему так или иначе, — ответил Непоседа, не видя различия между добром и злом, как это обычно случается с себялюбивыми и грубыми людьми. — Какая жалость, что старик Хаттер и я не скальпировали каждую тварь в их лагере в ту ночь, когда мы первый раз сошли на берег! Если бы ты не остался позади, Зверобой, нам бы это удалось. Тогда бы и ты не очутился теперь в таком отчаянном положении.

Онлайн библиотека litra.info

— Скажи лучше, что жалеешь о том, что вообще взялся за эту работу. Тогда бы у нас не только не дошло бы до драки с индейцами, но Томас Хаттер остался бы жив, и сердца дикарей не горели бы жаждой мщения. Смерть молодой женщины тоже пришлась весьма некстати, Гарри Марч, и лежит тяжелым бременем на нашем добром имени.

Все это было столь несомненно и казалось теперь столь очевидным самому Непоседе, что он молча погрузил весло в воду и начал гнать челнок к берегу, как бы спасаясь от преследующих его сердечных угрызений.

Через две минуты нос лодки легко коснулся прибрежного песка. Выйти на берег, вскинуть на плечи котомку и ружье и приготовиться к походу — на все это Непоседе потребовалась одна секунда, и, проворчав прощальное приветствие, он уже тронулся с места, когда вдруг какое-то внезапное наитие принудило его остановиться и обернуться.

— Неужели ты и впрямь хочешь отдаться в руки этих кровожадных дикарей, Зверобой? — сказал он с гневной досадой, к которой примешивался гораздо более благородный порыв. — Это будет поступок сумасшедшего или дурака.

— Есть люди, которые считают сумасшествием держать свое слово, и есть такие, которые смотрят на это совсем иначе, Гарри Непоседа. Ты принадлежишь к первым, я — ко вторым. Я получил отпуск, и если только мне не изменят силы и разум, я вернусь завтра до полудня.

— Что значит слово, данное индейцу, или отпуск, полученный от тварей, которые не имеют ни души, ни имени!

— Если у них нет ни души, ни имени, то у нас с тобой есть и то и другое, Гарри Марч. Прощай, Непоседа, быть может, мы никогда больше не встретимся, но желаю тебе никогда не считать данное тобою честное слово за мелочь, с которой можно не считаться, лишь бы избежать телесной боли или душевной муки.

Теперь Марчу хотелось возможно скорее уйти прочь. Ему непонятны были чувства благородного товарища, и он ушел, проклиная безумие, побуждающее человека идти навстречу собственной гибели. Зверобой, напротив, не выказывал никаких признаков волнения. Он спокойно постоял на берегу, прислушиваясь, как неосторожно Непоседа пробирается сквозь кусты, неодобрительно покачал головой и затем направился обратно к челноку. Прежде чем снова погрузить весло в воду, молодой человек поглядел на пейзаж, развертывавшийся перед ним при свете звезд. Это было то самое место, откуда он впервые увидел озеро. Тогда оно золотилось под яркими лучами летнего полдня; теперь, покрытое тенями ночи, оно казалось печальным и унылым. Горы поднимались кругом него, как черные ограды, отделяющие его от всего мира, и слабый свет, еще мерцавший на самой середине водной глади, мог быть подходящим символом слабости тех надежд, которые сулило ему его собственное будущее. Тяжело вздохнув, он оттолкнул челнок от берега и уверенно двинулся обратно к ковчегу и «замку».