Прочитайте онлайн Зверобой | Глава XIX

Читать книгу Зверобой
4612+6152
  • Автор:
  • Перевёл: Теодор Соломонович Гриц
  • Язык: ru

Глава XIX

К оружью, берегите вход! Конец Всему, пока проклятый этот звон Не прекратится! Офицер ошибся, Дорогу спутал, потерял ли цель — Все плохо. Ты, Ансельмо, со своими Направься к башне. Прочие — за мной! Байрон. «Марино Фальеро»

Догадка Юдифи о том, при каких обстоятельствах закончила свой жизненный путь индейская девушка, оказалась, в общем, правильной. Проспав несколько часов подряд, старик Хаттер и Марч пробудились. Случилось это всего несколько минут спустя после того, как девушка вторично покинула ковчег и отправилась на поиски младшей сестры. Чингачгук и его невеста, само собой разумеется, находились в это время уже на борту. От делавара старик узнал о новом местоположении индейского лагеря, обо всех недавних событиях и об отсутствии своих дочерей. Последнее обстоятельство его ничуть не встревожило, ибо он надеялся на благоразумие старшей и на безнаказанность, с которой младшая появилась уже однажды среди дикарей. Кроме того, долгая привычка к опасностям всякого рода успела притупить его чувства. Как видно, старик не слишком горевал о пленении Зверобоя. Ибо, хотя он отлично понимал, какую помощь мог ему оказать молодой охотник, если бы пришлось обороняться от индейцев, различие во взглядах не могло вызвать между ними особенной симпатии. Он бы очень обрадовался, узнав о местонахождении лагеря прежде, чем гуроны были встревожены побегом Уа-та-Уа, но теперь высадка на берег была связана со слишком большим риском. Волей-неволей ему пришлось отказаться на эту ночь от жестоких замыслов, внушенных недавним пленом и корыстолюбием. В таком настроении духа Хаттер уселся на носу баржи. Вскоре к нему подошел Непоседа, предоставив в полное распоряжение Змея и Уа-та-Уа всю корму.

— Зверобой показал себя настоящим мальчишкой, отправившись к дикарям в такой час и угодив к ним в лапы, точно лань, оступившаяся в яму, — проворчал старик, как водится, заметивший соринку в глазу ближнего, тогда как у себя в глазу он не видел даже бревна. — Если за эту глупость ему придется расплатиться собственной шкурой, пусть пеняет на себя.

— Так уж повелось на свете, старый Том, — откликнулся Непоседа. — Каждый должен платить свои долги и отвечать за свои грехи. Удивительно только, как такой хитрый и ловкий парень мог попасть в ловушку. Неужели у него не нашлось лучшего занятия, чем бродить в полночь вокруг индейского лагеря, не имея других путей к отступлению, кроме как на озеро? Или он вообразил себя оленем, который, прыгнув в воду, может заглушить свой запах и спокойно уплыть от опасности? Признаюсь, я был лучшего мнения о смекалке этого малого. Что ж, придется простить маленькую ошибку новичку. Скажи лучше, мастер Хаттер, не знаешь ли ты случайно, куда девались девчонки? Я нигде не вижу следов Юдифи и Гетти, хотя только что обошел ковчег и заглянул во все щели.

Хаттер, сославшись на делавара, вкратце объяснил, как дочери его уплыли в челноке, как вернулась Юдифь, высадив сестру на берегу, и как в скором времени отправилась за ней обратно.

— Вот что значит хорошо подвешенный язык, Плавучий Том! — воскликнул Непоседа, скрежеща зубами от досады. — Вот что значит хорошо подвешенный язык, и вот до чего доходят глупые девичьи причуды! Мы с тобой тоже были в плену (теперь Непоседа соблаговолил вспомнить об этом), мы тоже были в плену, и, однако, Юдифь пальцем не шевельнула, чтобы помочь нам. Этот заморыш Зверобой просто околдовал ее. Теперь и он, и она, и ты, и все вы должны держать ухо востро. Я не такой человек, чтобы снести обиду, и заранее говорю тебе: держи ухо востро!.. Распускай парус, старик, — подплывем немножко ближе к косе и посмотрим, что там делается.

Хаттер не возражал и, стараясь не шуметь, поднял якорь. Ветер дул к северу, и скоро во мраке начали смутно вырисовываться очертания деревьев, покрывавших мыс. Плавучий Том, стоя у руля, подвел судно настолько близко к берегу, насколько это позволяли глубина воды и свисавшие деревья. В тени, падавшей от берега, трудно было что-нибудь различить. Но молодой ирокез, стоявший на часах, успел заметить верхние части паруса и каюты. Пораженный этим, он невольно издал тихое восклицание. С той необузданной яростью, которая составляла самую сущность его характера, Непоседа поднял ружье и выстрелил.

Слепая случайность направила пулю прямо в девушку. Затем последовала только что описанная сцена с факелами…

В ту минуту, когда Непоседа совершил этот акт безрассудной жестокости, челнок Юдифи находился в какой-нибудь сотне футов от места, только что покинутого ковчегом. Мы уже описали ее дальнейшее странствие и теперь должны последовать за ее отцом и его спутниками. Крик оповестил их, что шальная пуля Гарри Марча попала в цель и что жертвой сделалась женщина. Сам Непоседа был озадачен столь непредвиденными последствиями, и одно время противоречивые чувства боролись в его груди. Сперва он расхохотался весело и необузданно. Затем совесть, этот сторож, поставленный в душе каждого, больно ударила его по сердцу. Один миг душа этого человека, в котором сочетались цивилизация и варварство, представляла собой настоящий хаос, и он сам не знал, что думать о своем поступке. Потом гордость и упрямство снова приобрели над ним обычную власть. Он вызывающе стукнул прикладом ружья по палубе баржи и с напускным равнодушием стал насвистывать какую-то песенку. Ковчег тем временем продолжал плыть и уже достиг горла залива возле оконечности косы.

Спутники отнеслись к поступку Непоседы далеко не так снисходительно, как он, видимо, рассчитывал. Хаттер начал сердито ворчать, потому что этот выстрел не принес никакой пользы и в то же время должен был сделать борьбу еще более жестокой и беспощадной. Старик, впрочем, несколько сдержал проявление своего недовольства, потому что, после того как Зверобой попал в плен, помощь Непоседы стала вдвое ценнее. Чингачгук вскочил на ноги, забыв на минуту о старинной племенной вражде. Однако он вовремя опомнился и успел воздержаться от всяких насильственных действий. Но не так было с Уа-та-Уа. Выбежав из каюты, девушка очутилась возле Непоседы почти в то самое мгновение, когда приклад его ружья опустился на палубу. С бесстрашием, делавшим честь ее сердцу, делаварка осыпала великана упреками, в которых вылилась великодушная горячность женщины.

— Зачем ты стрелял? — говорила она. — Что сделала тебе гуронская девушка? Почему ты убил ее? Как ты думаешь, что скажет Маниту? Что скажут ирокезы? Ты не приобрел славы, не овладел лагерем, не взял пленных, не выиграл битвы, не добыл скальпов! Ты ровно ничего не добился. Кровь вызывает кровь. Что бы ты чувствовал, если бы убили твою жену? Кто пожалеет тебя, когда ты станешь плакать о матери или сестре? Ты большой, как сосна, гуронская девушка — маленькая, тонкая березка. Почему ты обрушился на нее всей тяжестью и сломал ее? Ты думаешь, гуроны позабудут это? Нет! Нет! Краснокожие никогда не забывают. Никогда не забывают друга, никогда не забывают врага. Почему ты так жесток, бледнолицый?

За всю свою жизнь Непоседа впервые был так ошарашен; он никак не ожидал такого стремительного и пылкого нападения делаварской девушки. Правда, она имела союзника в лице его собственной совести. Девушка говорила очень серьезно, с таким искренним и подлинно женским чувством, что он не мог рассердиться. Мягкость ее голоса усугубляла тяжесть упреков, сообщая им отпечаток душевной чистоты и правды. Подобно большинству людей, одаренных грубой душой, Непоседа до сих пор смотрел на индейцев лишь с самой невыгодной для них стороны. Ему никогда не приходило в голову, что искренняя сердечность составляет достояние всего человечества, что самые высокие принципы — правда, видоизмененные обычаями и предрассудками, но по-своему не менее возвышенные — могут руководить поведением людей, которые ведут дикий образ жизни, что воин, свирепый на поле брани, способен поддаваться самым мягким и нежным влияниям в минуты мирного отдыха. Словом, он привык смотреть на индейцев как на существа, поставленные лишь одной ступенью выше диких лесных зверей, и готов был соответственным образом поступать с ними каждый раз, когда соображения выгоды или внезапный каприз подсказывали ему это. Впрочем, красивый варвар хотя и был пристыжен выслушанными упреками, но ничем не обнаружил своего раскаяния. Вместо того чтобы ответить на простое и естественное обращение Уа-та-Уа, он отошел в сторону, как человек, считающий ниже своего достоинства спорить с женщиной.

Между тем ковчег продолжал подвигаться вперед, и в то время как под деревьями разыгрывалась печальная сцена с факелами, он уже вышел на открытый плес. Плавучий Том продолжал вести судно прочь от берега, боясь неминуемого возмездия. Целый час прошел в мрачном молчании. Уа-та-Уа вернулась на свой тюфяк, а Чингачгук лег спать в передней части баржи. Только Хаттер и Непоседа продолжали бодрствовать. Первый стоял у руля, а второй размышлял обо всем случившемся со злобным упрямством человека, не привыкшего каяться. Но неугомонный червь точил его сердце. В это время Юдифь и Гетти достигли уже середины озера и расположились на ночлег в дрейфующем челноке.

Ночь была тихая, хотя облака затянули небо. Сезон бурь еще не наступил. Внезапные шквалы, налетающие в июне на североамериканские озера, бывают порой довольно сильны, но свирепствуют недолго. В эту ночь над вершинами деревьев и над зеркальной поверхностью озера чувствовалась лишь тяга сырого, насыщенного мглистым туманом воздуха.

Как известно, воздушные течения обусловлены главным образом формой прибрежных холмов — обстоятельство, делающее неустойчивыми даже свежие бризы и низводящие легкие порывы ночного воздуха до степени капризных и переменчивых вздохов леса.

Ковчег несколько раз сбивался с курса, поворачивая то на восток, то даже на юг. Но в конце концов судно поплыло на север. Хаттер не обращал внимания на неожиданные перемены ветра. Чтобы расстроить коварные замыслы врага, это большого значения не имело. Хаттеру важно было лишь, чтобы судно все время находилось в движении, не останавливаясь ни на минуту.

Старик с беспокойством думал о своих дочерях, а быть может, еще больше о челноке. Но, в общем, неизвестность не очень страшила его, ибо, как мы уже говорили, он твердо рассчитывал на благоразумие Юдифи.

То был сезон самых коротких ночей, и вскоре глубокая тьма начала уступать место первым проблескам рассвета. Если бы созерцание красот природы могло смирять человеческие страсти и укрощать человеческую свирепость, то для этой цели как нельзя лучше подходил пейзаж, который начал вырисовываться перед глазами Хаттера и Непоседы по мере того, как ночь сменялась утром. Как всегда, нежные краски покрывали небо, с которого уже исчез угрюмый мрак. Однако оно еще не успело озариться ослепительным блистанием солнца, и потому все предметы казались призрачными. Красота и упоительное спокойствие вечерних сумерек прославлены тысячами поэтов. И все же наступающий вечер не пробуждает в душе таких кротких и возвышенных мыслей, как минуты, предшествующие восходу летнего солнца. Вечером панорама постепенно исчезает из виду, тогда как на утренней заре появляются сначала тусклые, расплывчатые очертания предметов, которые, по мере того как светлеет, становятся все более и более отчетливыми. Мы видим их в волшебном озарении усиливающегося, а не убывающего света. Отлетая в гнезда на ночлег, птицы перестают петь свои гимны, но еще задолго до восхода солнца они начинают звонкоголосо приветствовать наступление дня,

Пробуждая радость жизни средь долин и вод!

Однако Хаттер и Непоседа глядели на это зрелище, не испытывая того умиления, которое доступно лишь людям, чьи намерения благородны, а мысли безгрешны. А ведь они не просто встречали рассвет, они встречали его при обстоятельствах, которые, казалось, должны были сообщить десятикратную силу его чарам. Только один предмет, воздвигнутый человеческими руками, которые так часто портят самые прекрасные ландшафты, высился перед ними, и этим предметом был «замок». Все остальное сохраняло тот облик, который дала ему природа. И даже это своеобразное жилище, выступая из мрака, казалось причудливым, изящным и живописным. Но зрители этого не замечали. Им были недоступны поэтические волнения, и в своем закоренелом эгоизме они давно потеряли всякую способность умиляться, так что даже на природу смотрели лишь с точки зрения своих наиболее низменных вожделений.

Когда рассвело настолько, что можно было совершенно ясно видеть все происходившее на озере и на берегах, Хаттер направил нос ковчега прямо к «замку» с намерением обосноваться в нем на весь день. Там он скорее всего мог встретиться со своими дочерьми, и, кроме того, в «замке» легче было обороняться против индейцев.

Чингачгук уже проснулся, и слышно было, как Уа-та-Уа стучит на кухне посудой. До «замка» оставалось не более мили, а ветер дул попутный, так что они могли достигнуть цели, пользуясь только парусом. В эту минуту в широкой части озера показался челнок Юдифи, которая в темноте обогнала баржу. Хаттер взял свою подзорную трубу и с тревогой глядел в нее, желая убедиться, что обе его дочери находятся в легком суденышке. Тихое восклицание радости вырвалось у него, когда он заметил над бортом челнока клочок платья Юдифи. Несколько секунд спустя поднялась во весь рост сама девушка и стала оглядываться по сторонам, видимо, желая ориентироваться. Немного спустя показалась и Гетти.

Хаттер отложил в сторону трубу, все еще наведенную на фокус. Тогда Змей поднес ее к своему глазу и тоже направил на челнок. Он в первый раз держал в руках подобный инструмент, и по многочисленным восклицаниям «Хуг!», по выражению лица и по всей повадке Уа-та-Уа поняла, что какая-то диковинка возбудила его восхищение. Известно, что североамериканские индейцы, в особенности те из них, которые одарены от природы гордым нравом или занимают у себя в племени высокое положение, обнаруживают поразительную выдержку и кажущееся равнодушие среди потока чудес, заливающего их каждый раз, когда они посещают селения белых. Чингачгук был достаточно хорошо вышколен, чтобы не обнаружить своих чувств каким-нибудь неподобающим образом. Но для Уа-та-Уа этот закон не имел обязательной силы. Когда жених объяснил ей, что надо навести трубу на одну линию с челноком и приложить глаз к меньшему отверстию, девушка отшатнулась в испуге. Потом она захлопала в ладоши, и из груди ее вырвался смех, обычный спутник бесхитростного восторга. Через несколько минут она уже научилась обращаться с инструментом и стала направлять его поочередно на каждый предмет, привлекавший ее внимание. Устроившись у одного из окон, Уа-та-Уа и делавар сперва осмотрели все озеро, потом берега и холмы и, наконец, «замок». Вглядевшись в него внимательнее, девушка опустила трубу и тихим, но чрезвычайно серьезным голосом сказала что-то своему возлюбленному. Чингачгук немедленно поднес трубу к глазам и смотрел в нее еще дольше и пристальнее. Они снова начали о чем-то таинственно перешептываться, видимо, сравнивая свои впечатления. Затем молодой воин отложил трубу в сторону, вышел из каюты и направился к Хаттеру и Непоседе.

Ковчег медленно, но безостановочно подвигался вперед, и до «замка» оставалось не больше полумили, когда Чингачгук приблизился к двум бледнолицым, которые стояли на корме. Манеры его были спокойны, но люди, хорошо знавшие привычки индейцев, не могли не заметить, что он хочет сообщить нечто важное. Непоседа был скор на язык и заговорил первый.

— В чем дело, краснокожий? — закричал он со своей обычной грубоватой развязностью. — Ты заметил белку на дереве или форель под кормой нашей баржи? Теперь, Змей, ты знаешь, какие глаза у бледнолицых, и больше не станешь удивляться, что они издалека высматривают землицу краснокожих.

— Не надо плыть к «замку», — выразительно сказал Чингачгук, лишь только собеседник дал ему возможность ввернуть слово. — Там гуроны.

— Ах ты, черт! Если это правда, Плавучий Том, то мы чуть не сунули свои головы в хорошую западню… Там гуроны? Что ж, это возможно. Но я во все глаза гляжу на старую хижину и не вижу ничего, кроме бревен, воды, древесной коры да еще двух или трех окон и двери в придачу.

Хаттер попросил, чтобы ему дали трубу, и внимательно осмотрел «замок», прежде чем решился высказать свое мнение. Затем он довольно небрежно объявил, что не согласен с ин дейцем.

— Должно быть, ты глядел в трубу не с того конца, делавар, — подхватил Непоседа, — потому что мы со стариком не замечаем на озере ничего подозрительного.

— На воде не остается следов! — бойко возразила Уа-та-Уа. — Остановите лодку, туда нельзя, там гуроны.

— Ага, сговорились повторять одну и ту же сказку и думают, что люди поверят им. Надеюсь, Змей, что и после свадьбы ты и твоя девчонка будете петь в один голос, так же как и теперь. Там гуроны, говоришь ты? Что об этом свидетельствует: запоры, цепи или бревна? Во всей Колонии нет ни одной кутузки с такими надежными замками, а у меня по тюремной части есть некоторый опыт.

Онлайн библиотека litra.info

— Разве не видишь мокасина? — сказала Уа-та-Уа с нетерпением. — Посмотри, и увидишь…

— Дай-ка сюда трубу, Гарри, — перебил ее Хаттер, — и спусти парус. Индейская женщина редко вмешивается в мужские дела, и уж коли вмешается, то не зря. Так и есть: мокасин плавает возле одной из свай. Может быть, действительно без нас в «замке» побывали гости. Впрочем, мокасины здесь не редкость, потому что я сам ношу их, Зверобой носит, и ты, Марч, носишь. Даже Гетти часто надевает их вместо ботинок. Вот только на ногах Юдифи я никогда не видел мокасин.

Непоседа спустил парус. Ковчег находился в это время ярдах в двухстах от «замка» и продолжал по инерции двигаться вперед, но так медленно, что это не могло возбудить никаких опасений. Теперь все поочередно брались за подзорную трубу, тщательно осматривая «замок» и все вокруг него. Мокасин, тихонько покачивавшийся на воде, еще сохранил свою первоначальную форму и, должно быть, почти не промок внутри. Он зацепился за кусок коры, отставшей от одной из свай у окраины подводного палисада, и это помешало ему уплыть дальше по течению. Мокасин мог попасть сюда разными путями. Не следовало думать, что его обязательно обронил враг. Мокасин мог свалиться с платформы, когда Хаттер находился еще в «замке», и затем незаметно приплыть на то место, где его впервые обнаружили острые глаза Уа-та-Уа. Он мог приплыть из верхней или нижней части озера и случайно зацепиться за палисад. Он мог выпасть из окошка. Наконец, он мог свалиться прошлой ночью с ноги у разведчика, которому пришлось оставить его в озере, так как кругом царила непроглядная тьма.

Хаттер и Непоседа строили по этому поводу всевозможные предположения. Старик считал, что присутствие мокасина плохой признак; Гарри же относился к этому со своим обычным легкомыслием. Что касается индейца, то он полагал, что мокасин этот — все равно что человеческий след, обнаруженный в лесу, то есть нечто само по себе угрожающее. Наконец Уа-та-Уа, чтобы разрешить все недоумения, вызвалась съездить в челноке к палисаду и выловить мокасин из воды. Тогда по украшающим его узорам легко было бы определить, не канадского ли он происхождения. Оба бледнолицых охотно приняли это предложение, но тут вмешался делавар. Если необходимо произвести разведку, заявил он, то пусть лучше воин подвергнется опасности. И тем спокойным, но безапелляционным тоном, которым индейские мужья отдают приказания своим женам, он запретил невесте садиться в челнок.

— Хорошо, делавар, тогда ступай сам, если жалеешь свою сквау, — сказал бесцеремонный Непоседа. — Надо подобрать этот мокасин, или Плавучему Тому придется торчать здесь до тех пор, пока не остынет печка в его хижине. В конце концов, это всего лишь кусок оленьей шкуры, и, как бы он ни был скроен, он не может напугать настоящих охотников, преследующих дичь. Ну что ж, Змей, кому лезть в челнок: мне или тебе?

— Пусти краснокожего. Его глаза зорче, чем у бледнолицего, и лучше видят все хитрости гуронов.

— Ну нет, брат, против этого я буду спорить до последнего вздоха! Глаза белого человека, и нос белого человека, и уши белого человека гораздо лучше, чем у индейца, если только этот человек имел достаточно практики. Много раз я проверял это на деле, и всегда оказывалось, что я прав. Впрочем, по-моему, даже самый жалкий бродяга, будь он делавар или гурон, способен отыскать дорогу к хижине и вернуться обратно. А потому, Змей, берись за весло, и желаю тебе удачи.

Лишь только смолк бойкий язык Непоседы, Чингачгук сел в челнок и погрузил весло в воду. Уа-та-Уа, как и подобает индейской девушке, глядела на отъезд воина с безмолвной покорностью, но это не мешало ей чувствовать опасения, свойственные ее полу. В течение всей минувшей ночи, вплоть до того момента, когда они заинтересовались подзорной трубой, Чингачгук обращался со своей невестой с мужественной нежностью, которая сделала бы честь даже человеку с утонченными чувствами. Но теперь малейшие признаки слабости исчезли перед лицом серьезной опасности. Хотя Уа-та-Уа застенчиво старалась заглянуть ему в глаза, когда челнок отделился от борта ковчега, гордость не позволила воину ответить на этот тревожный любящий взгляд.

Серьезность и озабоченность делавара вполне соответствовали тем обстоятельствам, при которых он пускался в свое предприятие. Если враги действительно завладели «замком», то делавару пришлось бы плыть под самыми дулами их ружей и без всяких прикрытий, играющих такую большую роль в индейской военной тактике. Словом, предприятие было чрезвычайно опасное, и, если бы здесь находился его друг Зверобой или если бы Змей имел за плечами десятилетний военный опыт, он ни за что бы не отважился на такую рискованную попытку. Выгоды, которые можно было получить, отнюдь не уравновешивали опасности. Но гордость индейского вождя была возбуждена соперничеством с белыми. Индейское понятие о мужском достоинстве помешало делавару бросить прощальный взгляд на Уа-та-Уа, однако ее присутствие, по всей вероятности, в значительной мере повлияло на его решение.

Чингачгук смело греб прямо к «замку», не спуская глаз с многочисленных бойниц, проделанных в стенах здания. Каждую секунду он ждал, что увидит высунувшееся наружу ружейное дуло или услышит сухой треск выстрела. Но ему удалось благополучно добраться до свай. Здесь он очутился в некоторой степени под прикрытием, так как верхняя часть палисада отделяла его от комнат, и возможность нападения значительно уменьшилась. Нос челнока был обращен к северу, когда он достиг свай; мокасин плавал невдалеке. Вместо того чтобы просто подобрать его, делавар медленно проплыл вокруг всей постройки, внимательно осматривая каждый предмет, который мог свидетельствовать о присутствии неприятеля или о совершившемся ночью вторжении. Однако он не заметил ничего подозрительного. Глубокая тишина царила в доме. Ни один запор не сдвинулся со своего места, ни одно окошко не было разбито. Дверь, по-видимому, находилась в том же положении, в каком ее оставил Хаттер, и даже на воротах дока по-прежнему висели все замки. Короче говоря, самый бдительный глаз не обнаружил бы здесь следов вражеского налета, если не считать плавающего мо касина.

Делавар испытывал некоторое недоумение, не зная, что делать дальше. Проплывая перед фасадом «замка», он уже готов был шагнуть на платформу, припасть глазом к одной из бойниц и посмотреть, что творится внутри. Однако он так на это и не решился. У делавара не было еще опыта в такого рода делах, но он знал так много историй об индейских военных хитростях и с таким страстным интересом слушал рассказы о проделках старых воинов, что не мог совершить в данном случае грубую ошибку, подобно тому как хорошо подготовленный студент, правильно начавший математическую задачу, не может запутаться при ее окончательном решении. Раздумав выходить из челнока, вождь продолжал медленно плыть вокруг палисада. Приблизившись к мокасину с противоположной стороны, он ловким, почти незаметным движением весла перебросил в челнок зловещий предмет. Теперь он мог вернуться, но обратный путь казался еще более опасным, так как взгляд делавара не был уже прикован к бойницам. Если в «замке» действительно кто-нибудь находился, он без труда понял бы, зачем сюда приезжал Чингачгук. Поэтому надо было плыть обратно с совершенно спокойным и уверенным лицом, как будто осмотр рассеял последние подозрения. Итак, индеец начал спокойно грести, направляясь прямо к ковчегу и подавляя желание бросить назад беглый взгляд или ускорить движение весла.

Ни одна любящая жена, воспитанная в самой утонченной и цивилизованной среде, не встречала мужа, возвращавшегося с поля битвы, с таким волнением, с каким Уа-та-Уа глядела, как Великий Змей делаваров невредимый подплывает к ковчегу. Она сдерживала свои чувства, хотя радость сверкала в ее черных глазах и улыбка, освещавшая изящный ротик, говорила языком, хорошо понятным возлюбленному.

— Ну что же, Змей? — крикнул Непоседа. — Какие новости о водяных крысах? Оскалили они зубы, когда ты плыл вокруг их логова?

— Мне там не нравится, — многозначительно ответил делавар. — Слишком тихо, так тихо, что можно видеть тишину.

— Ну, знаешь ли, это совсем по-индейски! Как будто что-нибудь бывает тише полной пустоты! Если у тебя нет лучших доводов, старому Тому остается только поднять парус и позавтракать под своим кровом. Что же стало с мокасином?

— Здесь, — ответил Чингачгук, показывая добытый приз.

Осмотрев мокасин, Уа-та-Уа уверенно заявила, что он сделан гуроном, так как на носке совсем особым образом расположены иглы дикобраза. Хаттер и делавар присоединились к ее мнению. Однако из этого еще не следовало, что владелец мокасина находится в доме. Мокасин мог приплыть и издалека или свалиться с ноги разведчика, который покинул «замок», выполнив данное ему поручение. Короче говоря, мокасин ничего не объяснял, хотя и внушал сильные подозрения.

Однако этого было недостаточно, чтобы заставить Хаттера и Непоседу отказаться от их намерений. Они подняли парус, и ковчег начал приближаться к «замку». Ветер дул по-прежнему очень слабый, и судно двигалось так медленно, что можно было внимательнейшим образом осмотреть постройку снаружи. В ней по-прежнему царила гробовая тишина, и трудно было себе представить, что в доме или поблизости от него скрывается какое-нибудь живое существо.

В отличие от Змея, воображение которого, настроенное индейскими рассказами, готово было видеть нечто искусственное в естественной тишине, оба бледнолицых не замечали ничего угрожающего в спокойствии, свойственном неодушевленным предметам. К тому же весь окрестный пейзаж имел такой мирный, успокоительный характер. День едва начался, и солнце еще не взошло над горизонтом, но небо, воздух, леса и озеро были уже залиты тем мягким светом, который предшествует появлению великого светила. В такие мгновения все видно совершенно отчетливо, воздух приобретает хрустальную прозрачность, и, однако, краски кажутся тусклыми, смягченными, очертания предметов сливаются, и перспективы, как непреложные нравственные истины, открываются без всяких украшений и ложного блеска. Короче говоря, все чувства обретают свою первоначальную ясность и безошибочность, подобно уму, переходящему из мрака сомнений к спокойствию и миру бесспорной очевидности. Однако впечатление, которое подобный пейзаж способен произвести на людей, одаренных нормальным нравственным чувством, как бы не существовало для Хаттера и Непоседы. Но делавар и его невеста, хотя они и привыкли к обаянию утренних сумерек, не оставались безучастными к красоте этого часа. Молодой воин ощутил в душе жажду мира и никогда за всю свою жизнь не помышлял так мало о воинской славе, как в то мгновенье, когда удалился вместе с Уа-та-Уа в каюту, а баржа уже терлась бортом о края платформы. От этих мечтаний его пробудил грубый голос Непоседы, приказывающий спустить парус и привязать ковчег.

Чингачгук повиновался. В то время как он переходил на нос баржи, Непоседа уже стоял на платформе и притопывал ногами, с удовольствием ощущая под собой неподвижный пол. Со своей обычной шумной и бесцеремонной манерой он, кроме того, высказывал этим свое полное презрение ко всему племени гуронов. Хаттер подтянул челнок к носу баржи и собирался снять запоры с ворот, чтобы пробраться внутрь дома. Марч, который вышел на платформу только из-за бессмысленной бравады, толкнул ногой дверь, чтобы испытать ее прочность, а затем присоединился к Хаттеру и стал помогать ему открывать ворота. Читатель должен вспомнить, что подобный способ возвращаться в дом был вызван теми приспособлениями, которыми хозяин заграждал вход в свое жилище, когда оставлял его пустым, и особенно в тех случаях, когда ему грозила какая-нибудь опасность.

Спустившись в челнок, Хаттер сунул конец веревки в руки делавару, велел пришвартовать ковчег к платформе и спустить парус. Однако, вместо того чтобы подчиниться этим распоряжениям, Чингачгук оставил парус полоскаться на мачте и, набросив веревочную петлю на верхушку одной из свай, позволил судну свободно дрейфовать, пока не привел его в такое положение, что к нему можно было подобраться только на лодке или по вершине палисада. Такого рода маневр требовал немалой ловкости, и, во всяком случае, вряд ли его удалось бы проделать перед лицом отважного врага.

Прежде чем Хаттер успел раскрыть ворота дока, ковчег и «замок» очутились на расстоянии десяти-двенадцати футов друг от друга; их разделял частокол из свай. Баржа плотно прижалась к этим сваям, и они образовали нечто вроде бруствера высотой почти в рост человека, прикрывавшего те части судна, которые не были защищены каютой. Делавар был очень доволен этим неожиданно выросшим перед ним оборонительным сооружением. Когда Хаттер ввел наконец свой челнок в ворота дока, молодому воину пришло в голову, что, если бы ему помогал Зверобой, они сумели бы защитить такую позицию от атак самого сильного гарнизона, засевшего в «замке». Даже теперь он чувствовал себя в сравнительной безопасности и уже не испытывал прежней мучительной тревоги за судьбу Уа-та-Уа.

Одного удара веслом было достаточно, чтобы провести челнок от ворот до трапа, находившегося под домом. Здесь Хаттер застал все в полной исправности: ни висячий замок, ни цепь, ни засовы не были повреждены. Старик достал ключ, отомкнул замок, убрал цепь и опустил трап. Непоседа просунул голову в отверстие и, ухватившись руками за край люка, влез в комнату.

Несколько секунд спустя богатырская поступь послышалась в коридоре, разделявшем комнаты отца и дочерей. Тут Непоседа испустил крик торжества.

— Ступай сюда, старый Том! — весело заорал необузданный лесной житель. — Все твои владения в порядке и пусты, как орех, который полчаса провел в зубах у белки. Делавар хвастает, будто он способен видеть тишину. Пошли его сюда, и он сможет даже пощупать ее.

— Тишину в том месте, где ты находишься, Гарри Марч, — возразил Хаттер, просовывая с этими словами свою голову в отверстие трапа, после чего его голос начал звучать глухо и неразборчиво для слушателей, оставшихся снаружи, — тишину в том месте, где ты находишься, можно и видеть и щупать, потому что она не похожа ни на какую другую тишину.

— Ладно, ладно, старина, полезай сюда, и давай-ка откроем окна и двери, чтобы впустить немножко свежего воздуха. В трудные времена люди быстро становятся друзьями, однако твоя дочка Юдифь совсем отбилась от рук, и моя привязанность к твоему семейству здорово уменьшилась после ее вчерашних выходок. Если так будет продолжаться, то не успеешь ты прочитать и десяти заповедей, как я удеру на реку, предоставив тебе с ковчегом твоим, и с капканами твоими, и с детьми твоими, с рабами и рабынями твоими, с волами твоими и ослами твоими обороняться от ирокезов, как знаешь. Открой окошко, Плавучий Том, а я проберусь вперед ощупью и отопру входную дверь.

Наступила минутная тишина, и затем раздался глухой шум, как будто от падения тяжелого тела. Громкое проклятье вырвалось у Непоседы, после чего вся внутренность постройки вдруг словно ожила. В значении этого шума, который так внезапно и — прибавим мы — так неожиданно для делавара нарушил недавнюю тишину, невозможно было ошибиться. Он напоминал борьбу тигров в клетке. Раза два прозвучал индейский боевой клич, но тотчас же стих, как будто глотки, испускавшие его, ослабели или были кем-то сдавлены. Затем снова раздалась грубая ругань Непоседы. Казалось, чьи-то тела с размаху валились на пол и затем тотчас же поднимались вновь, продолжая борьбу. Чингачгук не знал, что делать. Все оружие осталось на ковчеге. Хаттер и Непоседа вошли в дом, не захватив с собой ружей. Не было никакой возможности воспользоваться ими или передать их в руки владельцев. Сражающиеся в буквальном смысле слова очутились в клетке, и при создавшихся обстоятельствах было одинаково немыслимо и проникнуть в дом, и выбраться оттуда. Кроме того, в ковчеге находилась Уа-та-Уа, присутствие которой парализовало решимость индейца. Чтобы избавиться, по крайней мере, от этой заботы, молодой вождь приказал девушке сесть в челнок и присоединиться к дочерям Хаттера, которые, ничего не подозревая, быстро приближались к «замку». Но девушка твердо и решительно отказалась подчиниться. В эту минуту никакая земная сила, за исключением непосредственного физического принуждения, не заставила бы ее покинуть ковчег. Обстоятельства не позволяли терять время по-пустому, и делавар, не зная, как помочь своим друзьям, перерезал веревку и сильным толчком отогнал баржу футов на двадцать от свай. Тут он схватился за весла, и ему удалось отвести ковчег в наветренную сторону, если только здесь уместно употребить это выражение, так как движение воздуха было едва заметно. Когда ковчег очутился в сотне ярдов от платформы, индеец перестал грести и тотчас же спустил парус. Юдифь и Гетти, наконец, заметили, что в «замке» творится что-то неладное, и остановились приблизительно в тысяче футов к северу.

В это время внутри дома продолжалась яростная борьба. В такие минуты события как бы сгущаются и так стремительно следуют одно за другим, что автору трудно за ними поспеть. С того момента, когда впервые послышался шум, и до того, когда делавар прекратил свои неуклюжие попытки справиться с большими веслами, прошло не больше трех или четырех минут, но, очевидно, сражающиеся уже успели израсходовать почти весь запас своих сил. Не слышно было больше проклятий и ругани Непоседы, и даже шум борьбы несколько утих. Тем не менее схватка все еще продолжалась с непоколебимым упорством. Вдруг дверь широко распахнулась, и бой перешел на платформу, под открытое небо.

Какой-то гурон отодвинул засовы, и следом за ним три или четыре воина выскочили на узкую площадку, радуясь возможности спастись от ужасов, творившихся внутри. Затем кто-то с неимоверной силой выбросил тело еще одного гурона, которое вылетело в двери головой вперед. Наконец показался Гарри Марч, рычавший, как лев, и успевший на один миг освободиться от своих многочисленных противников. Хаттера, очевидно, уже схватили и связали.

В борьбе наступила пауза, напоминавшая затишье среди бури. Все испытывали потребность перевести дух.

Бойцы стояли, поглядывая друг на друга, как свирепые псы, только что разомкнувшие мертвую хватку своих челюстей и поджидающие удобного случая снова вцепиться во вражескую глотку. Мы воспользуемся этой паузой, чтобы рассказать, каким образом индейцы овладели «замком». Сделаем это тем охотнее, что необходимо объяснить читателю, почему такое яростное столкновение было в то же время почти бес кровным.

Расщепленный Дуб и в особенности его товарищ, казавшийся лицом подчиненным и, по-видимому, занятый исключительно работой на плоту, очень внимательно все высмотрели во время двукратной поездки в «замок». Мальчик тоже доставил подробные и весьма ценные сведения. Получив общее представление о том, как построен и как запирается дом, гуроны могли с достаточной уверенностью действовать в темноте. Хотя Хаттер, переправляя свое имущество на борт ковчега, поставил судно у восточной стены «замка», за ним наблюдали так пристально, что эта предосторожность оказалась бесполезной. Разведчики, разбросанные как по западному, так и по восточному берегу озера, следили за всеми действиями обитателя «замка». Лишь только стемнело, плоты с обоих берегов отправились на рекогносцировку, и ковчег проплыл в каких-нибудь пятидесяти футах от них, ничего не заметив. Ирокезы лежали, вытянувшись плашмя на бревнах, так что в темноте их тела и плоты совершенно сливались с водой.

Онлайн библиотека litra.info

Встретившись возле «замка», оба отряда поделились своими наблюдениями и затем, не колеблясь, подплыли к постройке.

Как и следовало ожидать, она оказалась пустой.

Затем оба плота направились к берегу за подмогой, а два оставшихся дикаря поспешили использовать все выгоды своего положения. Им удалось взобраться на кровлю и, приподняв несколько широких кусков коры, проникнуть на чердак. Здесь к ним вскоре присоединились товарищи, подоспевшие с берега. С помощью боевых топоров в бревенчатом потолке прорубили дыру, и человек восемь самых сильных индейцев соскочили в комнату. Тут они засели с оружием и припасами, готовые, в зависимости от обстоятельств, выдержать осаду или произвести вылазку. Всю ночь воины спокойно спали, как это свойственно индейцам, когда они пребывают в бездействии. На рассвете они увидели возвращающийся ковчег. Их предводитель, поняв, что двое бледнолицых собираются проникнуть через трап, немедленно принял соответствующие меры. Не доверяя врожденной свирепости своих соплеменников, он отобрал у них все оружие, даже ножи, и припрятал их в укромное место. Вместо оружия он заранее приготовил лыковые веревки. Разместившись в трех комнатах, индейцы ждали только сигнала, чтобы наброситься на будущих пленников. Когда отряд забрался в дом, воины, оставшиеся снаружи, положили кору на место, тщательно уничтожили все внешние следы недавнего вторжения и воротились на берег. Если бы ирокезы, оставшиеся в «замке», знали о смерти девушки, ничто, вероятно, не могло бы спасти жизнь Хаттера и Непоседы. Но это злополучное происшествие совершилось уже после того, как была устроена засада, и вдобавок на расстоянии нескольких миль от лагеря, разбитого против «замка».