Прочитайте онлайн Зверобой | Глава XV

Читать книгу Зверобой
4612+6472
  • Автор:
  • Перевёл: Теодор Соломонович Гриц

Глава XV

Пока Эдвард у вас король, Не будет вам покоя: Погибнут ваши сыновья, Польется кровь рекою. Вы добрых бросили владык, Вы продали их дело; Как я, восстаньте на врага И в бой за правду смело! Чаттертон

Тишина этого вечера составляла резкий контраст со страстями людей, тогда как надвигавшийся мрак вполне соответствовал их настроению. Солнце закатилось, и лучи его больше не золотили края немногочисленных облаков, сквозь которые струился тускнеющий свет. Но над самыми головами небо затянулось густыми, тяжелыми облаками, что предвещало темную ночь. Поверхность озера была едва подернута мелкой рябью. В воздухе чувствовалось легкое движение; это был не настоящий ветер, а тихие и влажные дуновения, которые по временам усиливались. Люди, находившиеся в «замке», были мрачны и молчаливы, как окрестный пейзаж. Освобожденные пленники чувствовали себя униженными, обесчещенными и томились жаждой мести. Они помнили лишь унизительное обращение, которому подверглись в последние часы плена, совсем забыв о том, что до этого ирокезы относились к ним достаточно снисходительно. Совесть, этот остроглазый наставник, напоминала им, что они пострадали недаром, и все же они думали не о собственной вине, а лишь о том, как отомстить врагу. Остальные сидели в задумчивости. И Зверобой и Юдифь предавались грустным размышлениям, хотя и по весьма разным причинам. Гетти же была теперь совершенно счастлива. Делавар рисовал в своем воображении картины блаженства, которые сулила ему скорая встреча с невестой. При таких обстоятельствах и в таком настроении обитатели «замка» уселись за вечернюю трапезу.

— Знаешь, старый Том, — вскричал вдруг Непоседа, разражаясь взрывом шумного хохота, — ты был здорово похож на связанного медведя, когда растянулся на хемлоковых ветках, и я только удивлялся, почему ты не рычишь! Ну да ладно, с этим покончено. Ни слезами, ни жалобами горю теперь не поможешь. Но еще остался этот негодяй, Расщепленный Дуб, который привез нас сюда. У него замечательный скальп, я сам готов заплатить за него дороже, чем колониальное начальство. Да, в таких делах я чувствую себя щедрым, как губернатор, и готов тягаться с ним дублоном за дублон. Юдифь, милочка, вы сильно горевали обо мне, когда я находился в руках у этих Филипштейнов?

Филипштейнами называлось семейство немцев, проживавшее на Мохауке. Непоседа питал к этим людям величайшую антипатию и в простоте душевной смешивал их с филистимлянами, врагами народа израильского.

— Уровень озера поднялся от наших слез, Гарри Марч, вы сами могли видеть это с берега, — ответила Юдифь с напускным легкомыслием, далеко не соответствовавшим ее истинным чувствам. — Конечно, мы с Гетти очень жалели отца, но, думая о вас, мы прямо-таки заливались слезами.

— Мы жалели бедного Гарри так же, как отца, Юдифь, — простодушно заметила ничего не понимавшая сестра.

— Верно, девочка, верно! Ведь мы жалеем всякого, кто попал в беду, не так ли? — быстро и несколько укоризненно подхватила Юдифь, немного понизив голос. — Во всяком случае, мастер Марч, мы рады видеть вас и еще больше рады, что вы освободились из рук Филипштейнов.

— Да, это препаршивая публика, ничуть не лучше того выводка, который гнездится на Мохауке. Дивлюсь, право, Зверобой, как это тебе удалось выручить нас! За эту маленькую услугу прощаю тебе, что ты помешал мне расквитаться с тем бродягой. Поделись с нами твоим секретом, чтобы при случае мы могли сделать для тебя то же самое. Чем ты их умаслил — ложью или лестью?

— Ни тем ни другим, Непоседа! Мы выкупили вас и заплатили такую высокую цену, что очень прошу тебя: на будущее время остерегайся и не попади снова в плен, иначе наших капиталов не хватит.

— Выкупили? Значит, старому Тому пришлось раскошелиться, потому что за все мое барахло не выкупить даже шерсти, не только шкуры. Такие хитрые бродяги не могли, конечно, за даровщинку отпустить парня, связанного по рукам и ногам и оказавшегося в их полной власти. Но деньги — это деньги, и устоять против них было бы как-то неестественно. В этом отношении индеец и белый одним миром мазаны. Надо признаться, Юдифь, что в конце концов натура у всех одинакова.

Тут Хаттер встал и, сделав знак Зверобою, увел его во внутреннюю комнату. Расспросив охотника, он здесь впервые узнал, какой ценой было куплено их освобождение. Старик не выказал ни досады, ни удивления, услышав о набеге на сундук, и только полюбопытствовал, до самого ли дна было обследовано его содержимое и каким образом удалось отыскать ключ. Зверобой рассказал обо всем с обычной правдивостью, так что к нему невозможно было придраться. Разговор вскоре окончился, и собеседники возвратились в переднюю комнату, служившую одновременно приемной и кухней.

— Не знаю, право, мир у нас теперь с дикарями или война! — воскликнул Непоседа, в то время как Зверобой, в течение минуты к чему-то внимательно прислушивавшийся, направился вдруг к выходной двери. — Выдача пленных как будто свидетельствует о дружелюбных намерениях, и после того как люди покончили честную торговую сделку, они обычно расстаются друзьями, по крайней мере, до поры до времени. Поди сюда, Зверобой, и скажи нам твое мнение, потому что с некоторых пор я начал ценить тебя гораздо выше, чем прежде.

— Вот ответ на твой вопрос, Непоседа, если тебе уж так не терпится снова полезть в драку.

С этими словами Зверобой кинул на стол, о который товарищ его опирался локтем, нечто вроде миниатюрной свирели, состоявшей из дюжины маленьких палочек, крепко связанных ремнем из оленьей шкуры. Марч поспешно схватил этот предмет, поднес его к сосновому полену, пылавшему на очаге, который служил единственным источником света в комнате, и убедился, что концы палочек вымазаны кровью.

— Если это не совсем понятно по-английски, — сказал беззаботный житель границы, — то по-индейски это яснее ясного. В Йорке это называют объявлением войны, Юдифь… Как ты нашел эту штуку, Зверобой?

— Очень просто, Непоседа. Ее положили минуту назад на том месте, которое ты называешь приемной Плавучего Тома.

— Каким образом она туда попала? Ведь не свалилась же она с облаков, Юдифь, как иногда падают маленькие лягушата! Да притом и дождя ведь нет… Ты должен объяснить, откуда взялась эта вещица, Зверобой!

Зверобой подошел к окошку и бросил взгляд на темное озеро, затем, как бы удовлетворенный тем, что там увидел, подошел ближе к Непоседе и, взяв в руки пучок палочек, начал внимательно его рассматривать.

— Да, это индейское объявление войны, — сказал Зверобой, — и оно доказывает, как мало ты пригоден для военного дела, Гарри Марч. Вещица эта находится здесь, а ты и понятия не имеешь, откуда она взялась. Дикари оставили скальп у тебя на голове, но, должно быть, заткнули тебе уши. Иначе ты услышал бы плеск воды, когда этот парнишка снова подплыл сюда на своих бревнах. Ему поручили бросить палочки перед нашей дверью, а это значит: торговля кончилась, война начинается снова, приготовьтесь.

— Поганые волки! Дайте-ка сюда мой карабин, Юдифь: я пошлю бродягам ответ через их собственного посланца.

— Этого не будет, пока я здесь, мастер Марч, — холодно сказал Зверобой, движением руки останавливая товарища. — Доверие за доверие, с кем бы мы ни имели дела — с краснокожим или с христианином. Мальчик зажег ветку и подплыл при свете, чтобы предупредить нас заранее. И никто не смеет причинить ему ни малейшего вреда, пока он исполняет подобное поручение. Впрочем, не стоит тратить попусту слов: мальчик слишком хитер, чтобы позволить своему факелу гореть теперь, когда он сделал свое дело. А ночь так темна, что тебе в него не попасть.

— Она темна для ружья, но не для челнока, — ответил Непоседа, направляясь огромными шагами к двери с карабином в руках. — Не жить тому человеку, который помешает мне снять скальп с этой гадины! Чем больше ты их раздавишь, тем меньше их останется, чтобы жалить тебя в лесу.

Юдифь дрожала, как осиновый лист, сама не зная почему. Впрочем, были все основания ожидать, что начнется драка; если Непоседа, сознавая свою исполинскую силу, был необуздан и свиреп, то в манерах Зверобоя чувствовалась спокойная твердость, не склонная ни на какие уступки. Серьезное и решительное выражение на лице молодого охотника испугало Юдифь больше, чем буйство Непоседы. Гарри стремительно бросился к тому месту, где были привязаны челноки; однако Зверобой уже успел быстро сказать что-то Змею по-делаварски. Впрочем, бдительный индеец первый услышал всплески весел и раньше других вышел на платформу. Свет факела возвестил ему о приближении посланца. Когда мальчик бросил палочки к его ногам, это ничуть не рассердило и не удивило делавара. Он просто стоял наготове с карабином в руке и следил, не скрывается ли за этим вызовом какая-нибудь ловушка. Когда Зверобой окликнул делавара, он, быстрый как мысль, бросился в челнок и убрал прочь весла. Непоседа пришел в ярость, видя, что его лишили возможности преследовать мальчика. С шумными угрозами он приблизился к индейцу, и даже Зверобою на миг стало страшно при мысли о том, что может произойти. Марч уже поднял руки, стиснув свои огромные кулаки. Все ожидали, что он опрокинет делавара на землю. Зверобой не сомневался, что за этим последует неминуемое кровопролитие. Но даже Непоседа смутился, увидя серьезное спокойствие вождя. Он понял, что такого человека нельзя оскорбить безнаказанно. Поэтому весь свой гнев он обратил на Зверобоя, которого не так боялся. Неизвестно, чем закончилась бы ссора, но, к счастью, она не успела разгореться.

Онлайн библиотека litra.info

— Непоседа, — сказал мягкий и нежный голос, — грешно сердиться, бог этого не простит. Ирокезы хорошо обращались с вами и не сняли вашего скальпа, хотя вы с отцом сами хотели их оскальпировать.

Давно известно, какое умиротворяющее действие оказывает кротость на бурные порывы страсти. К тому же Гетти своей недавней самоотверженностью и решительностью внушила к себе уважение, которым прежде не пользовалась. Возможно, что ее влиянию способствовало и заведомое слабоумие, так как оно исключало какое-либо сомнение в чистоте ее намерений. Впрочем, каковы бы ни были в данном случае причины, результаты ее вмешательства не замедлили сказаться. Вместо того чтобы схватить за горло своего недавнего спутника, Непоседа повернулся к девушке и излил ей свое огорчение.

— Обидно, Гетти, — воскликнул он, — сидеть в кутузке или попусту гоняться за бобрами и нигде не находить их, но еще обиднее поймать какую-нибудь зверюгу в поставленный тобой капкан и затем видеть, как она выбирается оттуда! Если считать на деньги, то шесть первосортных шкур уплыли от нас на бревнах, тогда как, чтобы догнать их, достаточно двадцати хороших ударов веслом. Я говорю: если считать на деньги, потому что мальчишка сам по себе не стоит и одной шкуры… Ты подвел товарища, Зверобой, позволив такой добыче ускользнуть из моих пальцев, да и из твоих тоже.

Зверобой ответил ему спокойно, но так решительно, как позволяют человеку только врожденное бесстрашие и сознание собственной правоты:

— Я совершил бы большую несправедливость, Непоседа, если бы поступил иначе, и ни ты и никто другой не имеет права требовать этого от меня. Парень явился сюда по законному делу, и последний краснокожий, который бродит по лесу, счел бы для себя позором не уважить звание посла. Но он уже далеко, мастер Марч, и не стоит спорить, словно две бабы, о том, чего уже нельзя изменить.

Сказав это, Зверобой отвернулся, как человек, решивший не тратить слов по-пустому, а Хаттер потянул Непоседу за рукав и увел его в ковчег. Там они долго сидели и совещались. Тем временем индеец и его друг тоже о чем-то таинственно беседовали.

До появления условленной звезды оставалось еще часа три или четыре, но Чингачгуку не терпелось поделиться со Зверобоем своими планами и надеждами. Юдифь тоже пришла в более кроткое настроение духа и внимательно слушала безыскусственный рассказ Гетти обо всем, что случилось с нею после высадки на берег. Лес не очень страшил обеих девушек, воспитанных под его сенью и привыкших ежедневно глядеть с озера на его пышную громаду или блуждать в его темных чащах. Но старшая сестра чувствовала, что не посмела бы пойти одна в индейский лагерь. Гетти не много рассказала об Уа-та-Уа. Она упомянула лишь о доброте и приветливости делаварки и об их первой встрече в лесу. Но тайну Чингачгука Гетти оберегала так ловко и с такой твердостью, что многие гораздо более умные девушки могли бы ей позавидовать.

Когда Хаттер вновь появился на платформе, все умолкли.

Старик собрал вокруг себя всех и вкратце рассказал о том, что он намерен предпринять. Хаттер полностью одобрил план Зверобоя покинуть на ночь «замок» и искать приюта в ковчеге. Он, как и все остальные, считал, что это единственный надежный способ избежать гибели. Раз уж дикари занялись постройкой плотов, они, несомненно, попытаются овладеть «замком». Присылка окровавленных палочек достаточно ясно свидетельствовала о том, что они верят в успешный исход этой попытки. Короче говоря, старик думал, что наступающая ночь будет критической, и просил всех возможно скорее приготовиться к тому, чтобы покинуть «замок» по крайней мере на некоторое время, если не навсегда.

Когда Хаттер умолк, все торопливо, но тщательно начали готовиться в путь. «Замок» заперли уже описанным выше способом; вывели из дока челноки и привязали их к ковчегу; перенесли в каюту несколько необходимых вещей, которые еще оставались в доме, погасили огонь и затем перебрались на судно.

От близкого соседства поросших соснами прибрежных холмов ночь казалась гораздо темнее, чем это обычно бывает на озерах. Только на самой середине водной поверхности тянулась более светлая полоса; берега же тонули во мраке, так как здесь ложились тени, отбрасываемые холмами. Отмель со стоявшим на ней «замком» находилась в более светлой полосе, но все-таки ночь была так темна, что ковчег отплыл совершенно незаметно. Наблюдатель, находившийся на берегу, не мог бы увидеть судна еще и потому, что оно двигалось на фоне темных холмов, которые тянулись по горизонту во всех направлениях. На американских озерах чаще всего дует западный ветер, но так как горы образуют здесь многочисленные извилины, то сплошь и рядом трудно определить действительное направление воздушных потоков, ибо оно изменяется на коротких дистанциях и через небольшие промежутки времени. Это относится главным образом к легким колебаниям атмосферы, а не к постоянно дующим ветрам. Однако, как известно, в гористых местностях и в узких водных бассейнах порывы сильного ветра тоже бывают неустойчивы и неопределенны.

Онлайн библиотека litra.info

На этот раз, как только ковчег отвалил от «замка», даже сам Хаттер не решился бы сказать, в какую сторону дует ветер. Обычно в таких случаях направление ветра определяют, наблюдая за облаками, плывущими над вершинами холмов. Но теперь весь небесный свод казался одной сплошной сумрачной громадой. В небе не было видно ни одного просвета, и Чингачгук начинал серьезно опасаться, что отсутствие звезды помешает его невесте вовремя явиться на место условленной встречи. Хаттер между тем поднял парус, видимо, с единственным намерением отплыть подальше от «замка», потому что оставаться дольше в непосредственном соседстве с ним было опасно. Когда баржа начала повиноваться рулю и парус как следует раздулся, выяснилось, что ветер дует на юго-восток. Это соответствовало общим желаниям, и судно около часа свободно скользило по озеру. Затем ветер переменился, и ковчег стало понемногу сносить в сторону индейского лагеря.

Зверобой с неослабным вниманием следил за всеми движениями Хаттера и Непоседы. Сначала он не знал, чему приписать выбор направления — случайности или обдуманному намерению, теперь же он был уверен во втором. Хаттер прекрасно знал свое озеро, и ему легко было обмануть всякого, не привыкшего маневрировать на воде. Если он действительно затаил намерение, о котором подозревал Зверобой, то было совершенно очевидно, что не пройдет и двух часов, как судно очутится в какой-нибудь сотне ярдов от берега, прямо против индейской стоянки. Но еще задолго до того, как ковчег успел достигнуть этого пункта, Непоседа, знавший немного по-альгонквински, начал таинственно совещаться с Чингачгуком. О результате этого совещания молодой вождь сообщил затем Зверобою, который оставался холодным, чтобы не сказать враждебным, свидетелем всего происходящего.

— Мой старый отец и мой юный брат, Высокая Сосна (так делавар прозвал Марча), желают видеть скальпы гуронов на своих поясах, — сказал Чингачгук своему другу. — Для нескольких скальпов найдется место и на кушаке Змея, и его народ станет искать их глазами, когда он вернется в свою деревню. Нехорошо, если глаза их долго будут оставаться в тумане, они должны увидеть то, что ищут. Я знаю, у моего брата белые руки; он не захочет поразить даже мертвеца; он будет ждать нас. Когда мы вернемся, он не закроет своего лица от стыда за друга. Великий Змей могикан должен быть достоин чести ходить по тропе войны вместе с Соколиным Глазом.

— Да, да, Змей, я вижу, как обстоит дело. Это имя ко мне прилипнет, и когда-нибудь я буду зваться Соколиным Глазом, а не Зверобоем. Ладно, коли человеку достается такое прозвище, то он, как бы ни был скромен, должен принять его. Что касается поездки за скальпами, то это соответствует твоим обычаям, и я не вижу тут ничего худого. Только не будь жесток, Змей, не будь жесток, прошу тебя. Право, твоя индейская честь не потерпит никакого ущерба, если ты проявишь капельку жалости. Что касается старика, отца этих молодых девушек, который мог бы иметь лучшие чувства, и Гарри Марча, который — Сосна он или не Сосна — мог бы приносить плоды, более приличные христианскому дереву, то я предаю их в руки бледнолицего бога. Если бы не окровавленные палочки, никто из вас не смел бы выступить сегодня ночью против мингов, потому что это значило бы обесчестить нас и замарать нашу добрую славу. Но тот, кто жаждет крови, не должен роптать, если она проливается в ответ на его призыв. Однако не будь жесток, Змей. Не начинай своего поприща воплями женщин и плачем детей. Веди себя так, чтобы Уа-та-Уа могла улыбаться, а не плакать, когда встретится с тобой. Ступай, и да хранит тебя Маниту!

— Мой брат останется здесь. Уа скоро выйдет на берег, и Чингачгук должен торопиться.

Тут индеец присоединился к своим товарищам. Спустив предварительно парус, все трое вошли в челнок и отчалили от ковчега. Хаттер и Марч не сказали Зверобою ни о цели своей поездки, ни о том, сколько они пробудут в отсутствии. Все это они поручили индейцу, который и выполнил задачу со своим обычным лаконизмом. Не успели весла двенадцать раз погрузиться в воду, как челнок исчез из виду.

Зверобой постарался поставить ковчег таким образом, чтобы он по возможности не двигался. Затем он уселся на корме и предался горьким думам. Однако вскоре к нему подошла Юдифь, пользовавшаяся каждым удобным случаем, чтобы побыть наедине с молодым охотником.

Предпринимая свой второй набег на индейский лагерь, Хаттер и Непоседа руководствовались теми же самыми побуждениями, которые внушили им и первую попытку; к этому лишь отчасти примешивалась жажда мести. В этих грубых людях, столь равнодушных к правам и интересам краснокожих, говорило единственное чувство — жажда наживы. Правда, Непоседа в первые минуты после освобождения был очень зол на индейцев, но гнев скоро уступил место привычной любви к золоту, к которому он стремился скорее с необузданной алчностью расточителя, чем с упорным вожделением скупца. Короче говоря, лишь исконное презрение к врагу да ненасытная алчность побудили обоих искателей приключений так поспешно отправиться в новую экспедицию против гуронов. Они знали, что большинство ирокезских воинов, а может быть, даже и все должны собраться на берегу, прямо против «замка». Хаттер и Марч надеялись, что благодаря этому нетрудно будет добыть скальпы беззащитных жертв. Хаттер, только что расставшийся со своими дочерьми, был уверен, что в лагере нет никого, кроме детей и женщин. На это обстоятельство он намекнул мимоходом в разговоре с Непоседой. Чингачгук во время своего объяснения с Зверобоем не обмолвился об этом ни единым словом.

Хаттер правил челноком. Непоседа смело занял место на носу, а Чингачгук стоял посредине. Мы говорим «стоял», ибо все трое настолько привыкли иметь дело с верткими челноками, что могли стоять, выпрямившись во весь рост, даже в темноте. Они осторожно подплыли к берегу и высадились без всяких препятствий. Тут все трое взяли оружие на изготовку и, словно тигры, начали пробираться к лагерю. Индеец шел впереди, а Хаттер и Марч крадучись ступали по его следам, стараясь не производить ни малейшего шума. Случалось, впрочем, что сухая ветка потрескивала под тяжестью великана Непоседы или под нетвердыми шагами старика, но осторожная поступь могикана была легка, как будто он шагал по воздуху. Прежде всего им нужно было найти костер, который, как известно, находился на самой середине лагеря. Острые глаза Чингачгука, наконец, заметили отблеск огня. То был очень слабый свет, едва пробивавшийся из-за древесных стволов, не зарево, а скорее тусклое мерцание, как и следовало ожидать в этот поздний час, ибо индейцы обычно ложатся и встают вместе с солнцем.

Лишь только появился этот маяк, охотники за скальпами начали подвигаться гораздо быстрее и увереннее. Через несколько минут они уже очутились вблизи ирокезских шалашей, расположенных по кругу. Здесь они остановились, чтобы осмотреться по сторонам и согласовать свои действия. Тьма стояла такая глубокая, что можно было различить только мерцание угольев, озарявшее стволы ближайших деревьев, и бесконечный лиственный полог, над которым нависло сумрачное небо. Однако ближайший шалаш находился совсем под боком, и Чингачгук рискнул забраться внутрь. Повадки индейца, приближавшегося к месту, где можно было встретиться с врагом, напоминали гибкие движения кошки, подбирающейся к птице. Подойдя вплотную к шалашу, он опустился на четвереньки: вход был так низок, что иначе туда нельзя было попасть. Прежде чем заглянуть в отверстие, служившее дверью, он чутко прислушался в надежде уловить ровное дыхание спящих. Однако ни один звук не долетел до его чуткого уха, и змея в человеческом образе просунула голову внутрь хижины, так же как это делает обыкновенная змея, заглядывая в птичье гнездо. Эта смелая попытка не вызвала никаких опасных последствий; осторожно пошарив рукой по сторонам, индеец убедился, что хижина пуста. Делавар так же осторожно обследовал еще две или три хижины, но в них тоже никого не оказалось. Тогда он вернулся к товарищам и сообщил, что гуроны покинули лагерь. Дальнейший осмотр это подтвердил, и теперь оставалось только вернуться к челноку.

Необходимо упомянуть мимоходом, как по-разному отнеслись к своей неудаче наши искатели приключений. Индейский вождь, высадившийся на берег только с целью приобрести воинскую славу, стоял неподвижно, прислонившись спиной к дереву и ожидая решения товарищей. Он был огорчен и несколько удивлен, но с достоинством перенес разочарование, утешая себя сладкой надеждой на то, что должна принести ему сегодняшняя ночь. Правда, делавар не мог больше рассчитывать, что, встретив возлюбленную, покажет ей наглядные доказательства своей ловкости и отваги. Но все-таки он увидит сегодня избранницу своего сердца, а воинскую славу он рано или поздно все равно приобретет. Зато Хаттер и Непоседа, которыми руководило самое низменное из человеческих побуждений — жажда наживы, едва могли обуздать свою досаду. Они нетерпеливо перебегали из хижины в хижину в надежде найти позабытого ребенка или беззаботно спящего взрослого; они срывали свою злобу на ни в чем не повинных индейских шалашах и некоторые из них буквально разнесли на куски и раскидали по сторонам. С досады они начали ссориться и осыпать друг друга яростными упреками. Дело могло дойти до драки, но тут вмешался делавар, напомнив, какими опасностями чревато подобное поведение, и указав, что надо скорее возвращаться на судно. Это положило конец спору, и через несколько минут все трое уже плыли обратно к тому месту, где рассчитывали найти ковчег.

Онлайн библиотека litra.info

Как мы уже говорили, вскоре после отплытия охотников за скальпами к Зверобою подошла Юдифь. Некоторое время девушка молчала, и охотник не догадывался, кто вышел из каюты. Но затем он узнал богатый переливами, выразительный голос старшей сестры.

— Как ужасна для женщин такая жизнь, Зверобой! — воскликнула она. — Дай бог мне поскорее умереть!

— Жизнь — хорошая вещь, Юдифь, — ответил охотник, — как бы мы ни пользовались ею. Но скажите, чего бы вы хотели?

— Я была бы в тысячу раз счастливее, если бы жила поближе к цивилизованным местам, где есть фермы, церкви и города… где мой сон по ночам был бы сладок и спокоен. Гораздо лучше жить возле форта, чем в этом мрачном месте.

— Ну нет, Юдифь, я не могу так легко согласиться с вами. Если форты защищают нас от врагов, то они часто дают в своих стенах приют врагам другого рода. Не думаю, чтобы для вас или для Гетти было хорошо жить по соседству с фортом. И я должен сказать, что, по-моему, вы одно время жили слишком близко от него…

Зверобой говорил, как всегда, серьезно и убежденно. Тьма скрыла от него румянец, заливший щеки девушки. Огромным усилием воли Юдифь постаралась сдержать свое внезапно участившееся дыхание.

— Что касается ферм, — продолжал охотник, — то они по-своему полезны, и найдется немало людей, готовых прожить там всю свою жизнь. Но стоит ли заниматься расчисткой почвы, когда вдвое больше добра можно добыть в лесу! Если вы любите свежий воздух, простор и свет, то найдете их на полянах и на берегах ручьев, а для тех, кто слишком уж требователен по этой части, существуют озера. Но где на расчищенных местах встретите вы настоящую густую тень, веселые родники, стремительные ручьи и величественные тысячелетние деревья! Вы не найдете их там, зато увидите изуродованные стволы, покрывающие землю, словно надгробные плиты кладбища. Мне кажется, что люди, которые живут в подобных местах, должны постоянно думать о своем конце и о всеобщей неизбежной гибели, вызываемой не действием времени и природы, а опустошением и насилием. Что касается церквей, то, вероятно, от них должна быть какая-нибудь польза, иначе добрые люди не стали бы их строить. Но особенной необходимости в них нет. Говорят, это храмы господа бога, но, по-моему, Юдифь, вся земля — это храм для людей со здравым умом. Ни крепости, ни церкви не делают нас счастливее. Кроме того, в наших поселках все враждуют друг с другом, а в лесах царит согласие. Крепости и церкви всегда стоят рядом, и, однако, они явно противоречат друг другу: церкви должны служить делу мира, а крепости строятся для вой ны. Нет, нет, я предпочитаю лесную чащу!

— Женщины не созданы для кровавых сцен, которым не будет конца, пока длится эта война.

— Если вы имеете в виду белых женщин, я согласен с вами — вы недалеки от истины. Но если говорить о краснокожих сквау, то им такие вещи как раз по нраву. Ничто не может так осчастливить Уа-та-Уа, будущую жену нашего делавара, как мысль, что в эту самую минуту он бродит вокруг лагеря своих заклятых врагов, охотясь за скальпами.

— Послушайте, Зверобой, ведь она же женщина! Неужели она не тревожится, зная, что любимый ею человек подвергает свою жизнь опасности?

— Она не думает об опасности, Юдифь, она думает о славе. И когда сердце полно таким чувством, в нем не остается места для страха. Уа-та-Уа — ласковое, кроткое, веселое создание, но она мечтает о славе не меньше, чем любая делаварская девушка, какую я когда-либо знал. Через час она должна встретить Змея на том месте, где Гетти высадилась на берег, и я не сомневаюсь, что она теперь волнуется, как всякая женщина. Но она чувствовала бы себя гораздо счастливее, если бы знала, что в этот самый миг ее возлюбленный выслеживает минга, надеясь раздобыть его скальп.

— Если вы и впрямь верите этому, Зверобой, то я не удивляюсь, что вы придаете такое значение природным склонностям. По-моему, любая белая девушка испытывала бы только глубокое отчаяние, зная, что ее жениху грозит смертельная опасность. Мне кажется, что и вы, хотя и кажетесь всегда таким невозмутимым и спокойным, не могли бы не тревожиться, зная, что ваша Уа-та-Уа в опасности.

— Это другое дело, это совсем другое дело, Юдифь. Женщина слишком слабое и нежное существо, чтобы подвергаться такому риску, и мужчина обязан заботиться о ней. Я даже думаю, что это одинаково соответствует и краснокожей и белой натуре. Но у меня нет своей Уа-та-Уа, да, вероятно, никогда и не будет.

— А вот Гарри Непоседе решительно все равно, кто его жена — индейская сквау или губернаторская дочка, лишь бы только она была хоть чуточку смазлива и стряпала обеды для его ненасытного желудка.

— Вы несправедливы к Марчу, Юдифь, да, очень несправедливы. Бедный малый сохнет по вас. А когда мужчина отдает свое сердце такому существу, как вы, то ни ирокезская, ни делаварская девушка не сможет заставить его изменить этому чувству. Вы можете сколько душе угодно смеяться над такими людьми, как Непоседа и я, потому что мы грубы и не учились по книгам, но и у нас есть свои хорошие стороны. Не надо презирать честное сердце, девушка, если даже оно не привыкло к разным тонкостям, которые нравятся женщинам…

— Смеяться над вами, Зверобой?! Неужели вы хоть на одну минуту можете подумать, что я способна поставить вас на одну доску с Гарри Марчем? Нет, нет, я не настолько глупа! Никто не может сравнить ваше честное сердце, мужественную натуру и простодушную правдивость с шумливым себялюбием, ненасытной жадностью и заносчивой жестокостью Гарри Марча. Самое лучшее, что можно сказать о нем, заключается в двух его кличках — Торопыга и Непоседа, которые не означают ничего особенно хорошего. Даже мой отец, хотя он и занимается в эту минуту тем же самым делом, что и Гарри, отлично понимает разницу между вами. Я знаю наверное, потому что он сам сказал мне об этом.

Юдифь была чувствительная и непосредственная девушка. Она не привыкла к условностям, которые сдерживают проявление девичьих чувств в цивилизованном кругу. Ее свободные и непринужденные манеры были гораздо выше пошлых ухищрений кокетства или черствой, бессердечной надменности. Она даже схватила обеими руками грубую руку охотника и сжала ее с такой горячностью и серьезностью, что невозможно было усомниться в искренности ее слов. Хорошо еще, что избыток чувства помешал ей высказаться до конца, потому что иначе она, вероятно, повторила бы здесь все, что говорил ее отец: старик не только провел благоприятное для охотника сравнение между ним и Непоседой, но даже со своей обычной прямолинейной грубостью в немногих словах посоветовал дочери отказаться от Марча и выйти замуж за Зверобоя. Юдифь ни за что не сказала бы об этом всякому другому мужчине, но невинная простота Зверобоя внушала ей безграничное доверие. Однако она оборвала себя на полуслове, выпустила руку молодого человека и снова приняла холодный, сдержанный вид, более подобающий ее полу и врожденной скромности.

— Благодарю вас, Юдифь, благодарю вас от всего сердца, — ответил охотник. Скромность помешала ему истолковать в лестном для себя смысле слова и поступки девушки. — Благодарю вас, если все, что вы сказали, действительно правда. Гарри — мужчина видный, он словно самая высокая сосна на этих горах, и недаром Змей прозвал его так. Но одним нравится красивая внешность, а другим — только хорошее поведение. У Гарри есть уже одно из этих преимуществ, и от него самого зависит приобрести другое или… Тсс… тсс… тсс… Это голос вашего отца, девушка, и, кажется, он на что-то сердит.

— О, господи, когда же наконец прекратятся эти ужасные сцены! — воскликнула Юдифь, уткнув лицо в колени и закрывая руками уши. — Иногда мне хочется совсем не иметь отца!..

Это было сказано с величайшей горестью. Неизвестно, что могло бы сорваться с ее губ в следующую минуту, если бы у нее за спиной не прозвучал вдруг ласковый, тихий голос:

— Юдифь, мне следовало бы прочитать одну главу из Библии отцу и Гарри, это удержало бы их от новой поездки по такому страшному делу… Позовите их сюда, Зверобой, скажите им, что очень хорошо будет для них обоих, если они вернутся и выслушают мои слова.

— Ах, бедная Гетти, вы плохо знаете, что такое жажда золота и жажда мести… Но все-таки у них что-то там не в порядке, Юдифь. Ваш отец и Непоседа ревут, как медведи. Чингачгук почему-то молчит. Я не слышу его боевого клича, который должен был пронестись над горами.

— Быть может, небесное правосудие покарало Чингачгука, и его смерть спасла жизнь многим невинным.

— Нет, нет, если таков закон, то пострадать должен был не один Змей. Несомненно, до драки у них дело не дошло; вероятно, в лагере никого не оказалось, и они возвращаются несолоно хлебавши. Поэтому-то Непоседа рычит, а Змей безмолвствует.

В это мгновение со стороны челнока донесся всплеск брошенного в воду весла: Марч с досады забыл о всякой осторожности. Зверобой убедился в правильности своей догадки.

Так как парус был спущен, а ковчег плыл по течению невдалеке от челнока, то через несколько минут охотники услышали тихий голос Чингачгука, указывавшего Хаттеру, куда надо править. Затем челнок причалил к барже, и искатели приключений поднялись на борт. Ни Хаттер, ни Непоседа не сказали ни слова о том, что с ними случилось. Лишь делавар, проходя мимо своего друга, промолвил вполголоса: «Костер погашен». Хотя это и не вполне соответствовало действительности, но Зверобой понял все-таки, что произошло.

Теперь возник вопрос, что делать дальше. После короткого и весьма угрюмого совещания Хаттер решил, что всего благоразумнее будет провести ночь в непрерывном движении, так как этим способом легче всего избежать внезапной атаки. Затем он объявил, что они с Марчем намерены лечь спать, чтобы вознаградить себя за бессонную ночь, проведенную в плену. Так как ветер не унимался, то решили плыть прямо вперед, пока ковчег не приблизится к противоположному берегу.

Договорившись об этом, освобожденные пленники помогли поднять паруса и затем растянулись на тюфяках, предоставив молодому охотнику и Чингачгуку следить за движением баржи. Зверобой и делавар охотно на это согласились, так как, ожидая встречи с Уа-та-Уа, они и не думали спать. Друзья нисколько не огорчились тем, что Юдифь и Гетти остались на палубе.

Некоторое время баржа дрейфовала вдоль западного берега, подгоняемая легким южным ветерком. Скорость судна не превышала двух миль в час, но этого было вполне достаточно, чтобы вовремя добраться к условленному месту.

Зверобой и Чингачгук изредка обменивались короткими замечаниями, думая о том, как освободить Уа-та-Уа. Внешне индеец казался совершенно спокойным, но на самом деле, по мере того как минута шла за минутой, им овладевало все возраставшее волнение. Зверобой стоял у руля, направляя ковчег поближе к берегу. Это позволяло держаться в тени, отбрасываемой лесами, и давало возможность заметить малейшие признаки нового индейского становища на берегу. Таким образом они обогнули низкий мыс и поплыли уже по заливу, на севере которого и находилось условленное место, служившее конечной целью плавания. Оставалось пройти еще около четверти мили, когда Чингачгук молча подошел к своему другу и указал рукой прямо вперед: небольшой костер горел как раз у самой окраины кустов, окаймлявших южный берег мыса; не оставалось никакого сомнения, что индейцы внезапно перенесли свой лагерь на то самое место, где Уа-та-Уа назначила свидание.