Прочитайте онлайн Зверобой | Глава XIV

Читать книгу Зверобой
4612+6144
  • Автор:
  • Перевёл: Теодор Соломонович Гриц
  • Язык: ru

Глава XIV

Смотрите, что за странный зверь, Такого не было еще под солнцем! Как ящерица узкий, рыбья голова, Язык змеи, внизу тройные когти, А сзади длинный хвост к нему привешен! Меррик

Подойдя к другу, делавар прежде всего поспешил освободиться от своего цивилизованного наряда и снова превратился в индейского воина. На протест Зверобоя он ответил, что ирокезам уже известно о присутствии в «замке» индейца. Если бы делавар и теперь продолжал свой маскарад, ирокезам это показалось бы более подозрительным, чем его открытое появление в качестве члена враждебного племени. Узнав, что вождю не удалось проскользнуть в ковчег незаметно для преследователей, Зверобой перестал спорить, понимая, что скрываться дальше бесполезно. Впрочем, Чингачгук хотел снова появиться в облике сына лесов не только из одной осторожности: в основе его решения лежало более нежное чувство. Ему только что сообщили, что Уа-та-Уа на берегу озера, как раз против «замка», и вождю было отрадно думать, что любимая девушка может теперь видеть его. Он расхаживал по платформе в своем легком туземном наряде, словно лесной Аполлон, и сотни сладостных мечтаний проносились в его мозгу и смягчали его сердце.

Все это ровно ничего не значило в глазах Зверобоя, думавшего больше об очередных насущных заботах, чем о нежных причудах любви. Он напомнил товарищу, насколько серьезно их положение, и пригласил его на военный совет. Собеседники сообщили друг другу все, что им удалось выведать во время предшествующих бесед. Чингачгук узнал всю историю переговоров о выкупе и, в свою очередь, сообщил Зверобою о том, что ему рассказала Гетти. Охотник принял близко к сердцу заботы своего друга и обещал ему во всем помочь.

— Это наша основная задача, Змей, да ты и сам это знаешь. В борьбу за спасение «замка» и дочек старого Хаттера мы вступили случайно. Да, да, я постараюсь помочь маленькой Уа-та-Уа, которая поистине самая добрая и самая красивая девушка вашего племени. Я всегда поощрял твою склонность к ней, вождь; такой древний и знаменитый род, как ваш, не должен угаснуть. Я очень рад, что Гетти встретилась с Уа-та-Уа, потому что если Гетти не слишком хитра, зато у твоей невесты хитрости и разума хватит на обеих. Да, Змей, — сердечно рассмеялся он, — сложи их вместе, и двух таких умных девушек ты не найдешь во всей колонии Йорк.

— Я пойду в ирокезский лагерь, — серьезно ответил делавар. — Никто не знает Чингачгука, кроме Уа, а договор о жизни и скальпах должен быть заключен вождем. Дай мне диковинных зверей и позволь сесть в челнок.

Зверобой опустил голову и начал водить концом удочки по воде, свесив ноги с края платформы и болтая ими, как человек, погруженный в свои мысли. Не отвечая прямо на предложение друга, он, по обыкновению, начал разговаривать сам с собою.

— Да, да, — говорил он, — должно быть, это и называют любовью. Мне приходилось слышать, что любовь иногда совсем помрачает разум юноши и он уже не в состоянии что-либо соображать и рассчитывать. Подумать только, что Змей до такой степени потерял и рассудок, и хитрость, и мудрость! Разумеется, надо поскорее освободить Уа-та-Уа и выдать ее замуж, как только мы вернемся домой, или вождю от этой войны не будет никакой пользы. Да, да, он никогда не станет снова мужчиной, пока это бремя не свалится с его души и он не придет в себя. Змей, ты теперь не способен рассуждать серьезно, и потому я не стану отвечать на твое предложение. Но ты вождь, тебе придется скоро водить целые отряды по военной тропе, поэтому я спрошу тебя: разумно ли показывать врагу свои силы прежде, чем началась битва?

— Уа! — воскликнул индеец.

— Ну да, Уа. Я хорошо понимаю, что все дело в Уа, и только в Уа. Право, Змей, я очень тревожусь и стыжусь за тебя. Никогда я не слышал таких глупых слов из уст вождя, и вдобавок вождя, который уже прославился своей мудростью, хотя он еще молод и неопытен. Нет, ты не получишь челнок, если только голос дружбы и благоразумия что-нибудь стоит.

— Мой бледнолицый друг прав. Облако прошло над головой Чингачгука, глаза его померкли, и слабость прокралась в его ум. У моего брата сильная память на хорошие дела и слабая на дурные. Он забудет.

— Да, это нетрудно. Не будем больше говорить об этом, вождь. Но если другое такое же облако проплывет над тобой, постарайся отойти в сторону. Облака часто мешают даже на небе, но когда они помрачают нам рассудок, то это уже никуда не годится. А теперь садись со мною рядом, и потолкуем немного, что нам делать, потому что скоро сюда явится посол для переговоров о мире или же нам придется вести кровавую войну. Как видишь, эти бродяги умеют пользоваться бревнами не хуже самых ловких сплавщиков на реках, и им нетрудно будет нагрянуть сюда целой ватагой. Я полагаю, всего умнее будет сложить товары старика Тома в ковчег, запереть «замок», а в ковчеге уплыть. Это подвижная штука, и с распущенным парусом мы можем провести много ночей, не опасаясь, что канадские волки отыщут дорогу в нашу овчарню.

Чингачгук выслушал этот план с видимым одобрением. Было совершенно очевидно, что, если переговоры закончатся неудачно, ближайшей же ночью должен последовать штурм. Враги, конечно, понимали, что, захватив «замок», они завладеют всем его содержимым, в том числе и вещами, предназначенными для выкупа, и в то же время удержат в своих руках уже достигнутые преимущества. Необходимо было принять какие-нибудь меры, ибо теперь, когда выяснилось, что ирокезов много, нельзя было рассчитывать на успешное отражение ночной атаки. Едва ли удалось бы помешать неприятелю завладеть челноками и ковчегом, а под прикрытием ковчега нападающие были бы так же хорошо защищены от пуль, как и гарнизон «замка». Одно время мужчины предполагали затопить ковчег на мелководье и отсиживаться в «замке», убрав челноки внутрь. Но, поразмыслив немного, они поняли, что этот способ обороны обречен на неудачу: на берегу легко было собрать бревна и построить плот любых размеров. А ирокезы непременно пустили бы в ход это средство, понимая, что настойчивость их не может не увенчаться успехом. Итак, по зрелом обсуждении, два юных дебютанта в искусстве лесной войны пришли к выводу, что ковчег является для них единственно надежным убежищем. О своем решении они немедленно сообщили Юдифи. У девушки не нашлось серьезных возражений, и все четверо стали готовиться к выполнению своего плана.

Читатель легко может себе представить, что имущество Плавучего Тома было невелико. Две кровати, кое-какое платье, оружие, снаряжение, кухонная утварь, а также таинственный и лишь до половины обследованный сундук представляли собою самое существенное. Все это вскоре собрали, а ковчег пришвартовали к восточной стороне дома, чтобы с берега не заметили, как переносят вещи. Решили, что не стоит сдвигать с места более тяжелые и громоздкие вещи, так как они вряд ли понадобились бы в ковчеге, а сами по себе не представляли большой ценности.

Переносить вещи приходилось с величайшими предосторожностями. Правда, большую часть их удалось передать в окно, но все же прошло не меньше двух или трех часов, прежде чем все было кончено. Тут осажденные заметили плот, приближавшийся со стороны берега. Зверобой немедленно схватил трубу и при ее помощи убедился, что на плоту сидят два воина, видимо, безоружные. Плот подвигался очень медленно; это давало важное преимущество обороняющимся, так как ковчег двигался гораздо быстрее и легче. В распоряжении обитателей «замка» оставалось достаточно времени, чтобы подготовиться к приему опасных посетителей; все было закончено задолго до того, как плот подплыл на близкое расстояние. Обе девушки удалились в свою комнату. Чингачгук стал в дверях, держа под рукой несколько заряженных ружей. Юдифь следила в окошечко за всем происходящим. Что касается Зверобоя, то он поставил табурет на краю платформы и сел, небрежно держа карабин между коленями.

Когда плот подплыл ближе, обитатели «замка» напрягли все свое внимание с целью убедиться, не имеют ли гости при себе огнестрельного оружия. Зверобой и Чингачгук ничего не заметили, но Юдифь, не доверяя своим глазам, просунула в окошечко подзорную трубу и направила ее на ветви ясеня, устилавшие плот и служившие сиденьем для гребцов. Когда медленно подвигавшийся плот очутился на расстоянии пятидесяти футов, Зверобой окликнул гуронов и приказал им бросить весла, так как он не позволит им высадиться. Два свирепых на вид воина не посмели ослушаться этого требования и в ту же минуту встали со своих мест, хотя плот еще продолжал медленно подвигаться вперед.

— Вожди вы или нет? — спросил Зверобой с величественным видом. — Вожди ли вы? Или минги послали ко мне безыменных воинов по такому делу? Если так, то чем скорее вы поплывете обратно, тем раньше здесь появится воин, с которым я могу говорить.

— Хуг! — воскликнул старший индеец, обводя огненным взором «замок» и все находившееся поблизости от него. — Мой брат очень горд, но мое имя Расщепленный Дуб, и оно заставляет бледнеть делаваров.

— Быть может, это правда, Расщепленный Дуб, а быть может, и ложь, но я вряд ли побледнею, поскольку и так родился бледным. Но что тебе здесь понадобилось и зачем к легким челнокам из коры ты подплыл на бревнах, которые даже не выдолблены?

— Ирокезы не утки, чтобы гулять по воде. Пусть бледнолицые дадут им челнок, и они приплывут в челноке.

— Неплохо придумано, но только с нами это не пройдет. Здесь только четыре челнока, и так как нас тоже четверо, то это как раз составляет по челноку на брата. Впрочем, спасибо за предложение, хотя мы просим разрешения отклонить его. Добро пожаловать, ирокез, на твоих бревнах!

— Благодарю! Юный бледнолицый воин уже заслужил какое-нибудь имя? Как вожди называют его?

Один миг Зверобой колебался, но вдруг приступ человеческой слабости овладел им. Он улыбнулся, пробормотал что-то сквозь зубы, затем гордо выпрямился и сказал:

— Минг, подобно всем, кто молод и деятелен, я был известен под разными именами в различные времена. Один из ваших воинов, чей дух вчера утром отправился к предкам в места, богатые дичью, сказал, что я достоин носить имя Соколиный Глаз. И это потому, что зрение мое оказалось острее, чем у него, когда между нами решался вопрос о жизни и смерти.

Чингачгук, внимательно следивший за всем происходящим, услышал это и понял мимолетную слабость своего друга. При первом удобном случае он расспросил его более подробно. Когда молодой охотник признался ему во всем, индейский вождь счел своим долгом передать его рассказ родному племени, и с той поры Зверобой получил новое прозвище. Однако, поскольку это случилось позже, мы будем продолжать называть молодого охотника тем прозвищем, под которым он был впервые представлен читателю.

Ирокез был изумлен словами бледнолицего. Он знал о смерти своего товарища и без труда понял намек. Легкий крик изумления вырвался у дикого сына лесов. Затем последовала любезная улыбка и плавный жест рукой, который сделал бы честь даже азиатскому дипломату. Оба ирокеза обменялись вполголоса несколькими словами и затем перешли на тот конец плота, который был ближе к платформе.

— Мой брат Соколиный Глаз послал гуронам предложение, — продолжал Расщепленный Дуб, — и это радует их сердца. Они слышали, что у него есть изображения зверей с двумя хвостами. Не покажет ли он их своим друзьям?

— Правильнее было бы сказать — врагам, — возразил Зверобой. — Слово — только пустой звук, и никакого вреда от него быть не может. Вот одно из этих изображений. Я переброшу его тебе, полагаясь на твою честность. Если ты не вернешь мне его, нас рассудит карабин.

Ирокез, видимо, согласился на это условие. Тогда Зверобой встал, собираясь перебросить одного из слонов на плот. Обе стороны постарались принять все необходимые предосторожности, чтобы фигурка не упала в воду. Частое упражнение делает людей весьма искусными в такого рода делах, и маленькая игрушка из слоновой кости благополучно перешла из рук в руки. Затем на плоту произошла занятная сцена. Удивление и восторг снова одержали верх над индейской невозмутимостью; два угрюмых старых воина высказывали свое восхищение более откровенно, чем мальчик. Он умел обуздывать свои чувства — в этом сказывалась недавняя выучка, тогда как взрослые мужчины с прочно установленной репутацией не стыдились выражать свой восторг. В течение нескольких минут они, казалось, забыли обо всем на свете — так заинтересовали их драгоценный материал, тонкость работы и необычайный внешний вид животного. Из всего, что можно видеть в американских лесах, длинная губа оленя, быть может, всего больше напоминает хобот слона, но это сходство было явно недостаточно, чтобы сделать для индейцев менее поразительной диковинную наружность неведомого зверя. Поэтому, чем дольше рассматривали они шахматную фигурку, тем сильнее изумлялись. Эти дети лесов отнюдь не сочли сооружение, возвышавшееся на спине слона, неотъемлемой частью животного. Они были хорошо знакомы с лошадьми, вьючными волами и видели в Канаде крепостные башни. Поэтому ноша слона нисколько не удивила их. Однако они, естественно, предположили, будто фигурка изображает животное, способное таскать на спине целый форт, и потому изумление их еще более усилилось.

— У моего белого друга есть еще несколько таких зверей? — спросил наконец старший ирокез заискивающим голосом.

Онлайн библиотека litra.info

— Здесь еще несколько штук, минг, — отвечал Зверобой. — Однако хватит и одного, чтобы выкупить пятьдесят скальпов.

— Один из моих пленников — великий воин, высокий, как сосна, сильный, как лось, быстрый, как лань, свирепый, как пантера. Когда-нибудь будет великим вождем, будет командовать армией короля Георга.

— Та-та-та, минг! Гарри Непоседа — это только Гарри Непоседа, и из него вряд ли получится кто-нибудь поважнее капрала, да и то сомнительно. Правда, он довольно высок ростом. Но от этого мало толку, так как он лишь стукается головой о ветви, когда ходит по лесу. Он действительно силен, но сильное тело — это еще не сильная голова, и королевских генералов производят в чины не за их мускулы. Допускаю, он очень проворен, но ружейная пуля еще проворнее, а что касается свирепости, то она совсем не пристала солдату. Люди, воображающие, что они сильнее всех, часто сдаются после первого пинка. Нет, нет, ты никогда и никого не заставишь поверить, будто скальп Непоседы стоит дороже, чем шапка курчавых волос, прикрывающая пустую голову.

— Мой старший пленник очень мудр, король озера, великий воин, мудрый советник.

— Ну, против этого тоже можно кое-что возразить, минг. Действительно мудрый человек не попал бы так глупо в западню, как мастер Хаттер. У здешнего озера только один король, но он живет далеко отсюда и вряд ли когда-нибудь увидит его. Плавучий Том — такой же король здешних мест, как волк, крадущийся в чаще, король лесов. Зверь с двумя хвостами с избытком стоит двух этих скальпов.

— Но у моего брата есть еще другой зверь! И он отдаст двух (тут индеец протянул вперед два пальца) за старого отца.

— Плавучий Том не отец мне, и от этого он ничуть не хуже. Но отдать за его скальп двух зверей, и каждого зверя с двумя хвостами, было бы ни с чем не сообразно. Подумай сам, минг, можем ли мы пойти на такую невыгодную сделку?

К этому времени Расщепленный Дуб уже оправился от изумления и снова начал, по своему обыкновению, хитрить, чтобы добиться наиболее выгодных условий. Не стоит воспроизводить здесь со всеми подробностями последовавший за этим прерывистый диалог, во время которого индеец всячески старался наверстать потерянные на первых порах преимущества. Он даже притворился, будто сомневается, что существуют живые звери, похожие на эти фигурки, и заявил, что самые старые индейцы никогда не слыхивали о таких странных животных. Как часто бывает в подобных случаях, он начал горячиться во время этого спора, ибо Зверобой отвечал на все его лукавые доводы и увертки со своей обычной холодной прямотой и непоколебимой любовью к правде. О том, что такое слон, он знал немногим больше, чем дикарь, но не сомневался, что точеные фигурки из слоновой кости должны представлять в глазах ирокеза такую же ценность, как мешок с золотом или кипа бобровых шкур в глазах торговца. При таких условиях он решил, что будет гораздо благоразумнее не проявлять особой уступчивости на первых порах, тем более что существовало много почти неодолимых препятствий для обмена даже в том случае, если бы удалось сговориться. Имея в виду эти трудности, он предпочел сохранить остальные шахматные фигурки в резерве, как средство уладить дело в последний момент.

Наконец дикарь объявил, что дальнейшие переговоры бесполезны: он не мог, не опозорив своего племени, отказаться от славы и награды за два отличных мужских скальпа и получить за это в обмен такую безделицу, как две костяные игрушки.

Теперь обе стороны испытывали то, что обычно чувствуют люди, когда сделка, которую каждый в отдельности страстно желает заключить, готова расстроиться вследствие излишнего упрямства, проявляемого в переговорах. Это разочарование, однако, произвело весьма различное действие на участников спора. Зверобой казался озабоченным и грустным. Он беспокоился об участи пленников и всей душой сочувствовал обеим девушкам, поэтому неудача переговоров глубоко огорчила его. Что касается дикаря, то неудача пробудила в нем дикую жажду мести. Он громко объявил, что не скажет больше ни слова, но при этом злился и на самого себя, и на своего хладнокровного противника, проявившего в данном случае гораздо больше выдержки и самообладания, чем индейский вождь. Когда гурон отводил плот от платформы, голова его потупилась и глаза загорелись, хотя он заставил себя дружески улыбнуться и вежливо помахал рукой на прощанье.

Требовалось некоторое время, чтобы привести плот в движение. Пока этим занимался второй индеец, Расщепленный Дуб с молчаливым бешенством разгребал ногами ветви, лежавшие между бревнами, а сам не отрывал пронизывающего взгляда от хижины, платформы и фигуры своего противника. Тихим голосом он быстро сказал товарищу несколько слов и продолжал разгребать ветви ногами, как разъяренный зверь. В эту минуту обычная бдительность Зверобоя несколько ослабела, так как он размышлял, каким образом возобновить переговоры, не давая противной стороне слишком больших преимуществ. На его счастье, ясные глаза Юдифи остались зоркими, как всегда. В то мгновение, когда молодой охотник совсем забыл, что необходимо быть настороже, а его враг уже готовился к бою, девушка крикнула взволнованным голосом:

— Берегитесь, Зверобой! Я вижу в трубу ружья между ветвями, ирокез старается вытащить их ногами!

Как видно, неприятели догадались отправить к «замку» посланца, понимавшего по-английски. Весь предшествующий разговор происходил на ирокезском наречии, но по той внезапности, с которой Расщепленный Дуб прекратил свою предательскую работу, и по той быстроте, с которой на его физиономии выражение мрачной свирепости сменилось любезной улыбкой, ясно, что он понял слова девушки. Движением руки велев своему товарищу перестать грести, он перешел на конец плота, который был ближе к платформе, и заговорил снова.

— Почему Расщепленный Дуб и его брат позволили облаку встать между ними? — спросил он. — Оба они мудры, оба храбры и оба великодушны. Им надо расстаться друзьями. Один зверь будет ценой одного пленника.

— Ладно, минг, — ответил охотник, обрадованный возможностью возобновить переговоры на любых условиях и решивший облегчить заключение сделки маленькой надбавкой. — Ты увидишь, что бледнолицые умеют платить настоящую цену, когда к ним подходят с открытым сердцем и протянутой рукой. Сохрани у себя зверя, которого ты позабыл вернуть, когда собирался отплыть, и которого я позабыл потребовать обратно, потому что мне неприятно было разлучаться с тобой в гневе. Покажи его своим вождям. Когда доставишь сюда наших друзей, ты получишь еще двух других, и… — тут он поколебался один миг, не зная, разумно ли будет идти на слишком большие уступки, но затем продолжал решительно: — …и если мы увидим их здесь до солнечного захода, у нас, быть может, найдется еще четвертый для круглого счета.

На этом они и покончили. Последние следы неудовольствия исчезли на темном лице ирокеза, и он улыбнулся такой же благосклонной, хоть и не такой привлекательной улыбкой, как Юдифь Хаттер. Шахматная фигурка, уже находившаяся в его руках, снова подверглась подробнейшему осмотру, и восторженное восклицание доказало, как он радовался неожиданному соглашению. После этого оба индейца распрощались и тихонько поплыли к берегу.

— Можно ли положиться на этих негодяев? — спросила Юдифь, когда она и Гетти снова вышли на платформу и встали рядом с Зверобоем, продолжавшим следить за медленно удалявшимся плотом. — Я боюсь, что они оставят у себя игрушку и пришлют кровавое доказательство того, что им удалось перехитрить нас. Они способны сделать это ради простого бахвальства. Я не раз слышала о таких историях.

— Без сомнения, Юдифь, без всякого сомнения! Но я совсем не знаю краснокожих, если этот двухвостый зверь не взбудоражит все племя, как прутик, всунутый в пчелиный улей. Вот здесь у нас Змей, человек крепкий, как кремень, и в обычных житейских делах любопытный лишь в пределах благоразумия. Но и он так увлекся этой выточенной из костяшки тварью, что мне просто стыдно за него. Но это дает о себе знать врожденное чувство, а человека нельзя осуждать за врожденные чувства, если они естественны. Чингачгук скоро оправится от своей слабости и вспомнит, что он вождь, происходящий из знаменитого рода, обязанный блюсти славу своего имени. Что же касается бездельников мингов, то они не успокоятся, пока не завладеют всеми точеными костяшками, которые можно найти в кладовых Томаса Хаттера.

— Они видели только слонов и не могут рассчитывать ни на что другое.

— Это верно, Юдифь. Но все-таки алчность — неугомонное чувство. Они скажут: если у бледнолицых есть диковинные звери с двумя хвостами, то как знать, быть может, у них есть и с тремя хвостами или, пожалуй, даже с четырьмя. Школьные учителя назвали бы это натуральной арифметикой. Дикари ни за что не успокоятся, пока не доищутся правды.

— Как вы думаете, Зверобой, — спросила Гетти, по своему обыкновению, бесхитростно и просто, — неужели ирокезы не отпустят отца и Непоседу? Я прочитала им самые лучшие стихи из всей Библии, и вы видите, что они уже сделали.

Охотник, как всегда, ласково выслушал замечание Гетти. Затем в течение нескольких мгновений он молча размышлял о чем-то. Легкий румянец покрыл его щеки, когда он наконец ответил:

— Я не знаю, должен ли белый человек стыдиться того, что он не умеет читать. Но такова уж моя судьба, Юдифь. Я знаю, вы очень искусны в такого рода вещах, а я умею читать только то, что написано на холмах и долинах, на вершинах гор, на потоках, на лесах и источниках. Отсюда можно узнать не меньше, чем из книг. И, однако, иногда мне кажется, что для белого человека чтение — природный дар. Когда от моравских братьев я в первый раз услышал слова, которые повторяет Гетти, мне захотелось самому прочитать их. Но летняя охота, рассказы индейцев, их уроки и другие дела всегда мешали мне.

— Хотите, я научу вас, Зверобой? — спросила Гетти очень серьезно. — Говорят, я слабоумная, но читать умею так же хорошо, как Юдифь. Если вы научитесь читать Библию дикарям, то когда-нибудь сможете этим спасти свою жизнь и, во всяком случае, спасете душу, потому что мать много раз говорила мне это.

— Благодарю вас, Гетти, благодарю вас от всего сердца. Теперь, как видно, наступают крутые времена, и некогда заниматься такими делами. Но когда у нас опять настанет мир, я приду погостить к вам на озеро, и мы соединим приятное с полезным. Быть может, мне следует стыдиться этого, Юдифь, но правда выше всего. Что касается ирокезов, то вряд ли они позабудут зверя с двумя хвостами ради двух-трех стихов из Библии. Думаю, что скорее всего они вернут нам пленников и затем будут ждать удобного случая, чтобы захватить их обратно, с нами и со всем, что есть в «замке», да еще с ковчегом в придачу. Однако мы должны как-нибудь умаслить этих бродяг: прежде всего — для того, чтобы освободить вашего отца и Непоседу, и затем — чтобы сохранить мир, по крайней мере, до тех пор, пока Змей не освободит свою суженую. Если индейцы очень обозлятся, они тотчас же отошлют всех своих женщин и детей обратно в лагерь, тогда как, поддерживая с ними приятельские отношения, мы можем встретить Уа-та-Уа на указанном ею месте. Чтобы наша сделка не сорвалась, я готов отдать хоть полдюжины фигурок, изображающих стрелков с луками; у нас в сундуке их много.

Юдифь охотно согласилась; она готова была пожертвовать даже расшитой парчой, лишь бы выкупить отца и угодить Зверобою.

Надежда на успех развеселила всех обитателей «замка», хотя по-прежнему надо было следить в оба за всеми передвижениями неприятеля. Однако час проходил за часом, и солнце уже начало склоняться к вершинам западных холмов, а никаких признаков возвращающегося плота все еще не было видно. Осматривая берег в подзорную трубу, Зверобой наконец открыл среди густых и темных зарослей одно место, где, по его убеждению, ирокезы собрались в значительном числе. Место это находилось вблизи от тростников, из-за которых впервые появился плот, а легкая рябь на поверхности воды указывала, что где-то неподалеку ручей впадает в озеро. Очевидно, дикари собрались здесь, чтобы обсудить вопрос, от которого зависела жизнь или смерть пленников. Несмотря на задержку, еще не следовало терять надежды, и Зверобой поспешил успокоить своих встревоженных товарищей. По всей вероятности, индейцы оставили пленников в лагере и запретили им следовать за собой по лесу. Нужно было немало времени, чтобы отправить посланца в лагерь и привести обоих бледнолицых на то место, откуда им следовало отплыть. Утешая себя, обитатели «замка» вновь запаслись терпением и без особой тревоги следили за тем, как солнце постепенно приближается к горизонту.

Догадка Зверобоя оказалась правильной. Незадолго до того, как солнце окончательно закатилось, плот снова появился у окраины зарослей. Когда ирокезы подплыли ближе, Юдифь объявила, что ее отец и Непоседа, связанные по рукам и ногам, лежат на ветвях посреди плота. Ирокезы, вероятно, понимали, что ввиду позднего времени следует торопиться, и вовсю налегали на грубые подобия весел. В результате этих усилий плот подошел к «замку» вдвое скорее, чем при предыдущем посещении.

Даже после того как условия были приняты и частично исполнены, выдача пленников представляла немалые трудности. Ирокезы были вынуждены почти всецело положиться на честность своих врагов. Они согласились на это очень неохотно и только по необходимости. Краснокожие понимали, что, как только они освободят Хаттера и Непоседу, гарнизон «замка» станет вдвое сильнее, чем отряд, находившийся на плоту. О спасении бегством не могло быть и речи, так как белые имели в своем распоряжении три челнока из коры, не говоря уже об оборонительных сооружениях дома и ковчега. Все это было слишком ясно для обеих сторон, и весьма вероятно, что сделку так и не удалось бы довести до конца, если бы честное лицо Зверобоя не оказало своего обычного действия на индейца.

— Мой брат знает, что я ему верю, — сказал Расщепленный Дуб, выступая вперед вместе с Хаттером, которому только что развязали ноги, чтобы дать ему возможность подняться на платформу. — Один скальп — один зверь…

— Погоди, минг, — прервал его охотник. — Придержи-ка пленника одну минутку. Я должен сходить за товаром для расплаты.

Это было лишь предлогом. Войдя в дом, Зверобой приказал Юдифи собрать все огнестрельное оружие и сложить его в комнате девушек. Затем он очень серьезно поговорил о чем-то с делаваром, который по-прежнему стоял на страже у входа, положил в карман трех оставшихся слонов и вернулся на платформу.

— Добро пожаловать обратно на старое пепелище, мастер Хаттер, — сказал Зверобой, помогая старику взобраться на платформу и в то же время исподтишка сунув в руку Расщепленному Дубу второго слона. — Ваши дочки очень рады видеть вас; да вот здесь и Гетти, она может поговорить за себя.

Тут охотник замолчал и разразился своим сердечным беззвучным смехом. Индейцы только что развязали путы, связывавшие Непоседу, и поставили его на ноги. Но лыковые веревки были стянуты так туго, что молодой великан еще не мог владеть своими членами и представлял собою в этот миг весьма беспомощную и довольно комическую фигуру. Это непривычное зрелище и особенно озадаченная физиономия Непоседы рассмешили Зверобоя.

— Ты, Гарри, похож на сосну у опушки леса во время сильного ветра, — сказал Зверобой, несколько умеряя свою несвоевременную веселость больше из уважения к другим присутствующим, чем к освобожденному пленнику. — Я, однако, рад видеть, что индейские цирюльники не причесали тебе волос, когда ты наведался к ним в лагерь.

— Слушай, Зверобой! — возразил Непоседа свирепо. — С твоей стороны было бы умнее поменьше смеяться и побольше радоваться. Хоть раз в жизни веди себя, как подобает христианину, а не смешливой девчонке-школьнице, к которой учитель повернулся спиной. Скажи-ка лучше, сохранились ли у меня ступни на концах ног. Я вижу их, но совсем не чувствую, как будто они разгуливают где-то на берегах Мохаука.

— Ты явился сюда цел и невредим, Непоседа, и это не пустяки, — ответил охотник, потихоньку вручая индейцу вторую половину обещанного выкупа и в то же время знаком приказывая ему немедленно удалиться. — Ты явился сюда весь целиком, с ногами и всем прочим, и только немного закостенел от повязок. Природа скоро приведет твою кровь в движение, и тогда ты сможешь танцевать, празднуя самое удивительное и необыкновенное избавление из волчьего логова.

Зверобой развязал руки своим друзьям, лишь только они поднялись на платформу. Теперь они стояли, притопывая ногами и потягиваясь, ворча, ругаясь и всеми способами стараясь восстановить нарушенное кровообращение. Однако они были связаны слишком долго, чтобы немедленно получить возможность снова владеть своими членами. А индейцы тем временем удалялись от «замка» так же поспешно, как приблизились к нему. Плот уже успел отплыть на добрую сотню ярдов, когда Непоседа, случайно взглянув в ту сторону, заметил, с каким проворством индейцы спасаются от его мщения. Он мог уже двигаться довольно свободно, хотя все еще очень неуклюже. Однако, не считаясь со своим положением, он схватил карабин, лежавший на плече у Зверобоя, и попытался взвести курок и прицелиться. Но молодой охотник был проворнее его. Он вырвал ружье из рук великана, хотя дуло уже успело наклониться в намеченном направлении. Вряд ли Зверобою удалось бы одержать победу в этой борьбе, если бы Непоседа как следует владел своими членами. В тот миг, когда ружье выскользнуло у него из рук, великан уступил и двинулся по направлению к двери, на каждом шагу поднимая ногу на целый фут, так как онемение все еще не прошло. Однако Юдифь предупредила его. Весь запас оружия, лежавший наготове на случай внезапного возобновления враждебных действий, был уже убран и спрятан по приказанию Зверобоя. В результате этой уловки Марч лишился возможности осуществить свои намерения.

Потеряв надежду на скорую месть, Непоседа сел и, подобно Хаттеру, в течение получаса старался восстановить кровообращение и снова получить возможность владеть своими членами.

Тем временем плот исчез, и ночь начала раскидывать свои тени по лесам. Девушки занялись приготовлением ужина, а Зверобой подсел к Хаттеру и рассказал ему в общих чертах о всех событиях, которые произошли за этот день, и о способе, к которому пришлось прибегнуть, чтобы спасти его детей и имущество.