Прочитайте онлайн Золотой дикобраз | Глава 5

Читать книгу Золотой дикобраз
4318+4216
  • Автор:
  • Перевёл: Л. Мордухович
  • Язык: ru

Глава 5

Возвратившись после венчания в Блуа, Людовик поразил всех своей веселостью. Удивление близких его забавляло — они ведь просто не знают его секретного плана войны с королем. Когда-нибудь и они узнают, что его покорность в этих обстоятельствах была лишь тактическим ходом. Анна знает это, и она воюет на его стороне.

Людовик написал длинное письмо Папе, в котором ясно и недвусмысленно высказал свое мнение о бракосочетании, к которому был принужден. В конце письма он просил Папу аннулировать этот брак. Ему было хорошо известно, что Папа, будучи в дружественных отношениях с королем, пальцем о палец не ударит, чтобы помочь Людовику. Мало того, он немедленно передаст королю копию этого письма. Но Людовик считал, раз его просьба будет зафиксирована на бумаге, в будущем это подготовит почву для более решительных действий. В Рим с письмом отправился Дюнуа, а Людовик начал ждать весны. Будущей весной он надеялся на избавление, свое и Анны.

А тем временем Бургундия вновь подняла мятеж. К ней присоединилась Бретань и многие другие герцогства, несогласные с ущемлением своих прав королем. На зиму объявили перемирие, а с наступлением весны противостояние должно было возобновиться. Королю все труднее и труднее удавалось удерживать абсолютную власть. Существует предел, за которым любой правитель оказывается тираном. А король, какими бы доводами о благе Франции он ни прикрывался, давно перешел все границы, насаждая повсюду свои жестокие сумасбродные законы.

Выступление против короля поддержали крестьяне. Когда королевские поборы увеличились во много раз, когда солдаты короля, объезжая крестьянские хозяйства, начали требовать больше, чем обычно, и скота, и зерна, когда за проезд по любой дороге, по любому мосту надо было платить пошлину (причем с каждого мешка зерна, с каждой скотины или птицы, которых крестьянин вез в город на базар), когда все это вошло в норму, возмущенные крестьяне поняли, что единственная цель короля — уморить их голодом.

Горожане и королевские солдаты, пожалуй, лютой ненависти к королю не питали. Солдатам он платил хорошо, и они спускали все свои деньги в городах, где квартировали. Король создал большую армию, предоставив ей значительные привилегии. Торговцам и вообще среднему классу король скорее нравился (о том, чтобы любить короля, не могло быть и речи) — правда, они тоже роптали по поводу налогов на кожу, оконное стекло, пошлин на бороду и длину волос, но как-то выкручивались и жили вполне сносно.

Итак, как король и предполагал, в этой битве не на жизнь, а на смерть, в которую его втянули герцоги и крестьянство, армия и города были его союзниками. Причем каждый в этой войне жаждал полной и окончательной победы.

Людовик очень рассчитывал на успех. Это разрешило бы все его проблемы. Он ждал. Ждал ответа от Папы, ждал весны, а с ней возможного ослабления власти короля. Не оставлял он мечты и о самом благополучном исходе событий — смерти ненавистного короля.

Часто посылал он Анне письма в Тур, Амбуаз или Париж, в общем, в те места, куда перемещался двор. Смысл этих писем был понятен только Анне и никому больше. Где-нибудь в середине письма он обязательно вставлял: «Ты помнишь тот день в Монришаре?» или просто «Ты еще помнишь?». В ответ гонцы привозили ему аккуратные послания Анны, не столь частые и длинные, как его, ибо Анна гонцам не доверяла. Она также знала, что король внимательно следит за ней и Пьером. Его настораживал угрюмый, расстроенный вид Пьера. Но гордая тем, что ей пока удается удержать своего супруга на расстоянии, она неизменно отвечала: «Да, я помню Монришар!» И Людовик, радуясь ее верности, носил эти письма с собой, перечитывая их сотни раз. О Жанне Людовик не вспоминал никогда. В его сознании она вообще человеком не была, а только досадным препятствием. К тому же она была далеко, в Линьере. Де Морнак был поглощен хозяйственными заботами, Мария вместе с Жанной Леду поддерживали порядок в доме, так что Людовик был полностью свободен. Он много ездил верхом и охотился вместе с Жоржем д’Амбуазом, Дюнуа и Эженом. Они играли в карты, танцевали — словом, насколько могли, приятно проводили время, ожидая, когда военные действия приблизятся к их дому.

Четверо друзей производили странное впечатление. Самым старшим и рассудительным из них был Жорж. Склонный к полноте, добродушный молодой человек с серьезными голубыми глазами. Мыслями своими он был обращен к церкви. В будущем желал бы стать Папой. Дюнуа был настоящий солдат, мечтающий о походах, сражениях и маршальском жезле. Он наслаждался каждым моментом, которое дарила ему жизнь. Внешне напоминал породистого коня — крепкий, прямодушный, с прямым, правда, несколько длинноватым, носом и серыми глазами. Больше всего на Людовика походил Эжен. Умный, не лишенный чувства юмора, он был к тому же и хорош собой. Но лучшим другом Людовика все же оставался Дюнуа.

Когда четверо друзей появлялись в Блуа, Мария устраивала в замке большие приемы, развлекала их пикниками и балами. Разумеется, это щедрое гостеприимство требовало денег, и немалых. Де Морнак начал поговаривать о том, чтобы хорошо бы начать пользоваться приданым Жанны. Уже дважды от короля привозили деньги, но Людовик к ним даже не прикоснулся. Однако не на его плечах, а на плечах де Морнака лежала забота о том, чтобы для гостей всегда была изысканная пища, чтобы были сыты и довольны слуги, чтобы было в достатке постельного белья и посуды, музыки и развлечений, а также пищи, одежды и всего остального для тех, кто развлекает. Если начать перечислять сколько чего требовать, то конца не будет.

Мария веселилась вместе со всеми, пока де Морнак не просветил ее насчет финансового положения семьи. Она тут же решила покончить со всеми излишествами, но ей не хотелось разочаровывать Людовика. После того вечера в королевской часовне она считала себя в долгу перед ним. Король гарантировал ей одиннадцать тысяч франков годового дохода, но это была капля в море.

Де Морнак настаивал на разговоре с Людовиком. Они и так уже должны всем, кому только можно. Если Людовик не начнет тратить приданое Жанны, все драгоценности и большинство земель придется заложить.

Разговор наконец состоялся. Стоило только упомянуть о приданом, как улыбка мигом слетела с лица Людовика.

— Нет! — отрезал он. — Я не прикоснусь к этим деньгам. Они мне не принадлежат.

Мария смущенно проговорила:

— Но супруга твоя дала тебе это…

Он резко поднялся с кресла, оттолкнув борзую, которую ласково поглаживал до сих пор.

— У меня нет никакой супруги.

Де Морнак и Мария обменялись взглядами.

Людовик решил, что нужны пояснения.

— Я не считаю себя ее мужем. Я никогда не прикоснусь ни к ней, ни к ее приданому, и когда король умрет, — пусть сгорит в аду душа его, — я отправлю и Жанну и деньги туда, откуда они появились.

Мария вздохнула.

— То есть ты с ней разведешься?

Де Морнак улыбнулся. Слишком уж это было нереально, чтобы герцог смог развестись с принцессой Франции.

— Когда король умрет, я стану регентом. Надеюсь этого дня слишком долго ждать не придется. А регенту, я думаю, это сделать будет не так уж сложно.

Де Морнак перестал улыбаться и с уважением посмотрел на Людовика, как будто впервые его увидел. Для регента это действительно было не сложно. Тем не менее де Морнаку этот план не понравился, ибо ему нужны были деньги, и как можно скорее.

Мария встревожилась.

— Но такие надежды беспочвенны. Кроме неприятностей, ничего тебе все это не принесет. Я понимаю, тебе Жанна не нужна, но хотя бы какую-то пользу из этого ужасного брака извлечь можно? Возьми приданое, и, возможно, король не будет настаивать, чтобы она жила здесь, с нами.

Людовик решительно замотал головой.

— Я никогда не позволю ей появиться здесь. Я не признаю этот брак, и придет день, когда я скажу об этом громко, во весь голос. Все ее приданое должно быть в сохранности, чтобы в любую минуту его можно было вернуть вместе с ней. Если я возьму эти деньги, то тем самым я как бы признаю ее своей женой. Но она мне не жена. У меня нет никакой жены.

— Но, Людовик, — запричитала Мария, — скажи тогда, что нам делать? Нам нужны деньги. Мы кругом в долгу!

Людовик был удивлен. Его никто не научил думать о деньгах.

— Вы никогда мне об этом не говорили.

— А откуда, ты думаешь, все это берется?

— Я считал, что это содержание, которое дает нам король.

Мария нервно рассмеялась.

— Одиннадцать тысяч франков? Мы тратим их за месяц. Если бы не Ален и его фантастическая изобретательность, мы бы уже давно стали нищими.

Людовик озадаченно повторил:

— Ален? А кто это, Ален?

Мария чуть не прикусила язык. Обычно в присутствии детей о де Морнаке она говорила весьма сдержанно.

— Я, разумеется, имела в виду де Морнака. Иногда я зову его по имени. Ты же знаешь, мы знакомы уже много лет.

— Да, — произнес Людовик задумчиво, — я знаю, что вы знакомы много лет.

Он никогда не придавал значения слухам, согласно которым де Морнак был любовником его матери и соответственно его отцом. Сколько всяких праздных разговоров ходило при дворе, особенно о молодых красивых женщинах с престарелыми мужьями. Конечно, сплетни порой задевали его достоинство, но никогда не касались его чувств к матери. И вот теперь, глядя на них, он, может быть, впервые задал себе вопрос, а настолько ли вздорны эти слухи, как ему казалось раньше. Заметив смущение матери, Людовик мысленно выругал себя за сомнения и заставил возвратиться к финансовым проблемам, внимательно выслушав де Морнака, который обстоятельно обрисовал ситуацию.

Де Морнак говорил, а Людовик изучал его лицо, лицо человека, который уже больше двадцати лет возглавляет хозяйство герцогства Орлеанского и, по словам короля, является его, Людовика, отцом.

«Да, — думал Людовик, разглядывая из-под прикрытых ресниц лицо де Морнака, — у него есть все качества, чтобы завоевать любую женщину. Это видно невооруженным глазом. Во всем его облике чувствовалась надежная сила. Прямой, изящно вылепленный нос, крепкая челюсть, загорелая кожа на щеках с пробившейся темной щетиной, искорки смеха в лучиках вокруг больших темных глаз. Он носил усы на гасконский манер, они были почти черные, во всяком случае темнее, чем волосы на голове. А какие необычно красные у него губы.

Сколько же ему сейчас? Наверное, лет сорок пять — пятьдесят. А зубы по-прежнему белые. Да, такой запросто свалит лошадь».

— Теперь вы видите, — закончил де Морнак, — как мы нуждаемся в деньгах.

— Не кажется ли вам, — с вызовом в голосе произнес Людовик, — что все это вы могли бы сообщить мне гораздо раньше? Еще до того, как залезать в такие долги.

Де Морнак насмешливо поднял брови и вежливо возразил:

— Я достаточно надоел этим вашей матушке, но ей не хотелось отрывать вас от развлечений. А кроме того, она не сомневалась, что приданое будет предоставлено в ее распоряжение.

Людовик покраснел, в душе признав, что заслуживает упрека.

— Обещаю, в будущем не быть столь расточительным, но что касается приданого, я не намереваюсь его трогать.

Де Морнак внимательно на него посмотрел и огромной своей коричневой лапой почесал подбородок так, что Людовик услышал шорох щетины.

— Вы что, считаете свой план настолько реальным, что готовы пожертвовать деньгами? Ведь, если нам нельзя будет воспользоваться приданым, мы будем вынуждены продать большой участок земли.

— Мне очень жаль землю, но, видимо, ее придется продать, — твердо заявил Людовик.

Все трое, пожалев землю, тяжело вздохнули и разошлись. Людовик быстро направился в свою комнату, стараясь прийти туда прежде, чем забудет черты лица де Морнака. Здесь, стоя перед зеркалом, он начал сравнивать свое лицо с лицом человека, который, по слухам, был его отцом.

Определенное сходство наблюдалось. Цвет волос у них был примерно одинаков, носы тоже были похожи, не говоря уже о ртах с полными, необычно красными губами. Людовик был повыше ростом, но тоньше в кости.

Исследования Людовика дали ему новое знание. Нет, сходство это не случайно. Он вполне мог быть сыном де Морнака.

Людовик отворил тяжелые резные двери платяного шкафа и начал копаться в содержимом. Наконец, он нашел то, что искал — небольшую миниатюру матери. Ту, что она подарила ему на день рождения. Держа ее в руке, он проследовал в большой салон, где на стене висел портрет его отца. Он долго рассматривал тонкие черты матери, выписанные пастелью, затем перевел взгляд на изображение отца и попытался представить, какой результат мог получиться от подобного союза. На портрете отец был с бородой, с короткой коричневой бородой, и трудно было предположить, какой у него цвет лица. Сложения он был весьма деликатного, глаза — голубые. Рассматривая портрет матери, Людовик не мог обнаружить никакого сходства с собой. Своим занятием он увлекся настолько, что вздрогнул, услышав за спиной голос Марии.

— Что ты здесь делаешь?

Она проходила мимо и через открытую дверь — он забыл ее прикрыть — увидела Людовика, внимательно рассматривающего портрет Карла.

— Я смотрел на портрет отца. Я никогда не видел его, а мне бы хотелось знать о нем больше, чем я знаю.

— А мне казалось, что я довольно часто рассказывала тебе о нем. Правда, ты был тогда еще совсем ребенком и многое забыл.

— По-моему, это не лучший его портрет.

Мария замешкалась с ответом. Этот портрет кисти известного придворного художника Жана Фуке стоил целого состояния и уже только поэтому должен быть хорошим портретом.

— А я всегда считала, что это превосходный портрет. Очень хороши цвета.

Людовик улыбнулся.

— Мой отец не всегда носил бороду, не правда ли? Думаю, без бороды он выглядел иначе.

Мария наморщила лоб, припоминая.

— Он выглядел точно так же, только без бороды.

Людовик рассмеялся.

— Да, ничего не скажешь, исчерпывающий ответ.

— Но ты задаешь такие странные вопросы!

— Скажи мне, я похож на него? — спросил Людовик очень серьезно.

— Честно говоря, не очень. Возможно, ты похож на него в молодости, но молодым я его никогда не видела. Твои волосы темнее, а вот носы ваши похожи, хотя рот твой не имеет ничего общего с его, он скорее похож на… — она вдруг замолкла, чуть было не сказав, что рот Людовика похож на рот Алена. Под пристальным взглядом Людовика до нее наконец дошло, о чем он думал тут, стоя перед портретом отца.

Мария смотрела на сына. Лицо ее сделалось неподвижным, а глаза расширились настолько, что он весь поместился в них. Людовик уже не мог скрыть страдания во взгляде.

Она сделала движение, чтобы уйти. Ей нужно было сейчас где-нибудь спрятаться, забиться в какую-нибудь щель.

Жалость к матери победила в нем все остальные чувства, и Людовик ринулся к ней. Не глядя в глаза, она попыталась отвести его руки, но он не позволил ей это сделать и начал говорить срывающимся голосом:

— Мама, пожалуйста! Пожалуйста, выслушай меня. Это совсем не то, о чем ты подумала. Я просто вдруг вспомнил о нем, и мне захотелось понять, как он выглядел, насколько я похож на него… и только на минуту какую-то я… засомневался… мне пришло в голову что-то еще… это было помимо моей воли, ведь так много вокруг об этом говорили, хотя я никогда этому не верил! Никогда!

— Я вижу, — прошептала Мария, — вижу, о чем ты подумал.

— Нет. Ни о чем подобном я не думал. Вот я как-то слышал, что земля круглая, то есть имеет форму шара. Мне приходилось об этом думать, но это не значит, что верю в эту чепуху. Да, я думал о тебе и об этих сплетнях, но я никогда ничему этому не верил.

Мария разрыдалась в объятиях сына. Хотя его несчастливая женитьба затмила для нее все остальное, но где-то в глубине, там внутри, все время тлели угольки страдания, они никогда не гасли. Мария плакала, и боль постепенно стихала…

* * *

Зима прошла довольно быстро, если не считать долгих дождливых дней в марте. Каждый Божий день с рассветом приоткрывались серые небеса и до самой ночи изливали на землю потоки воды. Что было ночью — никто не хотел знать. Реки превратились в моря, дороги — в реки, а деревья, вызывающе пробуждающиеся от сна, тяжелыми кронами кипели на ветру.

День проходил за днем, Людовик перемещался от одного окна к другому, с надеждой вглядываясь в запотевшее, покрытое капельками дождя оконное стекло. Но на просвет в небе не было ни малейшего намека. Казалось, так будет вечно. Все большие камины в замке нещадно дымили, огонь в них, похоже, боролся с промозглым, сырым, заплесневелым воздухом, а когда внезапный шквал злого ветра со свистом швырял воду в окна, начинало казаться, что весь замок погружается под воду.

Измученный отсутствием физической нагрузки Людовик хватал свой плащ и в поисках свежего воздуха по винтовой лестнице поднимался на башню, что высоко вздымалась над крышами. Там он стоял на самом ветру, запахнув плащ, натянув на голову капюшон, а дождь хлестал его по лицу, и ветер выдувал из его легких застоялый воздух замка. В нем были смешаны едкий смрад свечей, тяжелый прокисший дух сырых каменных полов, которые, казалось, никогда больше не станут сухими, странный запах мокрой собачьей шерсти. Когда конюхи приводили в замок лошадей из конюшен, сюда добавлялся также стойкий аромат лошадиного пота и сырой кожи. Из трапезной пахло жареным мясом, а кухни благоухали ароматами печеного и стирки. Ноздри Людовика трепетали, пытаясь настроиться на ароматы весны. Он мечтал о моменте, когда все двери и окна разом распахнутся, и благодатное дыхание весны ворвется в дом.

Но весна, казалось, еще за далекими, далекими горами.

А случилось все неожиданно, однажды после полудня, когда никто ничего хорошего не ждал. С утра моросило, Людовик, как обычно, был на крыше. Душевное его состояние было таким же пасмурным и тяжелым, как и это серое небо над головой. Уже много недель он не имел от Анны никаких известий. Поэтому был обеспокоен и подавлен. Их план освобождения, если его внимательно рассмотреть при хорошем освещении, оказывался нереальным, а то и вообще смехотворным. Как можно было надеяться в таком важном деле победить могущественного короля. В результате придется положить свою глупую голову на плаху, а одетый в черное палач будет тяжело дышать в его голую шею. У Анны после этого несомненно будут проблемы с отцом. А что будет с матерью и сестрой? Наверное, его план — это мальчишеская глупость, которая всех ведет к катастрофе. Не лучше ли принять все, как есть, и постараться извлечь из своего положения максимальную пользу. Ведь семье так нужны деньги. Может быть, стоит попробовать забыть Анну и распрощаться с надеждами иметь нормальную жену и детей. В конце концов, какая разница…

Он мог принять приданое, что помогло бы Орлеану подняться на ноги, и очень быстро. Он мог бы жить в роскоши, ни в чем себе не отказывая…

Людовик тяжело вздохнул. Да, пожалуй, это было бы самым разумным — поступить именно так. Все равно рано или поздно его вынудят это сделать. Не лучше ли проиграть с достоинством…

Он снова тяжело вздохнул и повернулся, собираясь сойти вниз. Но тут что-то его остановило. Погруженный в свои мрачные мысли, он не заметил, что дождь кончился. Серые облака все еще сновали по небу, готовые к своей будничной работе, но… теперь они были полупрозрачными, и за ними угадывалось смутное сияние. Этот странный серо-зеленый свет проливался на насквозь промокшую землю. Грязь на прокисших полях отражала его, и все было тихо, очень тихо. Вся природа застыла в напряженном ожидании чего-то… И тут где-то далеко тишину нарушили несколько чистых нот — это жаворонок постарался восторженно заявить о себе. Но не это было главным. На западе, низко над горизонтом, туманные облака наконец лопнули, разорвались, и выглянуло солнце. Оно хлынуло оттуда мощным потоком, мигом расплавив зубчатые края облаков, образовав обширное пятно ясного голубого неба. И сразу же свинцово-серые поникшие деревья подернулись серебром, а река и грязные поля по мановению этой же нежной волшебной палочки засветились золотом. Именно в похожие минуты много лет назад отец Людовика написал:

Плащ, сотканный из ветра и дождя, Тяжелый плащ, сырой, холодный, Вмиг сбросила природа и оделась В сияющий узорчатый наряд, что Вышило и подарило солнце…

Людовик, почувствовав на лице одурманивающую теплоту, скинул капюшон. Было слышно, как далеко внизу, под ним, по скользким блестящим камням двора забегали конюхи. Заржали лошади в конюшнях, почуяв запах солнца, запах весны, хрипло залаяли собаки. Захлопали двери и окна, отовсюду послышались восторженные восклицания.

Он глубоко вздохнул — раз, еще раз. Да, да. Именно так. Долой апатию и уныние. Долой! Людовик засмеялся вслух над своей трусливой покорностью, которую он совсем недавно выказывал перед собой. Как же так? Ведь у него только одна-единственная жизнь, и она кое-что для него значит. Он должен собрать все свое мужество, на какое только способен, чтобы не дать негодяю королю выпороть его, как провинившегося ребенка. Сдаваться сейчас, еще до начала сражения? О, нет! Ради всего святого, нет! Он будет биться за Анну и за себя, и если проявит настойчивость и упорство — а он уверен, что проявит, — то победит и спасет и Анну, и себя, и свою семью.

Наконец-то пришла весна! Наконец-то! Через пару дней дороги высохнут, и по ним станет возможным ездить. Но даже если ему придется всю дорогу плыть, он все равно отправится в Амбуаз, чтобы повидать свою Анну!

* * *

В Амбуазе наступил апрель. Для описания его красот в поисках свежих эпитетов и новых рифм придворные поэты устроили настоящее состязание — ради легкого весеннего ветерка и кружевных облаков, ради деревьев в цвету и фиалок, влажных от росы, ну и, конечно, ради любви. С любовью было проще всего, ибо слово «тужур»[18], как всегда, легко рифмовалось с «амур»[19], а если произносить с легкой поэтической свободой, то и «дю кёр»[20] тоже годилось, хотя на оригинальность тут претендовать не приходилось.

Но весне было не до рифм. Да и какими словами можно выразить ее щедрость и волшебство. Никаких эпитетов в природе не существует, чтобы рассказать, каков Амбуаз весной. Амбуаз — одно из самых красивейших мест Франции, живописный городок в двенадцати милях к западу от Тура. Здешний замок любили все французские короли, а сам городок вполне мог бы стать столицей, если бы не Луара. В этих местах она не судоходна, мелководная, порожистая. Здесь могли плавать только легкие прогулочные гондолы и рыбацкие плоскодонки.

Замок стоял у реки, и его сады живописной террасой спускались к желтым песчаным берегам. В местах поглубже белые мраморные ступеньки вели прямо в зеленые струи, где покачивались легкие лодочки. Их удерживали у берега галантные кавалеры. Замочив ноги и одежду, они терпеливо дожидались своих прелестных нерешительных дам в атласных туфельках.

Садовники колдовали в садах день и ночь. В своих кожаных лосинах и куртках они творили свои обычные чудеса, создавая вокруг великолепных фонтанов лабиринты живых изгородей, так нужных влюбленным, чтобы укрываться здесь от мирских глаз.

А какие там были цветы! Всех мыслимых форм и оттенков! А деревья!

Дальше за садами начинался густой лес — неисчерпаемый кладезь развлечений придворной знати. И главным развлечением была, разумеется, охота. Частый и желанный охотничий трофей, дикий кабан, к вечеру превращался в отличное сочное жаркое.

Пикники — любимая утеха дам. Это давало возможность нарядиться в изысканный костюм для верховой езды, упрятав длинные волосы в специальную сеточку, обильно расшитую жемчугом. Ну, а сверху, конечно, тюрбан. А под ним глаза — искушенные глаза придворной дамы, дивные глаза искушенной прелестницы.

А с наступлением вечера — игры, танцы, скандалы (а как же без них) и конечно же запутанные любовные спектакли, разыгрываемые либо в шикарных апартаментах дворца, либо на свежем воздухе, в очаровательных закоулках парка.

Да, хорош Амбуаз весной, но на сердце у Анны было не по-весеннему пасмурно. Уже много недель она не писала Людовику. Знала, что должна написать, но все откладывала, боялась. Ибо написать: «Я помню Монришар» она уже не могла.

Это случилось несколько недель назад. Как обычно, она явилась в кабинет отца для ежедневной беседы и нашла его весьма раздраженным. Такого холодного приема Анна даже и припомнить не могла.

— Пьер сообщил мне о совершенно непонятных отношениях, которые сложились у тебя с ним. Прошу объяснить, что все это значит.

«Давно бы надо было догадаться, — с досадой подумала Анна, — что рано или поздно этот идиот побежит жаловаться папаше». Долго молчать было нельзя. Анна приняла решение защищаться. В конце концов она уже замужняя женщина и не должна давать отчет отцу по каждому поводу.

— Я не думаю, что следует серьезно относиться к тому, что говорит Пьер. Сомневаюсь, что он вообще может сказать что-нибудь умное.

— Я тоже, моя девочка, я тоже сомневаюсь в этом, — глаза короля сверлили ее насквозь. — Но дело совсем не в этом. Я рассчитывал, что ты окажешься достаточно разумной, чтобы вести себя так, как я тебе предписал. Понимаю, что тебя кто-то научил — не будем сейчас выяснять, кто именно, — чтобы ты вела себя именно так. То есть ты не будешь делить с Пьером постель и таким образом сможешь впоследствии легко с ним развестись. Так вот, я должен тебя разочаровать: тот, кто тебя научил этому, жестоко ошибся. Я никогда не допущу ничего подобного! Никаких разводов в нашей семье никогда не будет, ни у тебя, ни у Жанны. Анна, мне очень жаль, но ты до сих пор не поняла главного — твоя жизнь принадлежит Франции.

— Ты сказал мне, что я должна выйти замуж за Пьера, и я сделала это. Я прекрасно понимаю, что развод с ним позволен не будет. Но какая разница, сплю я с ним или нет. Это касается только меня и его. А ему, по-моему, это совершенно безразлично.

— Но все же, почему ты отказываешься быть его женой? Он вполне достойный молодой человек.

«И ко всему прочему, скучный дурак», — подумал король, но вслух свои мысли не высказал.

— У вас могут быть красивые здоровые сыновья, — вот что было главным для короля, вот для чего, по его мнению, и существовали женщины.

— Мне он противен, — холодно ответила Анна.

— Веская причина, если бы ты была дочерью бюргера, — горько рассмеялся король.

— Мне жаль, что это не так. Тогда бы могла выйти замуж за того, кого люблю, — пробормотала Анна себе под нос, но отец услышал это.

— За того, кого любишь? Неужели этот Орлеанский бастард до сих пор в твоем сердце?

Анна молчала, делая вид, что разглядывает кольцо на пальце.

— Я, кажется, задал вопрос.

— Какая разница, люблю я Людовика или нет. Главное, я ненавижу Пьера.

— Можешь не продолжать. Это все работа Орлеанца?

Проницательность отца ее напугала, но она не сдавалась.

— Людовик? Не понимаю, при чем здесь он?

— При чем здесь он? — недовольно передразнил ее король. — Очень хороший вопрос. Хвалю. Знаешь что, — добавил он, тяжело посмотрев на нее, — неотложных дел у меня и без тебя хватает, поэтому некогда мне тут заниматься уговорами. И как отец, и как король я приказываю тебе выполнять с Пьером супружеские обязанности.

Он произнес это тоном, не допускающим никаких возражений, а затем, давая понять, что беседа закончена, повернулся к письменному столу и очень был удивлен, услышав:

— Нет! Этого я делать не буду!

В первый раз дочь возразила ему.

— Что ты сказала? — он повернулся к ней с бумагами в руках.

Она вся дрожала. Что он может сделать с ней, если она не подчинится? Ничего такого, чего бы она не смогла пережить. Самое худшее — это монастырь, да и то вряд ли он решится так поступить с ней. Сомнительно, чтобы он захотел огласки на всю Францию. Кроме того, она нужна ему, чтобы присматривать за малолетним братом.

Она снова повторила:

— Я этого не сделаю. И тебе не удастся меня заставить!

— Так, так, — медленно произнес король, — ты отказываешься подчиниться мне. Все мое доверие к тебе, всю мою заботу ты швыряешь сейчас мне в лицо. Значит, весь мой труд пошел насмарку.

— Нет! — воскликнула она горестно, но он продолжал, не обращая внимания на этот возглас:

— Как же я ошибался, полагая, что наконец-то обнаружил в женской голове признаки мозгов. Чепуха! Я достоин того, чтобы меня предали. Но что будет с Францией?

— Нет, нет! — в ужасе закричала Анна. — Я не собиралась предавать тебя. Я обещаю тебе: все наши планы, все, чему ты меня учил, я все буду помнить. Но есть всего лишь одна вещь, только одна, — Анна потянулась, желая дотронуться до него, но он в гневе отшатнулся. — Она касается только меня. Я ненавижу Пьера. Я знаю, ты не позволишь ему развестись со мной, а он и пытаться не будет. Ведь ему все абсолютно безразлично.

Король положил бумаги на стол и, наклонившись к ней, быстро и горячо заговорил:

— Ты права, я не разрешу Пьеру развестись с тобой. Но мне недолго осталось существовать на этом свете и хотелось бы трон и Францию оставить в надежных руках. Я хочу, чтобы ты сохранила трон для Карла. Если существуют какие-то силы, которые влияют на тебя, заставляют тебя уклоняться от обязанностей, будь уверена, я их уничтожу, чего бы мне это ни стоило.

— Но, монсеньор, выслушайте меня, прошу вас! — шептала Анна, перейдя на официальный тон.

Король продолжал, не замечая этого:

— Я много размышлял по поводу Людовика, все время взвешивал — «за» и «против»… У меня нет сейчас никаких сомнений, что для Франции было бы величайшим благом, если бы Людовик Орлеанский навеки исчез с лица земли.

Но Анна знала, что сейчас на такое злодейство он не решится. Не сейчас. У него достаточно хлопот с Бургундией, не хватало еще Орлеана.

— Анна, все зависит сейчас от твоего поведения. Я не позволю тебе метаться между долгом и глупыми мечтаниями. Я не позволю пропасть делу всей моей жизни. Ты должна знать — выбора у тебя нет.

«Нет, выбор у меня есть, — подумала Анна, вздыхая, — но это трудный выбор. Можно продолжать противиться воле отца. Но это значит навсегда утратить контакт с ним, а ведь его ум всегда питал ее. В этой комнате для нее заключена вся Франция, да что там Франция, вся Европа. Никогда больше не быть допущенной к таинственным секретам этого письменного стола? Да это в миллион раз хуже, чем потерять чудесную книгу, прочитанную только до середины».

— Я очень много тобой занимался, Анна. Я считал тебя наименее глупой женщиной Франции, твердой в убеждениях, разумной. И я не понимаю, как ты могла позволить задурить себе голову какому-то жеребцу дурацкими любовными шашнями.

«Но если сделать выбор в пользу отца, — продолжала размышлять Анна, — Людовик навеки будет для меня потерян. Хотя, возможно, я так и так его потеряю, даже если мы будем сопротивляться вместе. Да и где найти достаточно сил для такого сопротивления». Здесь, в этом кабинете, ей приходилось наблюдать, и не раз, как рушились планы сопротивления могущественных и умных герцогов, как они пасовали перед мощным напором ее отца. Отец всегда побеждал. А ведь она может одновременно потерять и Людовика, и отца!

— Монсеньор, — сказала она, — у меня не было намерений бросать Карла и отказываться от ваших… наших планов. Я с вами во всех начинаниях, но мои отношения с Пьером, мне кажется, касаются только меня и больше никого.

— Но теперь ты видишь, что это мешает нашим планам?

Анна сжала пальцы — была у нее такая привычка — и один сустав неожиданно хрустнул так громко, что она испугалась.

— Может быть, это не обязательно, монсеньор? Мне он так противен, — она решила сделать последнюю попытку.

Даже такой черствый человек, как король, и то был тронут. Какая она милая, свежая, неискушенная. Он подошел к ней и положил руки на плечи. Это было нечто из ряда вон выходящее. Такого раньше он никогда не делал.

— Мне очень жаль, что он так тебе противен, дитя мое. Потому что он твой муж. Я бы с радостью дал тебе того, кого ты желаешь, если бы мог. Но Пьер не будет для тебя слишком большой обузой. Ты вольна поступать с ним, как захочешь, но ты должна жить с ним! Этого тебе не избежать. А теперь, — резко произнес он и сдавил пальцами ее плечи, — когда мы обо всем договорились, давай приниматься за дело.

Он вернулся к своему столу и углубился в бумаги. Анна стояла некоторое время неподвижно. С одной стороны, она почувствовала большое облегчение, вернув расположение отца. Это много для нее значило. Но с другой стороны, ей было стыдно, что она так легко отдала своего Людовика, фактически без боя. И вот теперь все надежды потеряны, и всю жизнь ей придется терпеть рядом Пьера, недалекого и постного, как недопеченный, сырой пирог.

Урок был окончен, и она, получив последние наставления, покинула отца.

Теперь ей предстояло самой давать урок. Она направилась к своему маленькому брату. У дофина Карла было все, что положено ему — учителя, слуги и все прочее, но, по велению короля, он был полностью отдан в распоряжение Анны. Карл должен был находиться под влиянием Анны, как она сама под влиянием отца.

Мальчику было уже семь лет, но развивался он медленно. Слишком большая голова, торчащие уши, выпученные глаза — все это наводило на мысль о его неполноценности. Насколько он был дефективен, ясно пока не было, но читать дофин пока не мог, да и учить его было сущим мучением. У Анны порой лопалось терпение, она кричала на него, а он весь сжимался и плакал. «Как собачка, ожидающая удара палкой», — с досадой думала Анна.

А в этот злополучный день он оказался неспособным запомнить буквально ничего. Анну мучила неотступная мысль, что эту ночь ей придется провести с Пьером, что ей придется ему покориться. Мысль эта сама по себе была невыносима, а тут еще этот маленький болван. Сегодня она была к нему особенно строга.

— Ты не запомнил ничего из того, что я говорила тебе вчера! В жизни не видела подобного тупицу! — выкрикнула Анна, а испуганные глаза Карла мигом наполнились слезами.

— Я хотел, Анна, я старался запомнить! — запричитал малыш, что еще больше разозлило ее. Она никогда его не наказывала, разве что иногда била по рукам, когда он становился чересчур шаловливым.

— Ладно, — сказала она раздраженно, — нечего распускать нюни. Повторим все сначала. Читай слова, которые я показываю.

Ей показалось, что прошло несколько часов, пока, запинаясь и заикаясь, он смог прочитать два из десяти слов, указанных ею. Она снова прилежно прошла с ним все эти десять слов, объясняя их значение, громко произнося их вслух и показывая, как они пишутся. В результате, от бессилия что-либо сделать, она заплакала, а он вообще был на грани истерики.

В конце концов, Анна сдалась.

— На сегодня хватит, Карл. Просто бесполезно. Займись сам, и может быть, завтра ты будешь отвечать лучше.

Вдруг острая жалость к несчастному ребенку пронзила все существо Анны. Она потянулась к нему и посадила к себе на колени. Он тут же уткнулся ей в плечо и, неуклюже вытянув вниз ноги, затих. Несколько минут она сидела с ним, слегка покачивая и поглаживая его по спине, пока он не начал засыпать.

Глядя на его опухшее, теперь уже успокоившееся лицо, она с горечью думала, что вот — Карл, какой бы он ни был тупица, все равно — наследник и без всяких усилий с его стороны будет иметь все, чего она, Анна, не будет иметь никогда, будь у нее хоть семь пядей во лбу. Эх, если бы она была мужчиной! Первым делом она бы никогда не допустила такого позорного брака. Но она не мужчина. Она — женщина. И приближается вечер, а с ним и приход Пьера в ее спальню.

* * *

А Пьеру тоже с приближением вечера становилось не по себе. Он знал, что король будет говорить с Анной. Знал он и то, что на сей раз Анна будет готова стать его женой. Ему вовсе не хотелось рассказывать королю о своих семейных проблемах, но тот сам потребовал этого. Все это было так унизительно.

Вначале Пьер пытался Анне понравиться. Он был ласков с ней и, как он сам думал, галантен. Его спальня располагалась рядом с ее, но ни разу он не видел ее одну, только в окружении стаи служанок, которые, казалось, никогда ее не покидали. За полгода супружества ему ни разу не удалось остаться с ней наедине. Вначале ему казалось, что она боится, и он заверил ее, что не намерен торопить события. Но время шло, а она под разными предлогами его избегала. Наконец, она ему заявила прямо, что пусть их брак будет таким, как он есть, то есть формальным союзом двух семей. Вообще такие «пустые» браки были в те времена совсем не редкостью, но Пьер, как всякий мужчина, облеченный титулом, мечтал о наследниках.

Однажды он предпринял попытку войти к ней, так она подняла такой крик, что сбежались слуги, наверное, со всего дворца. Пьер поспешно удалился от позора подальше.

Да не очень-то и нужна была ему эта Анна. Он вовсе не стремился к этому браку, хотя охотно согласился, соблазнившись высоким положением и богатством.

И вот теперь, казалось, все препятствия устранены. Ничто не мешало ему быть счастливым, но он таковым себя не ощущал. У него было все: богатство, какого он даже и не ожидал, жена — принцесса, но жизнь его здесь протекала серо и бесцветно. Он думал, что быстро забудет Марию-Луизу, но он скучал по ней, и очень сильно. Он скучал по семье герцогов Орлеанских, по своим приемным родителям. Ни Мария, ни Людовик с ним не разговаривали. Мария-Луиза на его письма не отвечала. Он был одинок. Король смотрел на него, как на пустое место. Анна его терпеть не могла и не скрывала этого. Старший брат презирал его за подлость и трусость, и большая часть придворных, похоже, была с ним согласна. Прямо об этом никто ему не заявлял, но большинство достойных людей его избегали. Увы, немногих он мог бы с некоторой натяжкой назвать друзьями, но даже и со своим умом, совсем не склонным к анализу, он понимал, что это вовсе не друзья, а паразиты, стремящиеся что-то от него получить. Он был очень одинок, но старался утешить себя тем, что рано или поздно у него с Анной все образуется, а прежние друзья вернутся.

Пришел вечер, а за ним и ночь. То, что ему было положено, Пьер получил. Теперь у него было и богатство, и жена, а развод в будущем ему совсем не грозил. Анна же потеряла своего Людовика и уже не могла, как прежде, с гордостью ему написать: «Я не забыла Монришар».