Прочитайте онлайн Золотой браслет, вождь индейцев | Глава 12. ЗОЛОТОЙ БРАСЛЕТ, ВОЖДЬ ИНДЕЙЦЕВ

Читать книгу Золотой браслет, вождь индейцев
4412+1660
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 12. ЗОЛОТОЙ БРАСЛЕТ, ВОЖДЬ ИНДЕЙЦЕВ

Местность, где речка Желтый Камень под острым углом впадает в реку Твин, представляет широкую и богатую долину, расположенную между высокими берегами соединившихся рек.

На вершине крутого берега, образующего северную границу долины, стоит человек высокого роста, одетый в богатый индейский национальный костюм, и любуется прелестной картиной. Богатство наряда говорит о знатном происхождении индейца.

Головной военный убор его украшен длинными орлиными перьями; к волосам привешен конский хвост, развевающийся по ветру; одеяло, накинутое на плечи, вышито золотым галуном; мокасины застегнуты драгоценными пуговицами; обнаженные руки покрыты множеством серебряных браслетов, и между ними блестит и сверкает великолепный золотой браслет с крупными бриллиантами.

Все в этом человеке указывает на индейское происхождение: орлиный нос, выдающиеся скулы, проницательные глаза, бронзовый оттенок кожи, спокойная твердость в лице и почти кошачья гибкость всех его движений, невольно напоминающих тигра.

А между тем его фигура не лишена изящества; красота движений и отсутствие ярких цветов, даже в индейском костюме, показывали, что человек этот не чужд образованности.

Подле него стоял человек в обыкновенном костюме жителя Канады, французского уроженца, занимающегося торговлей у Гудзонова залива по реке Орегон; на нем был длинный шерстяной плащ с капюшоном.

Но лицо, скрывавшееся под этим капюшоном, не имело в себе ничего французского; это был не кто иной как горец Эван Рой. А вождь в индейском костюме был Мак Дайармид, человек смешанной крови, бывший кадет Вест-Пойнтской академии.

Взоры обоих были устремлены на реку, которая на протяжении тридцати миль извивалась по открытой местности между изумрудными лугами и темными береговыми соснами.

Спокойное великолепие и роскошь этого вида наводили на мысль о мире и безмятежном счастии. Со всех сторон паслись стада буйволов, не стесняясь соседством человека, как будто бы они были все ручные. На расстоянии не более двух миль от стада растянулся огромный стан индейцев, расставивших в каком-то поэтическом беспорядке свои шалаши, вокруг которых бродили лошади.

Как вид окружающей природы, так и вид этого лагеря представлял картину глубокого мира. Изредка показывалась человеческая фигура, переходившая от одного шалаша к другому, да виднелись дети, резвившиеся на солнце.

— Ведь это просто глазам праздник, такое зрелище! — воскликнул Эван Рой под влиянием охватившего его впечатления. — А еще бы лучше было, если бы у этих бедняков были настоящие жилища и домашний скот для существования зимой.

— Какое благо дала им цивилизация, чтобы они приняли ее законы? — спросил молодой вождь, возвращаясь к своим привычным размышлениям. — Тебе хотелось бы, чтобы у них были дома и стада. Ну, а надолго ли янки оставили бы все это в их владении? Нет, уж лучше им оставаться в бродячей бедности — это их последняя защита.

— Да, это хорошо в теплое время года. А что будет с ними, когда наступит зима? Если бы они могли, как степные звери, менять убежище со сменой времени года!

— А почему они не могут этого сделать? — спросил с гневом молодой человек. — Бывало, они так и делали: каждый год с наступлением холодов уходили к озерам до устья Симморона. Никто им в этом не мешал. Они жили свободно, как жили их отцы, дрались храбро, когда это требовалось, и были счастливы. Нужно же было прийти белым для того, чтобы вытеснить индейцев, украсть у них их родовую собственность. Да, да, Эван Рой, украсть! О, я не стану выбирать выражения. Отец мой, не правда ли, думал, что он поступил хорошо, дав моей матери титул и права белой женщины. Он мечтал спасти нас от жизни дикарей, воспитывая в городе. Что принесло нам это воспитание? Какое благо? Помешало оно тому, чтобы меня за ничтожную провинность исключили и выгнали из академии и лишили назначения и чина? Защищает ли оно сестру мою от взоров, полных презрения? В ней видят только дочь парии, и от нее отворачиваются набитые белые дуры, недостойные нести подол ее платья. И все это только потому, что она смешанной крови! Эван, я тысячу раз задавал себе этот вопрос, и совесть моя произнесла, наконец, окончательный приговор. Племя моего отца причинило разорение племени моей матери. Я возвращу угнетенным беднякам их достояние; я отомщу за них, говорю тебе, или погибну, преследуя свою цель!

— Зачем ты хочешь впутаться в эту кровавую историю? К тому же твоя мать была из племени черноногих; зачем же ты пришел к племени дакота?

— Ты прав, Эван. Дакота для меня чужое племя, но я признаю свое родство с ними по происхождению. Племя моей матери исчезло из-за беспощадной войны, которую они объявили белым, а те, что уцелели, бежали в Канаду под защиту английского флага. Я решил быть мстителем за все индейские племена и я поклялся моей матери собрать всех краснокожих и повести их против бесстыдных грабителей, отнявших все их достояние.

— А ведь ты учился истории, Мак Дайармид, и не мог забыть, какой участи подверглись король Филипп и Понтиок . Они потерпели постыдное поражение, какое терпят всякий раз дикие в борьбе с цивилизацией. Что же касается тебя, то одно из двух: или тебе не удастся создать такой союз, о каком ты мечтаешь, или, если в этом ты и преуспеешь, он будет разбит при первой встрече с врагом.

— Отчего же мы должны терпеть поражение? Кто поручится за то, что при виде громадного союза всех индейских племен и их правильно организованных полчищ белые не призадумаются и не найдут для себя более удобным предоставить индейцам часть земли, необходимую им для их естественной жизни, чем продолжать безжалостное уничтожение, которое возмущает даже тех, кто его проводит. Да, наконец, не в результате дело, — цель прекрасна и заманчива. И я во что бы то ни стало попытаюсь ее достигнуть.

Последовало молчание, и собеседники погрузились каждый в свои размышления.

— Время идет, — заметил Мак Дайармид, взглянув на солнце. — Надо вернуться в лагерь и посмотреть, что делает Большой Змей со своими танцорами…

— Какое несчастие, — воскликнул Эван Рой, продолжая свою мысль, — какое несчастие, что в вашей семье только отец твой поступал умно! Вместо того, чтобы лелеять несбыточные мечты о восстании и о каком-то будущем великом примирении с белыми, не лучше ли было бы тебе, по примеру отца, продолжать торговлю мехами, удвоить состояние, сделаться таким богачом, чтобы все окружающие преклонились пред тобой?

— Есть кроме золота другой путь к почестям, — сказал бывший кадет, поднимая надменно голову. — Не все же мне терпеть одни неудачи, Эван!.. Но пойдем!

Они спустились по откосу и подошли к реке. По дороге пасшиеся на лугах стада буйволов не поднимали даже голов при их приближении и продолжали щипать траву, нисколько не пугаясь.

— Ну, вот тебе еще один образчик благодеяний твоей цивилизации, — сказал насмешливо Мак Дайармид. — Представь себе, что лагерь, к которому мы идем, лагерь солдат белой армии: не думаю, чтобы буйволы в этом случае вели себя так же, как теперь. Да и долго ли они могли бы здесь оставаться? Ни одного часа. Они были бы отогнаны ими и умерщвлены без всякой пользы, для потехи какого-нибудь глупого офицерика, который захотел бы показать свою ловкость и приобрести новый трофей в свою охотничью коллекцию. Тогда как мы, столь презираемые дикие, мы имеем достаточно смысла, чтобы беречь нашу дичь и убивать лишь столько, сколько необходимо для нашего пропитания.

— Я не отрицаю у них некоторой доля хитрости, — сказал Рой. — У бедняков только и есть одно средство к жизни — охота за дичью; и если бы они опытом не научились беречь эту дичь, Бог знает, могли ли бы они существовать. Но тебе, Мак Дайармид, я предсказываю, что рано или поздно ты вернешься в большие города.

— Во всяком случае, не раньше того, как жизнь дикаря и степь будут закрыты для меня.

Они вышли на берег реки; там стояло удивительное индейское судно, построенное из камышей, обтянутых кожей буйвола.

Мак Дайармид прыгнул на это подобие плота, поднял лежавшую на нем белую волчью шкуру, накинул ее на плечи и, как только Эван Рой уселся, взял длинный шест в руки и с его помощью стал править к другому берегу реки.

Богатая натура Мак Дайармида сказывалась, между прочим, и в том, как он умел говорить с образованными людьми и со своими индейцами: там речь его блистала цветами красноречия, тут она дышала краткостью, силой и простотой.

Отец его, сын разорившегося шотландского дворянина, в молодости покинул родные горы и уехал в Канаду. Тут, на берегах Гудзонова залива, он сделался торговцем мехами, но воспоминания детства и далекой родины он берег в себе как отраду и луч поэзии среди хлопотливой и прозаической жизни торговца. Вдали от образованного мира проводил он свое время в скучной торговой конторе, общаясь лишь с индейцами, у которых покупал меха. Среди этих краснокожих он выбрал себе и подругу жизни и с нею вместе мечтал о лучшей и более счастливой жизни для своих детей. И вот со всеми своими денежными сбережениями, накопленными за долгие годы, он, наконец, покинул степи и поселился с женой и детьми в Нью-Йорке.

Счастливая случайность и коммерческое чутье натолкнули его на мысль обратить капитал на покупку земель подле Большого Канала, близ Нью-Йорка, в то время не заселенных и малоценных. Вместе с тем связи с индейцами позволили ему и тут завести, а потом и расширить торговлю мехами, которая очень быстро стала давать приличный доход.

Вскоре население временной американской столицы, возрастая с поражающей быстротой, бросилось заселять те земли, которые прежде были в большом небрежении. Канал стал мало-помалу застраиваться, обратился в предместье, затем попал в черту города и, наконец, сделался центральным кварталом.

Таким образом скромный торговец сделался крупным капиталистом. В этой обстановке он без большого труда нашел сговорчивого члена конгресса, который помог определить сына в военную школу. Старик умер, мечтая до конца дней о потомстве, которое восстановит величие предков и будет наслаждаться могуществом, благодаря своему происхождению, богатству, военному званию и тому влиянию на коренное население страны, которое он оставлял в наследство сыну. Надо заметить, что дед Мак Дайармида был женат на уроженке Канады; присутствием французской крови можно объяснить, должно быть, пылкость, с которой Мак Дайармид с юности предавался своим бесчисленным фантазиям.

Как бы там ни было, но молодой Мак Дайармид, чуждый света, воспитанный учителями в тиши родительского дома, вдруг очутился в военной академии Вест-Пойнта среди толпы в пятьсот человек, очутился в ней с инстинктами шотландской, французской и индейской пород, с бронзовым лицом, предрассудками горца и дикаря, непомерной гордостью и честолюбивыми детскими замыслами.

Он говорил уже на четырех языках, знал отлично древнюю историю и историю Европы. Но истории Америки он не знал и только здесь принялся с жаром изучать историю того народа и той страны, которые были ему родными по матери. Он узнал, какой сердечный прием оказали индейцы тем первым набожным пришельцам, потомки которых за последующие пятьсот лет отняли все достояние у коренных жителей страны и постоянно преследовали и изводили их без всякой жалости. Он изучил карту Северной Америки, всю покрытую туземными названиями, и узнал, что из коренных жителей, бывших всего сто лет тому назад счастливыми обладателями всего пространства между рекой Миссисипи и Атлантикой, не осталось ни одного племени. Он умилился, читая о том, как племя деминогов долгое время в уголке Флориды боролось против могущественной державы белых. Он узнал, что это сопротивление кончилось плачевно только благодаря поступку одного из белых офицеров. Поступок этот, прославленный как образец «высшей политики», заключался в том, что офицер, пригласив сорок старейших индейцев этого племени к себе якобы на совещание, изменнически захватил их в плен. Мак Дайармид узнал также, что этот офицер за «мастерскую выходку» был награжден правительством. Наконец, он перелистал всю летопись этой отчаянной борьбы и всюду он видел со стороны белых нарушение мирных договоров, жестокость, вероломство и беспощадное уничтожение племен, единственная вина которых заключалась в том, что они существовали.

И тогда он воспылал сочувствием к этим несчастным «змеям равнин», как называли индейцев их соседи. Все существо его было возмущено, и он спрашивал себя, не лежит ли на нем обязанность и долг исправить эту ужасную несправедливость.

Однажды во время каникул, которые он проводил дома, ему попалась в руки история Канады, и он узнал, что французы были гораздо справедливее и человечнее по отношению к туземным народам, что они их цивилизовывали, а не истребляли. Он узнал также, что и англичане, овладев этой страной, следовали в ней миролюбивой тактике своих предшественников, и что там индейцы и белые живут в добром согласии, в ожидании полного слияния своего в одно племя. «Отчего же не то в Соединенных Штатах?» — спрашивал он себя.

Эти грустные размышления бросили в его душу первые зерна великого проекта, над которым он теперь работал. Обида и несправедливость, лично ему причиненные, дали делу последний толчок.

Образовать один великий союз из всех туземцев, рассеянных по северу Соединенных Штатов, вовлечь их в войну за независимость и в виде награды добиться, наконец, их полного освобождения — вот была его мечта.

Он познакомился с некоторыми из степных вождей. Это были все храбрые люди, верные данному слову, беззаветно дорожащие своей честью, — одним словом, они были гораздо выше и нравственнее многих белых…

Перед глазами Мак Дайармида стоял пример Александра Македонского, Ганнибала и других полководцев, делавших чудеса с горсткой храбрецов…

Короче, он видел свое призвание в том, чтобы стать во главе движения и восстания, и бросился в эту опасную игру очертя голову.

Кто, признающий вечную правду и справедливость, осудит его?