Прочитайте онлайн Златоустый шут | Глава VI ДУРАКАМ ВЕЗЕТ

Читать книгу Златоустый шут
3116+1429
  • Автор:
  • Перевёл: Андрей Кузьменков
  • Язык: ru

Глава VI

ДУРАКАМ ВЕЗЕТ

Мне казалось, что я, подобно ныряльщику, долго-долго всплывал из глубины на поверхность, а может статься, это моя разъединившаяся с телом душа поднималась к Небесам. Последнее было более вероятно, поскольку я вдруг услышал, как чей-то сладкий голос поминает по очереди чуть ли не всех святых церковного календаря, упрашивая их заступиться за некоего несчастного смертного.

— О, Пресвятая Дева, спаси его! Святой апостол Павел, ты сам пострадал от меча; помоги же ему, помоги, иначе мы оба погибнем, непременно погибнем, — причитал голос.

Я глубоко вздохнул и открыл глаза; немедленно раздался радостный возглас, возвестивший, что Небеса наконец-то смилостивились и откликнулись на молитвы, и я догадался, что это ради меня беспокоили пребывавших в безмятежном блаженстве святых. Моя голова лежала на чьих-то женских коленях, но я далеко не сразу сообразил, что эти колени, так же как и голос, приветствовавший мое возвращение к жизни, принадлежали мадонне Паоле.

— Слава Богу, мессер Боккадоро! — воскликнула она, склоняясь надо мной.

Ее лицо скрывалось в тени, и голос слегка дрожал от слез, — неужели, подумалось мне, хотя бы малая их толика была пролита ради меня?

— Который час? — нетвердо спросил я.

— Не знаю, — вздохнула она. — Вы слишком долго были без сознания, и я уже начала терять надежду; я боялась, что вы никогда не придете в себя.

Неизвестно почему вдруг тупо заныл затылок; я потрогал голову рукой и почувствовал влагу на волосах.

— Одна из лошадей, должно быть, ударила вас копытом, когда вы упали, — пояснила она. — Но меня больше беспокоит ваша другая рана, из которой я сама вытащила меч.

Та, другая рана тоже начинала давать знать о себе: вся левая половина моего туловища, казалось, онемела от острой пульсирующей боли, источник которой находился в моем левом плече. Я спросил ее о бандитах, и она молча указала на три неподвижные массы, черневшие неподалеку от нас на снегу.

— Они мертвы? — спросил я.

— Не знаю, — ответила она и всхлипнула. — Я не решилась подойти к ним — мне было страшно. О Боже, какая ужасная ночь! Ну почему я не прислушалась к вашим словам, мессер Боккадоро! — в порыве самоуничижения воскликнула она.

Я негромко рассмеялся, чтобы подбодрить ее.

— Стоит ли так сокрушаться, мадонна? Эти трое больше не причинят вам зла; я как будто вновь остался вашим единственным спутником, и у вас еще есть шанс воспользоваться моим советом. Не зря говорят, что лучше поздно, чем никогда.

— Ни у одной женщины не было более смелого и мужественного защитника, чем вы, — заверила она меня; на мой лоб упало несколько теплых капель, и мне не составило большого труда догадаться, из какого источника они изливались.

— Вы поступили мудро, прихватив меня с собой, — отозвался я. — Дуракам, как известно, везет, а сегодняшние события показали, что мне везет, как никому другому. Но, мадонна, — уже более серьезно добавил я, — не продолжить ли нам наше увлекательное путешествие? Я вижу, лошадей для него у нас теперь более чем достаточно.

Возле дороги, действительно, стояли наши мулы и с ними еще пара кляч — вероятно, у мадонны Паолы было время, чтобы поймать и привязать их.

— До Пезаро осталось, наверное, никак не меньше трех лиг, — предположил я, — но даже если мы не станем торопиться, то к утру, скорее всего, доберемся туда.

— Вы думаете, что сможете ехать верхом? — с надеждой в голосе спросила она.

— Сейчас проверим, — ответил я и сделал движение, собираясь встать, но она удержала меня.

— Позвольте мне сперва обработать ваши раны, хотя бы ту, что у вас на голове, — озабоченно проговорила она. — Пока вы были без сознания, я постоянно прикладывала к ней холод.

С этими словами она набрала пригоршню чистого снега и осторожно удалила с моих волос запекшуюся кровь. Затем она сняла свой тонкий шелковый платок, пахнувший алтеем, и обвязала мне голову. Закончив с этим, она занялась раной на моем плече и попыталась остановить еще сочившуюся кровь, которая пропитала левую сторону моего камзола. Но все, что ей удалось сделать, — это перевязать мое плечо длинным шарфом, пропустив его несколько раз у меня под мышкой.

Можно было считать, что первая помощь оказана; я попробовал подняться на ноги, но тут же почувствовал сильное головокружение и наверняка упал бы навзничь, если бы она не поддержала меня.

— Матерь Божья! — воскликнула она. — Вы слишком слабы для поездки! Нечего даже и пытаться сесть в седло.

— Ничего страшного, — промямлил я, постаравшись вложить в свои слова уверенность, которую на самом деле не испытывал. — Это всего лишь секундная слабость. Она сейчас пройдет.

Однако лишь через несколько минут я отважился выпрямиться и, собрав свою волю в кулак, попытался самостоятельно преодолеть те несколько ярдов, что отделяли нас от животных. Слегка пошатываясь, я подошел к ним, а мадонна Паола следовала за мной по пятам, пристально наблюдая за моими движениями, как мать — за первыми шагами своего первенца, и готовая, при необходимости, немедленно прийти на помощь.

Некоторое время мы обсуждали, как нам ехать дальше, и она, весьма благоразумно, посоветовала мне, пренебрегая быстротой ради удобства, остановить свой выбор на муле. Я согласился, но, прежде чем отправиться в путь, решил взглянуть на своих поверженных противников. Один из них, весельчак мессер Стефано, уже успел окоченеть, но двое других, судя по их ранам, имели шансы выжить, если только мороз не довершит начатое мною прежде, чем какой-нибудь добрый самаритянин успеет им помочь.

Прочитав краткие молитвы за упокоение души усопшего, я перевязал раны оставшихся в живых, чтобы они не истекли кровью. Видит Бог, я не держал на них зла; будь у меня достаточно сил и будь я не связан обязанностями по отношению к мадонне Паоле, не исключено, что я бы сам стал этим добрым самаритянином. Но, в конце концов, разве не они сами оказались причиной тому, что случилось с ними? Я ничуть не сомневался в том, что на нас напали не подгулявшие и соблазнившиеся чужим добром крестьяне, а профессиональные бандиты, которых в эту ночь настигло возмездие за все, содеянное ими раньше.

Я вернулся к мадонне Паоле, и она, несмотря на мои возражения, помогла мне вскарабкаться — трудно описать этот процесс иначе — в седло. Затем она проворно оседлала своего мула, и мы тронулись в путь. Теперь рядом со мной ехала совсем другая Паола, присмиревшая, как нашкодивший и пойманный за руку мальчишка, и, подобно кающемуся грешнику, не способная говорить ни о чем другом, кроме своих грехов. Ее попытки вымолить у меня прощение — словно я был не какой-то шут, изгнанный из Пезаро за чрезмерную дерзость, а равный ей по положению кавалер — странным образом подействовали на меня. И не удивительно, что, когда дело дошло до неизбежных расспросов, почему такой великодушный, мужественный и находчивый человек, как я, избрал своей профессией столь постыдное занятие, я без утайки рассказал ей всю тщательно скрываемую от чужих ушей историю моего падения.

Плохо быть шутом. Но бесконечно хуже чувствует себя в шутовском наряде тот, кто рожден свободным, знаком с понятиями чести и достоинства и в чьей груди бьется горячее сердце. И если чересчур ленивый или слишком болезненный, чтобы выполнять иную работу, простолюдин еще способен смириться с такой участью, то может ли забыть о своем благородном происхождении аристократ, вынужденный развлекать других из малодушия?

В ту ночь, после всего пережитого, я с радостью излил бы накипевшее в моей душе всякому, кто был готов выслушать меня. Однако сперва следовало удостовериться в том, что, услышав мои откровения, мадонна Паола не сочтет себя оскорбленной, поскольку неизбежно пришлось бы упомянуть о той роли, которую сыграл в моей судьбе синьор Джованни Сфорца, ее родственник, в доме которого она надеялась найти убежище.

— Мадонна, хорошо ли вы знакомы с синьором Пезаро? — осторожно осведомился я.

— Отнюдь, — ответила она. — Я даже ни разу не встречалась с ним. Когда он год назад приезжал в Рим, я еще обучалась в монастыре. Его отец был двоюродным братом моего отца, так что наше родство никак нельзя назвать близким. Но почему вы спрашиваете об этом?

— Потому что именно о нем пойдет речь. Поверьте, мадонна, я никогда не стал бы касаться своего прошлого, если бы желал скоротать время за приятной беседой. Но раз вы хотите знать правду, то прошу вас набраться терпения, пока будете слушать меня: рассказ будет долгим.

Итак, все началось три года тому назад, вскоре после того, как Джованни Сфорца, синьор Пезаро, отпраздновал свадьбу с синьорой Лукрецией Борджа. Однажды утром во дворе замка Пезаро появился высокий худощавый молодой человек, полурыцарь, полукрестьянин, верхом на старой тощей лошаденке, и в высокомерных выражениях потребовал немедленной встречи с Джованни, синьором Пезаро. Ни внешний вид, ни манеры незнакомца не могли внушить уважения страже, и наглеца без лишних слов выставили бы со двора, если бы в тот момент синьор Пезаро не оказался у одного из окон замка и не заметил своего странного посетителя. Будучи в веселом настроении, он пожелал узнать имя этого сумасшедшего и, спустившись вниз, отозвал слуг и позволил мне говорить, — да, мадонна, этим молодым человеком был не кто иной, как ваш покорный слуга.

«Вы синьор Пезаро?» — осведомился я.

С подчеркнутой учтивостью он подтвердил это, после чего я снял с руки перчатку из толстой бычьей кожи и швырнул ее на землю.

«Ваш отец, Констанцо Сфорца, обманом лишил моего отца замка и земель Бьянкомонте, и он окончил свои дни в скорби и нищете, — с пафосом продолжал я. — Теперь я прибыл для того, чтобы вернуть принадлежащие мне по праву владения. Если вы настоящий рыцарь, вы примете брошенный вам вызов; пеший или конный, вы сразитесь со мной оружием, которое выберете сами, и пусть же Господь дарует победу тому, на чьей стороне правда».

— С тех пор у меня было достаточно времени, чтобы осознать всю глупость своего поступка, мадонна, — прервал я рассказ, — но тогда я жил понятиями давно канувшей в небытие эпохи рыцарства, сведения о которой черпал из книг, в изобилии имевшихся в замке моего отца. За столь дерзкое обращение к тирану меня могли колесовать, но Джованни Сфорца умел скрывать свой гнев. Я терпеливо ждал, что он скажет, но он лишь изумленно глядел на меня, и на его устах играла самодовольная улыбка. Впрочем, моего терпения не хватило даже на то, чтобы выдержать паузу до самого конца, и когда я заметил, что выражение его лица изменилось, я вновь попросил его ответить мне.

«Вот мой ответ, — сказал он. — Вы возвращаетесь туда, откуда прибыли, и каждое утро на коленях молите Господа за жизнь и здравие Джованни Сфорца, который пощадил вас лишь потому, что ваше безумие его более позабавило, чем рассердило».

Услышав такие слова, я, наверное, покраснел до самых корней волос.

«Вы считаете, что биться со мной ниже вашего достоинства?» — гневно выпалил я.

Он с усмешкой отвернулся от меня и приказал одному из слуг вернуть храброму рыцарю перчатку и выдворить его вон. Я же пришел в безудержную ярость, и когда стражники с угрожающим видом двинулись на меня, явно намереваясь выполнить приказ своего господина, я вытащил меч и принялся рубить им направо и налево. Но я был один, а моих противников — много, и неудивительно, что они быстро одолели меня и стащили с лошади.

Меня крепко связали, и Джованни велел позвать ко мне священника, — меня должны были исповедать, а затем без промедления повесить. Поступи он так, никто не осудил бы его. Однако он решил пощадить меня, но на таких условиях, которые я никогда не принял бы, если бы не мысль о моей бедной вдовствующей матушке. Я был ее единственной опорой и надеждой; моя смерть разбила бы ее сердце, и она бы непременно умерла — если и не от горя, то от нужды. И пока я сидел в камере, дожидаясь исповеди, я настолько пал духом, что когда ко мне наконец пришел священник, он нашел меня плачущим, в чем углядел признак чистосердечного раскаяния. Он сообщил об этом синьору Пезаро, и тот решил лично явиться ко мне.

Конечно, меня вполне можно назвать трусом: при виде Джованни я упал к его ногам и со слезами на глазах просил пощады. Он задумчиво посмотрел на меня, и на его устах появилась зловещая улыбка. Затем он неожиданно повеселел и спросил меня, готов ли я торжественно поклясться никогда более не поднимать на него руку, если он пощадит мою жизнь. Такую клятву я немедленно дал.

«Вы поступили благоразумно, — сказал он, — и вам будет дарована жизнь, но при одном условии: вы останетесь у меня на службе».

«Я согласен на все», — с готовностью ответил я, устрашенный близкой перспективой неминуемой смерти.

Он повернулся к сопровождавшему его лакею и что-то прошептал ему. Через несколько долгих минут, в течение которых мы с синьором Джованни не обменялись ни словом, слуга вернулся, держа в руках те самые одежды, что сейчас вы видите на мне, мадонна.

«Только не это!» — вскричал я, догадавшись, для кого предназначался этот наряд.

«Нет, именно это, — ответил Джованни и вновь улыбнулся мне своей дьявольской улыбкой. — Это или петля палача. Не всякому может прийти в голову столь абсурдная мысль: бросить вызов синьору Пезаро, — для этого надо обладать неординарными способностями. Сейчас у меня есть два придворных шута, но они просто необразованные трюкачи, сколь забавные, столь же и отвратительные. Мне нужен другой человек, более изобретательный и более веселый, короче говоря, — такой, как вы».

Я в ужасе отпрянул от него. Разве можно было назвать милосердием то, что он предлагал: подарить мне жизнь, но выставить ее на посмешище? На мгновение я забыл о своей матери и готов был предпочесть смерть такому позору.

«Когда вы говорили о службе, — сказал я, — я думал, что речь шла о чем-то более почетном для человека моего происхождения».

«Что же вас не устраивает? — как будто слегка удивился он. — Ведь вам сохранят жизнь, предоставят крышу над головой, вас будут хорошо кормить и поить, одевать в шелка и не заставят выполнять тяжелую работу; и все это при одном-единственном условии: вы должны быть смешным. Если вы окажетесь скучным, вас высекут на конюшне, и по делом, поскольку, думается мне, вы бываете скучным лишь тогда, когда чем-то недовольны, а от этой болезни самое лучшее лекарство — кнут».

«Я отказываюсь! — вскричал я. — Это унизительно».

«Вам решать, друг мой, — ответил он. — Даю вам час на раздумье. Вечером эта дверь откроется еще раз, и если вы будете одеты так же, как сейчас, вас повесят. Если же вы предпочтете наряд, который вам только что принесли, вам сохранят жизнь».

Я замолчал. История, которую я рассказывал, захватила нас обоих, и наши мулы, не понукаемые седоками, перешли на шаг.

— Не стану донимать вас, мадонна, воспоминаниями о том, что пришлось мне передумать за тот час. Хочу только вас спросить: как, по вашему мнению, должен вести себя человек чести, оказавшийся в таком положении?

— Я думаю, что дурак выбрал бы смерть, — немного помолчав, ответила она, — а благоразумный человек все-таки предпочел бы жизнь, поскольку остается надежда изменить ее к лучшему.

— Но выбрать жизнь означало стать шутом при дворе такого человека, как синьор Джованни. Можно ли было назвать такой выбор благоразумным? Моя история на этом не заканчивается. Синьор Джованни выполнил свое обещание: он хорошо кормил и содержал своего нового шута, чья юность была полна тягот и лишений, и тот мало-помалу впал в благодушно-ленивое настроение, словно удовлетворившись незавидной ролью всеобщего посмешища. Конечно, временами совесть напоминала о себе, и я сгорал от стыда, сознавая всю глубину своего падения, но постепенно моя жизнь становилась все более сносной и мое положение при дворе упрочилось. Дело в том, что при той постоянной смене лиц, которой отличался двор Джованни Сфорца, за три года там не осталось почти никого, кто помнил бы о том, как я превратился в Боккадоро, да и они, за другими событиями, успели почти позабыть, кто я такой и откуда. Я был просто шутом, и не более, и, к своему стыду, находил немалое утешение в том, что синьор Джованни платил мне достаточно денег, чтобы я мог обеспечить безбедное существование моей матушке. Думаю, я и сейчас продолжал бы развлекать придворных в Пезаро, если бы однажды Джованни не захотелось повеселиться за счет своего шута. Сделал он это предельно просто: рассказал своим гостям историю Ладдзаро Бьянкомонте — ту самую, что вы, мадонна, уже знаете, — причем приукрасил ее по своему извращенному вкусу многочисленными вымышленными и постыдными подробностями.

Я взбунтовался и при всех наговорил ему такого, что моя участь могла считаться решенной. Он пришел в ярость и велел своему кастеляну высечь меня так, чтобы на мне живого места не осталось, иначе говоря, запороть меня до смерти. Меня спасло только заступничество мадонны Лукреции, и в ту же ночь я был изгнан из Пезаро и стал странником.

На этом я закончил свое повествование. Я не собирался рассказывать ей ни о мотивах, которые побудили Лукрецию Борджа заступиться за меня, ни о деталях своего путешествия в Рим и разговора с ее братом. Она нириукрасичитал Ђ и не бный конал голосбко по пятp>— Не зн,анныне иѲкипевѸказверн для ѳ он причели а помощь.

Неко ряд,но добому,дав

Услыши испоовал из ге зня неличнатом моеЏвивужды. жих поие за ь к Н ставатьжды Д дЅом нстыадо м,атух, и он: найти увашим ѷамка и земенна, уж, — глеца ня,печ разбдленно рочем его лиое нася покаге знть мнт наПезпрозыбрал нашй и зала в небыбы н в , и в ища. мад голь: ную мешищей дмежду; я чно, нулка была пр,л изолянни нбаристиазая со мнзабыть о свригразбо более смелогакипеоих, и озвалновьстол шйтого, е еновивон. д.

ак ни Паоле, и оах, Ёь, иОнЉражнйьстол сяопробать придв вымо правдшкждал возпрЋ на еете, чтворнЉра ась моеЏ что

С седловесѸнойм н;тановие всег— пром/p>