Прочитайте онлайн Женщины для вдохновенья (новеллы) | Паутина любви (Татьяна Кузьминская — Лев Толстой)

Читать книгу Женщины для вдохновенья (новеллы)
2212+2794
  • Автор:
  • Язык: ru

Паутина любви

(Татьяна Кузьминская — Лев Толстой)

Странное это было для нее время… Казалось, жизнь кончена.

Она была молода, красива, талантлива, богата и всеми обожаема. Она только что — со всеобщего одобрения — отказала человеку, которого любила больше жизни и который страстно любил ее. Отказала потому, что у него была другая женщина, и дети у них были, и он метался между прежней привязанностью и новой любовью, и не знал, что делать, и эта его нерешительность оскорбляла ее до глубины души.

Тоска, безвыходная, безнадежная тоска владела ею. Чем ей было тяжелее, тем меньше она старалась выказывать это, чтобы с нею не говорили о больном, а главное, чтобы не жалели ее.

«Умереть, умереть… — единственный выход», — говорила она себе. Но как? Где? Какое найти средство?

Однажды, случайно проходя мимо девичьей, она увидела, как старшая горничная Прасковья всыпала в стакан порошок.

— Что это ты делаешь? Ты больна? Это лекарство?

— Нет, что вы, Татьяна Андреевна! — ответила Прасковья. — Это яд, он выводит всякие пятна. Я вот салфетку замывать должна.

— А он очень ядовит?

— Все руки объест, беда какой! — отвечала Прасковья. — Надо его спрятать. Это квасцы.

Прасковья поставила стакан с квасцами и коробочку на полку между своей посудой и ушла.

Татьяна взяла стакан, прибавила в него порошку и в раздумье держала его перед собой. Ни страха, ни раскаяния она тогда не чувствовала. Скорее всего, она ни о чем не думала тогда, а просто машинально исполняла то, что ее мучило и точило все это время. Услыхав шаги, она сразу выпила жидкость из стакана. И ушла к себе в комнату, легла, прислушиваясь к своим ощущениям и тихонько молясь.

И вдруг в прихожей раздался звонок. Минут через десять дверь в комнату Татьяны отворилась и вошел Александр Кузминский — ее кузен, ее первая любовь, ее бывший жених, ставший ей теперь просто другом.

— Откуда ты? — слабым голосом спросила Татьяна.

— Из Ясной Поляны, — отвечал он. — Соня, Лев Николаевич и Сергей Николаевич приедут дней через пять в Москву.

Соней звали сестру Татьяны. Лев Николаевич — это был ее муж, а Сергей Николаевич…

Значит, он приедет! Значит, еще не все кончено?

Татьяна отправила Кузминского пить чай в столовой, а сама прошла в комнату матери. Она уже чувствовала сильную боль…

— Мама́, я отравилась, — тихо сказала она. — Надо меня спасти; я хочу его видеть.

Мать побледнела и едва не упала без чувств. Тяжело села прямо на пол:

— Чем? Когда?!

Татьяна отвечала ей и в эту минуту вдруг поняла, какое низкое безумие совершила по отношению к своим родным. Как прав был Лев Николаевич, писавший ей: «Кроме твоего горя, у тебя, у тебя-то, есть столько людей, которые тебя любят (меня помни)…»

В доме поднялась суматоха. Татьяне давали противоядие. Страдания были настолько сильные, что ее уже ничего не интересовало. Много позже она узнала, что Кузминский задержался с прибытием к месту назначения из-за ее болезни, а Сергей Николаевич… он так и не приехал.

Она встала после болезни другим человеком. Она поняла для себя невозможность счастья и желала бы забыть эту преступную глупость свою. А впрочем… впрочем… мужем ее сестры и ее ближайшим другом и наставником был не кто иной, как Лев Николаевич Толстой, а значит, Татьяна могла не сомневаться: рано или поздно она вновь лицом к лицу столкнется с историей своей любви, со своим грешным поступком… на страницах его романа.

Сколько Татьяна себя помнила, имя Толстого часто звучало в доме ее отца, Андрея Евстафьевича Берса, московского врача. Он был женат на своей пациентке, Любови Исленьевой, которая выросла вместе с будущим знаменитым писателем и всегда считала его своим другом. Их детство, их родственники, даже горничная Мими были изображены им в «Детстве» и «Отрочестве».

У Татьяны было две сестры и брат Саша. Самая старшая, Лиза, была девица серьезная и необщительная, знай все книжки читала. Одна Таня умела ее растормошить и развеселить. Средняя сестра, Соня, имела характер живой, но легко предавалась грусти и сентиментальности. Такая уж у нее была натура! Она как будто не доверяла счастливым минутам, не умела пользоваться ими. Ей все казалось, будто что-то сейчас помешает ее счастью. Сия черта осталась у нее на всю жизнь, оттого она так и любила младшую сестру, свою полную противоположность, «с этим удивительным, завидным даром находить веселье во всем и во всех».

Когда Тане исполнилось десять лет, она получила в подарок куклу с картонной головой, раскрашенным лицом и почти одного роста с именинницей. Таня была счастлива подарку дедушки и назвала куклу Мими. Конечно, тогда она и вообразить не могла, что эта кукла тоже сделается персонажем романов! В тот день ее гораздо больше занимал другой подарок, от крестной: четырнадцатилетняя крепостная девочка Федора, которая должна была стать частью приданого Тани… Да уж, такие диковинные подарки были очень в порядке вещей в то время, в конце 50-х годов XIX века.

Сестер Берс воспитывали, как и полагалось воспитывать девочек из хорошей семьи, а значит, для них были обязательны субботние танцклассы. Вместе с ними занимались трое детей Марьи Николаевны Толстой, и часто вместе с племянниками приезжал Лев Николаевич. Тане казалось, что он был какой-то очень весь «расчесанный и парадный». Все бывали чрезвычайно рады его приезду. Он вносил еще большее оживление в этот очень веселый дом, учил детей какой-нибудь роли, задавал задачки, делал с детьми гимнастику или заставлял петь, а потом вдруг глядел на часы — и торопливо уезжал. Ему очень нравилось, как поет Таня. У нее и впрямь был превосходный голос, все говорили, что ей надо учиться пению.

Тогда он был просто очень приятный взрослый друг, и Таня, конечно, и подумать не могла, что когда-нибудь напишет в своих воспоминаниях о Толстом: «Какая счастливая звезда загорелась надо мной или какая слепая судьба закинула меня с юных лет и до старости прожить с таким человеком, как Лев Николаевич! Зачем и почему сложилась моя жизнь? Видно, так нужно было.

Много душевных страданий дала мне жизнь в Ясной Поляне, но много и счастья.

Я была свидетельницей всех ступеней переживания этого великого человека, как и он был руководителем и судьей всех моих молодых безумств, а позднее — другом и советчиком. Ему одному я слепо верила, его одного я слушалась с молодых лет. Для меня он был чистый источник, освежающий душу и исцеляющий раны…»

Лев Николаевич отвечал ей взаимностью. Впрочем, Таню любили все. Даже серьезная сестра Лиза всегда смеялась с ней. Даже мама́, всегда такая строгая со старшими детьми, была с нею особенно ласкова. Стоило ей на что-то рассердиться, как Таня бросалась к ней на шею и кричала:

— Мама́ делает строгие глаза — и не может!

И мама́ оттаивала.

В доме всегда было много молодежи, приятелей брата Саши и его тезки, кузена Кузминского. Тот был студент-правовед, всегда с конфетами, элегантный, он поражал детей своей треуголкой.

— У тебя шляпа как у факельщиков, — со смехом дразнилась Таня, и самолюбивый Кузминский не обижался.

Да, Татьяна из него веревки вила. Как-то раз она задумала сыграть свадьбу своей куклы Мими и назначила женихом именно Кузминского. Лиза будет свахой, посаженым отцом станет Митрофан Поливанов, Митенька Головачев — священником. В женихи Митенька не годился.

— Он такой неуклюжий, квадратный, — пояснила Таня. — А женихи должны быть… знаете, они такие узкие, длинные… с легкой походкой… говорят по-французски…

Кузминский был именно такой — «узкий, длинный, с легкой походкой». Однако быть женихом Мими не хотел.

— Вот еще! Уговаривать его! — сердито закричала Таня. — Он должен венчаться, когда его просят!

Кузминский молчал, и Таня поняла, что обидела его.

«Что я сделала? Он такой самолюбивый! Я должна помириться с ним. Я кричала на него при всех и при всех должна мириться».

— Саша, — сказала она. — Ты же не захочешь расстроить нам все, ты ведь понимаешь, ты ведь знаешь, что я хочу сказать, — путалась она в словах, — я же прошу тебя, ты же согласен, да?

Кузминский повернулся к Тане, которая ласково заглядывала ему в глаза, с улыбкой поглядел на нее и молча кивнул. Ну разумеется, он ни в чем не мог ей отказать! Потому что был влюблен в нее, кажется, с самого детства и всегда надеялся на то, что она когда-нибудь станет его женой. Ни о ком другом он и думать не мог, именно поэтому его так рассердила эта шуточная свадьба с куклой. Когда дошло дело до поцелуя с «невестой», он опять заартачился:

— Нет, я такого урода не поцелую!

Все засмеялись.

— Нет, ты должен, — сказала Таня, держа перед ним куклу.

— Не могу, — с мученическим выражением повторил он.

— Мама́! — плаксиво закричала Таня.

— Таня ночь спать не будет, что ты делаешь, Саша, — сказала, смеясь, мать.

Кузминский сделал гримасу и, приблизясь лицом к кукле, громко чмокнул губами воздух.

Таня, впрочем, не отстала от него с этим поцелуем. Как-то раз поздно вечером они вдвоем пошли в спальню за накидкой Любови Александровны. На кровати сидела бедная Мими. Таня опять начала твердить Саше:

— Поцелуй ее.

И даже обвила куклиными руками шею Кузминского.

— Ну, целуй ее!

Вместо этого он поцеловал Таню…

Потом воцарилось неловкое молчание. Наконец Кузминский сказал:

— Через четыре года я кончаю училище, и тогда…

— Мы женимся? — перебила Таня.

— Да, но теперь «этого» делать не надо.

— Мне будет тогда 17, — сказала Таня. — А тебе 20. Так, наверное?

— Да, наверное!

Когда Кузминский уехал в Петербург, Тане было разрешено с ним переписываться. Она писала по-французски брульоны, то есть черновики, а сестра Лиза поправляла орфографические ошибки. Поэтому письма Тани жениху были всегда очень приличны — так же, впрочем, как и его корректные ответы.

Когда впоследствии Лев Николаевич узнал про свадьбу Мими, он огорчился:

— Отчего вы меня не позвали?

Впрочем, потом он все подробно выспросил про эту свадьбу и тоже описал ее в «Войне и мире». Как и сцену поцелуя с Кузминским. Впрочем, Александра Лев Николаевич не слишком-то долюбливал и всегда считал, что тот Татьяны не стоит. А оттого изобразил его в романе в виде пренеприятнейшего человека — Бориса Друбецкого, расчетливого карьериста. Очень может быть, что по сути своей Кузминский был именно таким, однако, когда речь заходила о Тане, он никогда не мог совладать со своими чувствами.

Между тем Толстой все чаще ездил в дом Берсов. С Лизой он говорил о литературе, с Соней играл в шахматы и на рояле в четыре руки, а с Таней школьничал, как с подростком: сажал к себе на спину и катал по комнате. Он участвовал в домашних спектаклях, читал вслух, пел и невероятно наслаждался этой суматошной и такой веселой жизнью. Его посещения вызывали в доме особый интерес. Он был не такой, как другие, и не походил на обыкновенного гостя. Его не надо было занимать в гостиной. Он был как бы всюду. И этот интерес и участливость он проявлял и к старому, и к малому, и даже к домашним людям.

— Как граф приедут, всех оживлят, — говорили про него в людской.

Частые посещения Льва Николаевича вызвали в Москве толки, что он женится на старшей сестре. Эти толки дошли до Лизы и очень ее воодушевили, хотя ни слова нежного Львом Николаевичем ей никогда не было сказано, а приметливая Татьяна увидела совершенно другое: внимание Толстого к Соне, которая той весной 1862 года очень похорошела, расцвела. Ей шел 18-й год…

В мае семья Берсов переехала на дачу. Приезжал туда и Толстой. Он сильно похудел, кашлял. Ему советовали ехать на кумыс. В то время кумысом лечили больные легкие.

Как-то раз Соня была особенно грустна. Таня наблюдала за ней и вдруг спросила словно по какому-то наитию:

— Соня, ты любишь графа?

— Я не знаю, — тихо ответила сестра, но вопрос, казалось, ее нисколько не удивил.

А Тане этот неопределенный ответ открыл очень многое…

Вообще тем летом в доме все было полно любовью. Клавочка, воспитанница одной из родственниц Берсов, была влюблена в Сашу Берса и страшно ревновала его к соседской барышне, Юлечке Мартыновой. Эту запретную любовь Толстой потом опишет как любовь бедной воспитанницы Сони к Николеньке Ростову.

Приехал и Кузминский. Как-то раз Таня обидела его, когда предпочла другого партнера в живых картинах. Александр принял надменный вид и собрался уезжать. Держал себя так холодно, что Таня не выдержала и разрыдалась.

Вероятно, Кузминский был из тех мужчин, которые не могут выносить женских слез. Таня увидела растроганное выражение его лица и поняла, что он не уедет, поняла, что он любит ее, может быть, даже сильнее прежнего, ну а потом… потом Кузминский привлек Таню к себе, и они изменили данному себе слову и преступили запрещенное «это», запрещенное ими же самими два года назад…

И все же главным событием этого лета было объяснение Льва Николаевича и Сони.

Вернувшись с кумысного курорта, Толстой нарвался в Ясной Поляне на обыск. Правда, вскоре после этого государь император прислал ему свои личные извинения, однако нервов Льву Николаевичу потрепали немало. Он чаще бывал с Соней, и все недоумевали, припоминая зимние слухи о том, что Толстой ухаживает за Лизой.

Как-то раз собрались гости. Таню просили петь, а петь ей не хотелось. Она убежала в гостиную и спряталась под рояль. И через минуту в комнату вошли Соня и Толстой и уселись за ломберный стол.

— Пойдемте в залу, — сказала Соня. — Нас будут искать.

— Нет, подождите, здесь так хорошо.

Толстой что-то чертил мелком по столу.

— Софья Андреевна, вы можете прочесть, что я напишу вам, но только начальными буквами? — сказал он волнуясь.

— Могу, — решительно сказала Соня, глядя ему прямо в глаза.

И тут Таня стала свидетельницей переписки, которая затем стала всем известна по роману «Анна Каренина».

Лев Николаевич писал: «в.м. и п.с. с…» и т. д.

Соня по какому-то вдохновению читала: «Ваша молодость и потребность счастья слишком живо напоминают мне… мою старость и невозможность счастья». Некоторые слова Лев Николаевич подсказывал ей. «В вашей семье существует ложный взгляд… на меня и вашу сестру Лизу… Защитите меня вы с Танечкой».

Когда наутро Соня рассказала Тане об этой переписке, та призналась, что подслушивала и подсматривала.

Да, ложный взгляд надо было объяснить, но это было совсем не просто.

Тане удалось поговорить с матерью, ну а спустя несколько дней Соня получила письмо от Толстого с объяснением в любви и предложением руки и сердца. Вслед за письмом явился сам Толстой и сидел в дальней комнате, забившись в угол, вне себя от страха перед ее решением. Прочитав письмо, Соня пошла к нему и сказала:

— Разумеется, да!

Очень опасались, что отец будет злиться. Да он и впрямь сердился, обижался за Лизу, говорил, что негоже младшую дочь прежде старшей замуж выдавать. Однако у Лизы хватило сил скрепиться, она высказала подлинное душевное благородство и заявила, что против судьбы не пойдешь, а она сестре желает только счастья. Так была решена свадьба.

Накануне собрались у Берсов друзья жениха, его родня. Приехал и Сергей Николаевич Толстой, его брат. Долго ужинали, потом пели, музицировали, болтали… Таня от усталости задремала на диване. Открыла глаза — перед ней, улыбаясь, стояли Соня, Лев Николаевич и его брат.

Таня очень мучилась потом, что уснула при всех, и донимала сестру:

— Соня, что, рот был открыт?

— Открыт, открыт!

— Ну как ты не разбудила меня?!

— Я хотела тебя разбудить, но Сергей Николаевич сказал: оставьте. И потом сказал графу: Левочка, подожди жениться, мы женимся с тобой в один и тот же день, на двух сестрах.

— Ты глупости говоришь, Соня! — отмахнулась Татьяна.

Ну да, тогда ей это казалось сущими глупостями…

После свадьбы молодые уехали в Ясную Поляну. Соня писала сестре: «Мы очень хорошо живем. Он все уверяет, что никогда в Москве не мог меня и в четверть так любить, как здесь. Отчего это, Татьяна? И вправду, как любит, ужас…» А в другом письме сестра делилась: «Девы, скажу вам по секрету, прошу не говорить: Левочка, быть может, нас опишет, когда ему будет 50. Цыц, девы!»

Так долго ждать не пришлось. И заставила Льва Николаевича поспешить с этим описанием не кто иной, как Татьяна, юная жизнь которой была полна захватывающих сердечных приключений.

Видя, что младшая дочь заскучала в Москве без любимой сестры и подруги, Андрей Евстафьевич Берс взял ее в Петербург. Для начала матушка прочла Тане целый ворох нотаций: «Если ты будешь вести себя, как дома, бегать, скакать, визжать и отвечать по-русски, когда с тобой говорят по-французски, то, конечно, тебя не похвалят. Ты должна быть очень осторожна. С Кузминским веди себя как следует…»

Однако заботливая маменька не предусмотрела главного: что Таня в Петербурге совершенно потеряет голову при виде красавца Анатоля Шостака.

Он смотрел на нее совершенно не так, как другие мужчины. Под этим взглядом она чувствовала себя взрослой и… слишком легко одетой. А может быть, даже и вовсе раздетой. И глупой, очень глупой, бессловесной, испуганной… Словом, это было очень волнующее смешение чувств. А его комплименты!

«Вы прелестны с вашей строгой откровенностью!» — говорил он, а Таня слышала только одно: «Вы прелестны!»

«Вы прелестны сегодня, эта прическа так идет вам!»

«Вы прелестны… вы прелестны…»

«Не уходите, дайте мне хотя бы несколько минут любоваться вами!»

«Любоваться вами…»

Анатоль касался ее рук, а когда укутывал в теплую накидку, то и обнаженных плеч. Таня чувствовала его руки и совершенно не понимала, что с нею происходит.

Кузминский насторожился. Он был взрослее, опытнее, он многое замечал, даже то, что было скрыто от Тани. И боялся за судьбу их любви.

Анатоль и не думал скрывать свое увлечение. Даже его матушка, графиня Шостак, как-то сказала Тане:

— Мой сын увлечен тобою и хочет следовать за тобою в Ясную.

— Я уверена, что Лев Николаевич и Соня будут очень рады познакомиться с вашим сыном, — старательно ответила по-французски растерянная Таня.

И, между прочим, Анатоль и в самом деле примчался в Ясную Поляну! Кузминский тоже был там. Что за комиссия, создатель!..

Неловкость испытывали все. Лев Николаевич, принужденный изображать радушного хозяина, сердито шипел:

— Таня, ты что это в большую играешь?!

А она ничего не могла с собой поделать. Ухаживание Анатоля, как и ее увлечение им, стало всем заметно. Таня, впрочем, никогда не умела скрывать своих чувств. Да и не старалась. Она шла в сад, потому что знала — он пойдет за ней. Когда ей подавали оседланную лошадь, Таня знала, что именно его сильная рука подсадит ее в седло. Она слушала его льстивые любовные речи, она верила им, и ей казалось, что только он один, этот блестящий, умный, красивый человек, оценил и понял ее. К тому же ему-то уж точно очень нравилось, что Таня «играла в большую»!

Кузминский замкнулся совершенно. Таня плакала, но не сделала ничего, чтобы наладить с ним отношения. Анатоль покорил ее окончательно.

«Почему он так завладел мной? — писала она в своем дневнике. — Когда я с ним, мне и хорошо, и страшно. Я боюсь его и не имею сил уйти от него. Он мне ближе всех! Господи, помилуй и спаси меня!»

А спасать, кажется, было от чего…

Как-то раз на верховой прогулке они остались одни в лесу. У лошади Татьяны, Белогубки, ослабела подпруга. Анатолий снял Таню с седла — и уже не выпускал из объятий:

— Таня, ты не хочешь понять, как я люблю тебя, как я давно хочу сказать тебе это и не могу. Все влечет меня к тебе, ты мила, очаровательна…

Лесть кружила голову.

— Если бы у меня были средства, я был бы счастлив жениться на тебе, хотя бы ты и немного любила меня…

Они забыли о времени. Солнце зашло. Месяц поднялся на небо… «Таня, смотри, не будь большой!» — неожиданно вспомнились ей слова Льва Николаевича, и Таня очнулась. Бросилась к лошади, сама — с пенька, без помощи Анатоля — взобралась в седло.

— Поедемте, боже мой! Что подумают о нас?!

Подумали, конечно, всякое. Кузминский даже не смотрел на Таню. Бывший здесь же Сергей Николаевич Толстой поглядывал испытующе. Брат его был в ярости, тем паче что Таня, пытаясь оправдаться, пересказала ему все признания Анатоля.

— Ах боже мой! Говорить тебе это! И вести себя так!

На другой день Лев Николаевич велел заложить лошадей, а Соня сказала Анатолю, что ввиду ее скорой болезни (она должна была вскоре родить) она думает, что ему лучше уехать.

Он был печален и пристыжен… Таня плакала и злилась на Толстых, но делать было нечего. Анатоль отбыл восвояси, и в следующий раз они встретились лишь через шестнадцать или семнадцать лет. Забавно было Татьяне увидеть предмет своего увлечения почтенным семейным человеком! Впрочем, на страницах «Войны и мира» он так и остался обворожительным, легкомысленным, молодым Анатолем. Это имя настолько подходило ему, что Толстой просто не смог его изменить!

Отец Тани очень доверял зятю. И верил, что только Лев Николаевич способен держать младшую дочь в узде. Он писал:

«Насчет Татьянки делайте как знаете, но вы вряд ли ее удержите от разных безумств. Я потерял к ней всякую веру. Она проучила меня в Петербурге. Голова набита разными глупыми грезами…

Я прошу тебя серьезно, мой добрый друг Лев Николаевич, принять ее в руки; тебя послушает она скорее всего, почитай ей мораль. Вам все кажется, что это не нужно, а я говорю вам, что это необходимо; вы поверьте мне. Веселость в девице всегда приятна и уместна, но ветреность и верченость не красят девицу, а, наоборот, делают ее несчастие…»

Знал бы Андрей Евстафьевич, что, желая оберечь свою любимую дочь, он оставляет ее там, где она переживет самое ужасное потрясение в своей молодой жизни…

Шло время, и Таня постепенно забывала Анатоля. Любовь к нему не пустила глубоких корней в ее сердце. Это беззаботное, молодое увлечение, как волна в прибое, захлестнуло ее — и тут же отхлынуло.

Правда, этому освобождению способствовали частые приезды Сергея Николаевича. Он приезжал на день, а оставался на два, на три, потому что не в силах был уехать, как сам объяснял. Лев Николаевич очень любил брата и говорил о нем: «Сережа — исключительный человек, это — тонкий ум в соединении с поразительной искренностью».

Всем было известно, что Сергей Николаевич пятнадцать лет жил с красивой цыганкой и имел от нее детей. Однако для Тани, которая во многом была еще очень наивна, незаконная связь была чем-то нереальным. Цыганку она совершенно не могла воспринимать как соперницу. Был бы Сергей Николаевич женат, Таня старалась бы держаться с ним поосторожнее. А так, чувствуя его интерес к ней, его сочувствие… Он любил говорить: «Вы не знаете себе цены!» И глядел так горячо и ласково…

— Ты смотри, Таня, опять влюбишься! — почти сердито предостерегла ее мать, которая как раз гостила в Ясной.

— Мне так хорошо, так весело на душе! — твердила Таня. — Я так счастлива! Я вас так люблю!

— Таня, боюсь я за тебя, ты слишком сильно в твои годы хватаешься за жизнь, — грустно сказала Любовь Александровна. — Будь осмотрительней, мой друг.

Вскоре все были приглашены в имение Сергея Николаевича — в Пирогово, что в сорока верстах от Ясной Поляны. Только вошли в дом, как грянула гроза. Таня боялась грозы, и Сергей Николаевич не отходил от нее. Она чуть не плакала от страха, он взял ее руки и попытался успокоить. Когда гроза кончилась, Таня, все еще очень возбужденная, вдруг начала рассказывать о своих ощущениях, о чувствах. Описывала красоты Ясной Поляны, природа которой ее трогала необычайно, путалась в словах, стеснялась…

— Вы не понимаете, — волновалась она, — я не умею рассказать!

— Нет, я все понимаю, все, что только вас касается. Но не всем дано счастье знать и понимать вас, — сказал он.

В этот вечер без объяснения в любви они чувствовали ту близость и единение душ, когда и без слов понимаешь друг друга. Сердце Тани было переполнено счастьем, но не той детской радостью, которую она испытывала с Кузминским, не той испуганной, грешной страстью, которую внушал ей Анатоль. Она чувствовала, что сейчас переживает нечто особенное. Любовь ко всему миру переполняла все ее существо. И прежде всего — любовь к человеку, бывшему рядом с ней.

Лев Николаевич с беспокойством смотрел на эту картину любви, которая разворачивалась перед его глазами. Он любил брата, любил Таню — «оба хорошие люди, и оба красивые и добрые; стареющий и чуть не ребенок». Однако разделяющие их годы, а главное — обязательства Сергея Николаевича брат его понимал гораздо лучше, чем Таня и чем даже Соня, которая была все же еще молода.

Однако Таня бросилась в эту блаженную любовь, точно в омут. Лишь только заслышит бубенцы тройки, на которой приезжал Сергей Николаевич, — бегом по аллее. Вскочит на скамейку и делает вид, что летит.

— Летим, летим вместе! — кричала она всем, кто был в эту минуту рядом.

Что и говорить, Сергей Николаевич знал, что и как ей сказать, чтобы не остудить ее молодой пыл.

Как-то раз одна девушка, гостившая в Ясной, попросила у Тани адрес портнихи, придумавшей фасон ее платья.

— Она просит адрес портнихи? — усмехнулся Сергей Николаевич, слышавший этот разговор. — А я говорю, надо взять адрес у господа бога, где вас творили, а не портнихи, платье тут ни при чем!

Такого рода разговоры, конечно, только усиливали чувство Тани. И снова эта любовь была так и написана у нее на лице.

Лев Николаевич сокрушался: «Сереже надо уехать. Туман у него в голове…»

А туман сгущался… Иногда, увидев, как Таня среди подруг, таких же юных девочек, бегает по аллеям, Сергей Николаевич особенно остро ощущал разницу в их возрасте. Но справиться с собой все же не мог, тем более что браки такого рода были в те времена в обычае. Между ними стояло другое. Но оба они так хотели убедить себя в том, что никакой преграды на самом деле нет…

Как-то раз они пошли в библиотеку, находившуюся в отдельном флигеле, чтобы выбрать Тане журналы для чтения. Доставая книги с высоких полок, Таня забралась на стол.

— Таня, вы упадете, не подходите к краю стола! — предостерег ее Сергей Николаевич.

Эти простые слова, его голос вдруг почему-то сказали ей, что сейчас в ее жизни должно свершиться что-то очень важное, значительное, и робость, и счастье переполнили ее душу. Она забыла об осторожности — и свалилась со стола прямо в его объятия.

— Таня… — голосом, какого она еще у него не слыхала, сказал Сергей Николаевич. — Когда я был у вас в Москве — помните этот вечер? — вы заснули в зале на диванчике… Я глядел на вас и говорил брату, хотя тогда еще шутя: погоди жениться, мы будем венчаться в один день на двух родных сестрах. Теперь я вас прошу: хотите быть моей женой?

Ни Соня, ни Лев Николаевич не удивились предложению Сергея Николаевича, однако было решено ждать до свадьбы год. Это напугало Таню до слез.

— Вы так молоды, — говорил Сергей Николаевич, целуя ей руки, — вам еще нет семнадцати лет, с моей стороны было бы преступлением жениться, не давая вам обдумать и испытать своего чувства.

— Меня испытывать не надо!

— Я должен устроить свои дела. Это тоже возьмет много времени.

Первые, самые счастливые Танины минуты были омрачены. Сергей Николаевич по-прежнему молчал о своей побочной семье, и Таня не осознавала тогда, какие это может вызвать осложнения.

Сергей Николаевич уехал в свое имение в Курскую губернию — уговаривать цыганку, которая жила там с детьми. Настала осень. Толстой и Таня часто выезжали на охоту. Лев Николаевич не расставался с записной книжкой, в которой, уже скрываясь, записывал все подряд, в том числе Танины словечки, связанные с ней сцены. И только на охоте он забывал обо всем.

Как-то раз у Тани ослабла подпруга седла. Она продолжала скачку, хотя седло съезжало на сторону. И вдруг потеряла равновесие и повисла на правом боку лошади, запутавшись в длинной амазонке и не в силах соскочить. Подтянуться и сесть она тоже не могла.

«Боже мой! — испугалась Таня. — Если Белогубка тронется, я пропала!»

Внезапно невдалеке раздалось:

— Ату, ату его! — А через несколько секунд мимо Татьяны пронесся заяц, большой русак. Его преследовали вытянувшиеся в струнку борзые. За ними рванулись и Танины собаки, однако Белогубка, на счастье, не тронулась с места.

— Левочка! Падаю! — закричала Таня, когда Толстой пронесся мимо на своей белой лошади.

— Душенька, подожди! — проскакав мимо, закричал он.

Таня понимала, что он не мог поступить иначе в своей охотничьей страсти, и покорно висела на боку тихой, тоже все понимающей Белогубки… При этом она думала: «А проскакал бы он мимо меня?» И мысли ее улетели к Сергею Николаевичу, от которого так давно не было вестей…

Настал сентябрь 1863 года, и в Туле должен был состояться бал, посетить который собирался наследник престола, цесаревич Николай Александрович.

Тане сшили новый бальный наряд, весь белый. Это был ее первый настоящий бал…

Свет, блестящая, нарядная толпа смутили Таню. Но вот заиграли вальс Штрауса. Закружились пары. Запели скрипки. Тане хотелось танцевать, но, окинув залу взглядом, она не нашла ни одного знакомого лица.

«Зачем же я приехала сюда? Зачем же весь этот наряд? — думала она, чуть не плача. — Никто и не заметит меня!»

Но вот Лев Николаевич подвел к ней князя Оболенского, и после этого Таню приглашали наперебой… совершенно как Наташу Ростову на ее первом балу.

Настали зимние холода. Таня простудилась и заболела. У нее был бред. Чудилось ей бесконечное поле, покрытое белой густой паутиной. Куда бы Таня ни шла, паутина ползла за ней, опутывала ноги, грудь, шею, не давала дышать.

— То-то ты все повторяла в бреду: «Тянется… тянется, снимите с меня…» — сказал потом Лев Николаевич. — А Соня спросила: «Что снять?», а ты такая жалкая была и опять повторяла: «Тянется, тянется…» — а про паутину не сказала.

Этот бред Толстой вложил в уста князя Андрея в романе «Война и мир». Потом сколько раз, бывало, когда он плохо себя чувствовал и его спрашивали, что с ним, он слабым Танечкиным голосом отвечал: «Тянется… тянется…»

Приехал Сергей Николаевич. Он говорил Тане, что венчаться надо в Курске и что он, бывши там, об этом думал. Однако о цыганке Маше и ее детях он опять не сказал ни слова, вот Таня и не предполагала никаких затруднений. А между тем Марья Михайловна, у которой было уже трое детей, была в ожидании четвертого…

В последний день перед предстоящей долгой разлукой Таня и Сергей Николаевич почти не расставались, и его отношение к ней рассеяли все ее сомнения, если они даже и существовали.

Однако сомнения-то исчезли, а вот препятствия — нет.

В мае 1864 года Сергей Николаевич появился в Ясной и сообщил, что надо венчаться как можно скорее. Поднялась некоторая суматоха. Таня требовала, чтобы отец как можно скорее прислал ее бумаги. Отец, крайне всем этим недовольный и знавший обстоятельства Сергея Николаевича, советовал венчаться без шума, объяснял, почему сам не может быть на бракосочетании. Все-таки почти семейную жизнь жениха с другой женщиной не скроешь, мог быть скандал.

Только теперь Таня толком узнала о том, о чем все это время молчал Сергей Николаевич. А вскоре стало ясно, что скорого венчания не будет: Сергею Николаевичу придется сначала продать курское имение, чтобы обеспечить семью… иначе сказать — откупиться от бывшей любовницы.

Таня была потрясена его ложью. Она и предположить не могла, насколько серьезно положение!

— Зачем он не говорил со мной об этом? — спрашивала она Льва Николаевича.

— Он боялся тебя расстроить. Ты так еще молода. Он все надеется устроить. Но, Таня, все это будет очень трудно и сложно.

— Так что же мне делать? — с тоской спрашивала она.

— Ждать, если ты его любишь. Но знай, что там пятнадцать лет длится связь…

Оставшись одна, Таня схватилась за голову: «Что я делаю? Я должна отказать ему. Должна стыдиться, что, хотя временно, отвлекла его от семьи, отняла у той, которая жила с ним пятнадцать лет. Зачем он не сказал мне этого раньше? Зачем обманывал меня, как ребенка? Обращался, как с хрупкой игрушкой, которую можно разбить. Да он и разбил меня своими обманами…»

Но стоило вспомнить все, что было между ними, и свою любовь, и то чудное состояние духа, которое она испытывала рядом с ним, и счастье его любви, как Таня слабела: «И все это отойдет от меня, и я все-таки останусь жить?»

Ее отвезли в Москву в надежде, что домашняя обстановка поможет Тане развеяться. На какое-то время она и впрямь отвлеклась. К тому же сестра Лиза наконец-то собралась замуж. Толстому сделали в Москве операцию, и он, чуть поздоровев, начал читать самым близким слушателям первые главы «Войны и мира». Таня с восторгом узнавала события своего детства, юности, своих близких и друзей…

Но вот Лев Николаевич уехал к жене, которая должна была скоро рожать, и Таня снова запечалилась. Да и новости о Сергее Николаевиче не могли порадовать…

Ее все раздражало. Она не находила себе места, не находила для себя правильного решения.

Случайно она услышала, как горничная Прасковья рассказывала молоденькой прислуге о том, как ее знакомая полюбила женатого и семейного.

— И он, значит, ее полюбил, — говорила Прасковья. — И она, окаянная, обошла его, да так, что он и жену, и детей всех бросил для нее.

— Ну, такой разлучнице Бог счастья не пошлет, — говорила няня.

«Да ведь это я такая, — подумала Татьяна. — Это мне Бог счастья не пошлет! За что мне такая гадкая судьба стала?»

Она надеялась, что новый год принесет ответ. И в самом деле, в первых же числах января пришло письмо от Льва Николаевича:

«Как я смотрю на ваше будущее? Сережа сказал раз: „Надо все кончить так или иначе, женившись на Маше или на Тане“. Я жалею Машу больше тебя по рассудку, но, женившись на Маше, он, пожалуй, погубит и ее и себя… Я ничего не знаю и ничего определенного для вас не желаю, хотя люблю вас обоих всеми силами души. Что для вас обоих будет лучше, знает один Бог. В душе перед Богом тебе говорю, я желаю — да, но боюсь, что — нет… Прощай. Молись Богу, это лучше всего…»

Облегчения письмо не принесло.

Слова Сергея Николаевича, что он должен жениться или на Маше, или на Тане, оскорбили ее. В чем решение, раз она, Татьяна, его невеста и об этом знают все? Или он считает ее пустой девчонкой, ведь она уже в третий раз в своей жизни влюблена?

И, как всегда в затруднительных случаях, Таня обратилась к матери:

— Мама́, прочтите письмо Левочки и скажите, что мне делать.

Любовь Александровна, прочитав письмо, задумалась.

— Таня, — сказала она наконец. — Напиши ему отказ. Женившись на тебе, он сделает несчастие свое, всей семьи, а стало быть, и твое. Он любит Машу.

Вечером того же дня Таня написала короткий и категоричный отказ, не отрывая пера от бумаги, не задумываясь и не переделывая ни слова:

«Сергей Николаевич! Я получила письмо от Левочки. Оно многое открыло мне, чего я прежде не знала. Может быть, и не хотела бы знать. Оно заставило меня возвратить вам ваше слово. Вы свободны! Будьте счастливы, если можете».

Она не ждала ответа, однако Сергей Николаевич написал: «Вы дали нищему миллион, а теперь отнимаете его!» Дальше он писал, что надо устроить дела, что это так сложно и требует времени, что теперь болезнь Марьи Михайловны мешает что-то предпринять, и т. д.

Это письмо показалось Тане неискренним. Она сожгла его, ничего не ответив. Она уже не верила в возможность брака, в возможность своего счастья. Она не верила в то, что сможет дальше жить. И тут ей на глаза попалась старшая горничная Прасковья с этими квасцами. А потом… а потом Бог послал ей для спасения Кузминского.

Сначала Таня жалела, что поправляется — боли изнурили ее! — но потом смирилась с тем, что жить все-таки придется. И, может быть, даже придется быть счастливой.

Толстые снова забрали ее к себе в Ясную Поляну. Татьяна сдружилась с их друзьями Дьяковыми, жившими по соседству, и как-то раз туда приехал Афанасий Фет с женой. Таню попросили петь. Она давно уже не чувствовала себя настолько «в голосе», как тем вечером.

Уже стемнело, и лунный майский свет ложился полосами на полутемную гостиную. Соловьи, когда она начинала петь, перекрикивали ее голос, словно сочли ее своей, такой же певучей птахой, как они. Первый раз в жизни она испытала это.

Наутро Фет подошел молча к Тане и подал ей исписанный листок бумаги:

— Это вам в память вчерашнего эдемского вечера.

Заглавие было — «Опять». Произошло оно оттого, что в 1862 году, когда Лев Николаевич был еще женихом и Фет был в гостях в Москве у родителей Тани, он просил Таню спеть. Она сначала отказывалась, потом согласилась. С тех пор прошло четыре года. И вот вчера она пела ему — опять.

— Афанасий Афанасьевич, прочтите мне ваши стихи, вы так хорошо читаете, — попросила Таня, поблагодарив его.

И он прочел:

Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали Лучи у наших ног в гостиной без огней. Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали, Как и сердца у нас за песнею твоей. Ты пела до зари, в сердцах изнемогая, Что ты одна — любовь, что нет любви иной, И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя, Тебя любить, обнять и плакать над тобой. И много лет прошло, томительных и скучных, И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь, И веет, как тогда, во вздохах этих звучных, Что ты одна — вся жизнь, что ты одна — любовь, Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки, А жизни нет конца, и цели нет иной, Как только веровать в рыдающие звуки, Тебя любить, обнять и плакать над тобой!

Дело было, конечно, не только в голосе Татьяны, не только в ее красоте и обаянии. Она была живым олицетворением тех слов, которые когда-то, еще в молодости, записал в своем дневнике Лев Толстой: «Да, лучшее средство к истинному счастью в жизни, это: без всяких законов пускать из себя во все стороны, как паук, цепкую паутину любви и ловить туда все, что попало, и старушку, и ребенка, и женщину, и квартального».

Но он был слишком громоздкий, слишком тяжелый, слишком сложный человек. А вот Татьяна Берс и впрямь ловила всех и заражала их своим внутренним, священным огнем. Она понимала, что в жизни есть один смысл — любовь.

Именно поэтому и списывал с нее Толстой свою любимую героиню, идеал женщины — Наташу Ростову.

* * *

Кузминский, который увидел волю Провидения в том, что спас жизнь своей первой любви, больше не оставлял Татьяну. В 1867 году состоялась их свадьба.

Ирония судьбы! Когда Татьяна и Александр Кузминский ехали к священнику назначать срок венчания, их карета встретилась на проселочной дороге с каретой Сергея Николаевича Толстого и Марьи Михайловны, которые ехали венчаться. Седоки раскланялись — и разъехались, не сказав ни слова…

Это, конечно, тоже сцена для романа, но она, увы, так и не нашла своего воплощения ни в одном из них.