Прочитайте онлайн Женщины для вдохновенья (новеллы) | Муза мести (Екатерина Сушкова — Михаил Лермонтов)

Читать книгу Женщины для вдохновенья (новеллы)
2212+2796
  • Автор:
  • Язык: ru

Муза мести

(Екатерина Сушкова — Михаил Лермонтов)

Однажды в некий дом, где жила девушка, бывшая, как говорится, на выданье, принесли письмо. Оно пришло по городской почте, и лакей подал его этой девушке, потому что на конверте стояло ее имя. Она взглянула на почерк — он показался смутно знаком. Она начала читать — и в глазах у нее потемнело.

Вот письмо от слова до слова:

«Милостивая государыня Екатерина Александровна!

Позвольте человеку, глубоко вам сочувствующему, уважающему вас и умеющему ценить ваше сердце и благородство, предупредить вас, что вы стоите на краю пропасти, что любовь ваша к нему (известная всему Петербургу, кроме родных ваших) погубит вас. Вы и теперь уже много потеряли во мнении света — оттого, что не умеете и даже не хотите скрывать вашей страсти к нему.

Поверьте, он недостоин вас. Для него нет ничего святого, он никого не любит. Его господствующая страсть: господствовать над всеми и не щадить никого для удовлетворения своего самолюбия.

Я знал его прежде, чем вы. Он был тогда и моложе, и неопытнее, что, однако, не помешало ему погубить девушку, во всем равную вам и по уму, и по красоте. Он увез ее от семейства и, натешившись ею, бросил.

Опомнитесь, придите в себя, уверьтесь, что и вас ожидает такая же участь. На вас вчуже жаль смотреть. О, зачем, зачем вы его так полюбили? Зачем принесли в его жертву сердце, преданное вам и достойное вас?

Одно участие побудило меня писать к вам; авось еще не поздно! Я ничего не имею против него, кроме презрения, которого он вполне заслуживает. Он не женится на вас, поверьте мне; покажите ему это письмо, он прикинется невинным, обиженным, забросает вас страстными уверениями, потом объявит вам, что бабушка не дает ему согласия на брак; в заключение прочтет вам длинную проповедь или просто признается, что он притворялся, да еще посмеется над вами, и — это лучший исход, которого вы можете надеяться и которого вам от души желает вам неизвестный, но преданный вам друг NN».[13]

Читая эти ужасные слова, сокрушавшие все ее надежды, девушка — ее и в самом деле звали Екатерина, Екатерина Сушкова — так изменилась в лице, что дядюшка, мирно игравший в карты с гостями, почуял неладное. Он вскочил, выхватил письмо из рук племянницы и принялся читать его вслух, ничего не понимая, не осознавая, что позорит племянницу перед гостями, которые слушали его с жадным любопытством и уже мерили девушку презрительными и даже подозрительными взорами. Дядюшка — он был человек не злой, да вот беда — умом недалекий — только удивлялся, с чего это какой-то аноним так заботится о судьбе племянницы.

— А кто это — погубленное сердце? — вопрошал он с видом туповатым. — А кто таков этот злодей коварный? А кого он погубил? А кто такой NN?

Гости втихомолку потешались. Наконец они разошлись, и тут к Екатерине подступила разгневанная тетушка Марья Васильевна. Она была гораздо умнее и язвительнее своего супруга, а уж позлонравничать над племянницей, жившей у нее в доме на положении бедной родственницы, ей всегда было в радость, хлебом не корми! Сколько раз она измывалась над Екатериной по самым ничтожным выдуманным поводам, ну а тут дала себе волю. Что была принуждена вытерпеть Екатерина — брань, колкости, унижения!

Девушка защищалась как могла, уверяла, что знать не знает и понимать не понимает, о чем может идти речь.

— Вероятно, письмо это написал какой-нибудь отверженный поклонник, чтобы навлечь на меня неприятность! — воскликнула она наконец. — Но за что ж меня бранить?!

Тетушка слегка поумерила пыл — мысль показалась ей вполне вразумительной. И тут вдруг младшая сестра Екатерины, Лиза, существо тихое, но весьма приметливое, проговорила с видом совершенно невинным и даже немного глуповатым:

— Ой, мне кажется, я знаю, о ком пишет этот NN…

Екатерина похолодела. Конечно же, она тоже знала всех персонажей анонимного послания, но от этого ей было не легче. Слишком тяжелые обвинения возводились на того, кого она любила до безумия, любила смертельно, и ей ничего так не хотелось, как развеять подозрения родственников, остаться одной и обдумать полученное письмо. Вернее, уверить себя, что все в нем — грязная клевета на кумира ее сердца. Неужели Лиза ее выдаст? Она ведь и впрямь знает, кому Екатерина недавно отказала и в кого она влюблена!

Да, Лиза не пощадила сестру. С тем же наивным видом она рассказала, что человек, которому отказала Екатерина, чем и разбила его сердце, это Алексей Лопухин, ну, тот самый, который то и дело езживал к ним прошлым годом, да и месяц назад был в Петербурге, а потом исчез, бесследно пропал. Ну а злонравный искуситель — не кто иной, как молодой Лермонтов, ну этот стихоплет, забавный юнец, Мишель! Сделала ли Лиза свое признание по глупости или потому, что завидовала прекрасным черным глазам старшей сестры и ее успехам в свете, — это теперь не суть важно.

Боже ты мой, что началось после ее рассказа! Открыли стол Екатерины, перешарили все в ее шкатулке, перелистали все ее книги и тетради… Ничего не нашли и от этого разгневались еще пуще. Дядюшка с тетушкой поочередно допрашивали всех лакеев, всех девушек, не была ли Екатерина в переписке с Лермонтовым, не целовалась ли с ним, не имела ли с ним тайного свидания? Екатерина то краснела от стыда, то вскипала от ярости, потому что родственники чернили боготворимого ею человека, возводили на него позорную напраслину и совершенно не желали слушать о том, что их с Лермонтовым помыслы были чисты, чисты, чисты!

— Дыма без огня не бывает, — только и твердили они, и взгляды тетушки уже стали такими пронзительными, словно она желала проникнуть под платье племянницы и проверить, а не располнела ли она в талии.

Ночь прошла в слезах. Екатерину стерегли, и утро не принесло облегчения: с ней не говорили, на нее не смотрели (хотя и зорко караулили), ей не позволили обедать за общим столом, как будто ее присутствие могло кого-то осквернить и замарать.

Конечно, это ее ранило, но не слишком. Она ждала одного: чтобы появился возлюбленный, чтобы успокоил, уверил в любви. Если все обвинения ложны, если Мишель любит ее по-прежнему — она все, все вытерпит!

И он появился. Появился, словно услышал ее зов.

Лакей доложил: приехал-де господин Лермонтов.

— Не принимать! — заявила тетушка.

Однако Лермонтов, словно почуяв неладное, настаивал, начал шуметь в лакейской, говорил, что не уйдет, не повидавшись с Екатериной Александровной. Тетушка решила отвадить его и велела передать, будто все уезжают в театр. На Екатерину надели шубу и вывели в прихожую. Чудом удалось влюбленным перекинуться несколькими словами.

— Анонимное письмо… меня мучают… нас разлучают… мы не едем в театр… я все та же и никогда не изменюсь… — твердила Екатерина, словно в бреду.

Он был бледен, молчалив. Только и спросил:

— Как нам видеться?

— На балах, когда выйду из-под домашнего ареста.

Мишель учтиво извинился перед тетушкой и уехал.

И началась для Екатерины самая грустная, самая пустая пора ее жизни. Теперь ей некого было ждать, и она с умилением вспоминала то время, когда он наезжал каждый вечер. Казалось невероятным жить и не видеть его, и она вспоминала, как проводили они вместе длинные вечера: уедет, бывало, а ей останется отрадой припоминать и додумывать всякое движение его руки, значение улыбки, выражение глаз, повторять всякое слово Мишеля, разгадывая его. Екатерина со слезами вспоминала, как, проводив Мишеля, с нетерпением возвращалась в комнату, садилась на то место, где сидел он, с упоением допивала чай из его чашки, благоговейно целовала все, что он держал в руках своих…

Господи, как же она его любила! Теперь ей казалось невероятным, что когда-то она могла жить, не любя его, да еще и насмехаясь над его ухаживаниями! И страдание, которое Екатерина претерпевала сейчас, в разлуке с ним, было самым мучительным переживанием ее жизни, а ведь когда-то ей казалось, что и вся та жизнь состоит из одних только страданий…

Она и впрямь мало радости знала с самого детства. Сначала Екатерина была разлучена с родителями, потому что отец состоял на военной службе, а мать, урожденная княжна Долгорукова, ездила с ним. Брак ее был мезальянс, свершенный по страстной любви, и счастья ей не принес. Потому что избранник оказался игрок, игрок неистовый! Натура его была бешеная. Как все игроки, он беспрестанно переходил от нищеты к богатству, от отчаяния к восторгу, и матушка Екатерины всегда была равно несчастна и грустна.

Современник вспоминал о нем: «Александр Васильевич Сушков был страшный игрок и вообще бесшабашного характера. Когда ему в картах везло, он делал себе ванны из шампанского и выкидывал деньги горстями из окна на улицу, а когда не шло — он ставил на карту не только последнюю копейку, но до последнего носового платка своей жены. Нередко его привозили домой всего в крови после какого-нибудь скандала или дуэли. Понятно, что жизнь молодой женщины при таких условиях была по временам невыносима и содействовала развитию аневризма, который доконал ее».

Однажды он заподозрил жену в измене! Состоялась дуэль, потом настояниями отцовой родни она была отлучена от воспитания маленькой Кати. Правда, другую дочь, Лизу, ей оставили, однако для Кати, которая страстно любила мать, это было горем всей жизни. Многие годы провели они отдельно друг от друга, встречаясь украдкой, воровато, тайно, с помощью добрых людей или подкупленных слуг, обманом. Даже переписываться им не дозволялось, а портрет матери был изорван отцом в клочья… Часы, проведенные с матерью, были самыми счастливыми в жизни Екатерины.

Как-то раз мать, переодевшись крестьянкою, прокралась к дому, где с отцом и бабушкой жила дочь. Няня была в сговоре: лишь только все в доме улеглись, она вынула девочку из кроватки, наскоро одела и отворила окно, под которым стояла мать. «Мы протянули друг к другу руки, — вспоминала позже Екатерина, — двое людей помогли ей влезть на окно; часа два пробыла она со мной; мне кажется, что ни она, ни я не проговорили ни одного слова, а только плакали и целовались».

Екатерина подрастала и кочевала по родственникам: жила то у одних, то у других… Много времени провела она у одной из своих бабушек, Прасковьи Васильевны Сушковой. Та ее воистину жалела и любила, жить у нее было привольно, да вот беда: если она дремала днем, то Екатерина должна была сидеть рядом, не шелохнувшись, ну просто не дыша.

«Я сидела не шевелясь и вытверживала почти наизусть имена иностранных принцев в календаре, отмечала крестиками тех, которые более подходили ко мне по летам; начитавшись без разбору романов и комедий, я возмечтала, что когда-нибудь вдруг предстанет передо мной принц — и я тоже сделаюсь принцессой; стыдно признаться, что подобная фантазия занимала меня с десятилетнего возраста до вступления в свет, и когда только я не думала о матери своей, то всей душой предавалась созерцанию моего принца: то представляла его беленьким, хорошеньким, то вдруг являлся он мне грозным, страшным, убивал всех, щадил меня одну и увозил в свое государство».

Больше всего на свете это заброшенное дитя мечтало о любви. Единственное утешение, что она была красавица: черные глаза, черные волосы до пят… И, конечно, она была кокетка, с ее-то броской внешностью. И хотя потом, повзрослев, Екатерина пеняла своим воспитателям: «Нехорошо, если рано втолкуют девочке, что она почти красавица: не понимая вполне, что значит быть красавицей, считаешь себя во всем лучше других, а тем заготовляешь себе для будущего много разочарований и горя», — а все же очень любила наряжаться, не отходила, бывало, от зеркала, любуясь собой… Это ее утешало так же, как мечты о принцах. А редкие встречи с матерью по-прежнему происходили украдкой.

После смерти Прасковьи Васильевны Екатерину определили в дом к тетке, Марье Васильевне Сушковой. Она лишилась единственного ребенка и обещала воспитывать Екатерину как родную дочь, однако это воспитание выражалось в основном в насмешках, жестокой тирании да напоминаниях о собственном благодеянии, которого Екатерина не ценит и не способна оценить. Муж ее, Николай Сергеевич, был у жены совершенно под каблуком, да и умом, как уже было сказано, особенно не отличался.

Здесь, в их доме, Екатерина получила известие о смерти матери. Эта весть была тем тяжелее, что Екатерине была обещана встреча с ней… И вот теперь выходило, что встретиться им суждено лишь в ином мире.

«Странно родилась моя бедная мать, — в горе записывала потом Екатерина. — Бабушка моя так страдала перед тем, чтоб разрешиться, что впала в летаргию; три или четыре дня ее и младенца ее считали мертвыми; день, назначенный для похорон, наступил; она лежала уже в гробу, ждали духовенство, псаломщик читал псалтырь, как вдруг стол подломился и гроб упал; от сотрясения бабушка очнулась и тут же, в гробу, родила бедную мою мать; и точно, жизнь, начавшись таким ужасным образом, тяготила ее до последней минуты. Жизнь эту можно рассказать в немногих словах: родилась в гробу, прострадала весь свой век и скончалась в чужом доме, не имея никого из ближних подле себя, даже горничной своей, которая приняла бы ее последний вздох, передала бы мне ее последнее слово!..»

Между тем Екатерина подросла настолько, что ее понадобилось вывозить в свет. Ее спасало то, что тетушка пуще всего боялась, как бы никто ее не попрекнул, что она-де плохо воспитывает племянницу. Поэтому после долгих ворчаний было сшито Екатерине белое кисейное платье a la greque, и ей казалось, что не было никого на свете наряднее ее.

Она чувствовала себя так неуверенно, что мечтала протанцевать хотя бы один танец. Однако кавалеры беспрестанно подбегали и говорили:

— Lа premier, la deuxième, la troisième cоntredanse![14]

Один из кавалеров во время кадрили спросил:

— Танцуете ли вы мазурку?

— Конечно, — ответила Екатерина высокомерно, обидевшись, что ее считают не умеющей танцевать то, что умеют все.

Что же вышло? Заиграли мазурку, все разошлись попарно, и вышло, что у Екатерины нет кавалера. Тот молодой человек подлетел к ней, взбешенный от обиды:

— Как же вы мне сказали, что танцуете мазурку?

— Да, — подтвердила Екатерина.

— И где же ваш кавалер?!

— Меня никто не позвал.

— Я вас звал, а вы сказали, что танцуете.

— Ах, боже мой, я сказала вам правду: я умею танцевать мазурку!

Окружающие расхохотались, и наивность Екатерины упрочила ее триумф в тот вечер. Кавалер для нее немедля сыскался — им оказался сын хозяйки дома, Александр Хвостов, чиновник Министерства иностранных дел, ставший с этого вечера одним из вернейших поклонников и обожателей Екатерины Сушковой.

Кавалеры единодушно начали за ней ухаживать, к ней начали свататься. Воображение молодых людей поражали ее прекрасные черные глаза, за которые ее прозвали в свете miss Black eyes. Очень скоро тихая, затравленная барышня сделалась веселой хохотушкой — исправлению ее натуры немало содействовали успехи в свете. Ее даже стали считать кокеткой, что ее немало обижало.

«Не знаю, — писала она в своих записках, — отчего многие считали меня кокеткой, — это клевета, чистейшая клевета. Кокетка хочет нравиться всем без исключения — и старому, и молодому, и умному, и глупому, и женатому, и холостому, и к тому же старается удержать в своих оковах всех пленных, а я, напротив, и танца, бывало, не дам тому, кто мне ничем не нравился. До сих пор я удивляюсь, до какой степени я была ветрена и необдуманна и как много себе позволяла; бывало, дома распоряжусь, с кем танцевать, запишу себе в книжечку и, приехав на бал, не дожидаюсь приглашения, а лишь только окружат меня мои верные кавалеры, ждавшие меня всегда у дверей, я как награды раздаю им поочередно танцы; они так к этому привыкли, что встречали меня принятой между ними фразой: «Какой танец вы мне сегодня назначили?» Как не пришло в голову хоть одному из них проучить меня, а нечего сказать, хорошо бы сделали».

На одном из балов Екатерину заметил великий князь Михаил Павлович и сказал:

— Она очаровательна, ее манеры безукоризненны.

Ах, как засуетилась вокруг нее тетка…

— А всем, решительно всем ты мне обязана! — приговаривала она племяннице. — Я одна тебя воспитала, образовала, вот и пошла ты в люди. Если бы не я, ты бы пропала, как былиночка.

Это было любимое сравнение Марьи Васильевны. Однако когда она была недовольна Екатериной, то сравнивала ее с червяком, которого всякий может раздавить, придиралась к ней бесконечно, выставляя перед людьми свои благодеяния и унижая не только Екатерину, но и ее покойную матушку, чего Екатерина, конечно, не могла перенести.

— Не велю дать тебе есть… Ну скажи, пожалуйста, где ты возьмешь кусок хлеба? Не велю девушкам служить тебе, ну кто же тебя оденет? Я не попрекаю тебя, я только хочу растолковать тебе, как я добра и как ты должна быть мне благодарна!

Один раз Екатерина вздумала сказать:

— Но вы же отняли меня от матери. Ни она, ни я не просили об этом!

Ах, что тут же обрушилось на бедную голову девушки, какие попреки!

Ей доставалось за всякую провинность. И даже за лучшие качества ее натуры! За то, например, что была верна в дружбе. Однажды Екатерина получила записку от подруги своей, Катеньки К., и в записке этой был намек на чувства девушки к одному бедному адъютанту. Тетка потребовала показать ей записку, однако Екатерина предпочла проглотить бумагу, только бы не выдать секрет подруги. Увы, ничем хорошим это не кончилось — подруг разлучили.

Словом, вполне понятно, что Екатерина только и мечтала избавиться от постоянного невидимого, но рассчитанного гонения своей «благодетельницы». Сделать это девушка могла только одним образом: выйдя замуж. Нечего и говорить, что к ней сватались, однако идти за кого ни попадя она ни за что не хотела. Искала того, кого полюбит и кто будет истинно любить ее, а пока находила утешение в дружбе.

В 1830 году тетка приехала в Москву, где Екатерина сдружилась с Сашенькой Верещагиной. Затем они вместе переехали в Середниково. У Сашеньки был кузен по фамилии Лермонтов (имение его бабушки Арсеньевой было неподалеку), но все называли его просто Мишель: неуклюжий, косолапый мальчик с умными и выразительными глазами, со вздернутым носом и язвительно-насмешливой улыбкой. Ему было лет пятнадцать или шестнадцать, то есть на три года меньше, чем Екатерине. Он учился в университетском пансионе, однако его ученые занятия не мешали ему быть почти каждый вечер кавалером у девиц, когда они выходили прогуляться. Екатерина прозвала его своим чиновником по особым поручениям и отдавала ему на сбережение свои шляпу, зонтик, перчатки. Но Мишель перчатки частенько терял, и Екатерина грозилась отрешить его от вверенной ему должности.

И вот однажды Сашенька сказала ей, что Лермонтов не теряет перчатки, а прячет их у себя как драгоценный сувенир, потому что он страстно влюблен в Екатерину. Разумеется, Екатерина подняла Мишеля на смех и посулила ему конфет в обмен на перчатки. Он был для нее сущий мальчишка, она и думать не думала, что насмешки могут обидеть его. Точно так же обращалась с ним и Сашенька, и это бесило его до крайности. Он мечтал, чтобы его считали если не взрослым мужчиной, то хотя бы юношей, декламировал девицам Пушкина и Ламартина и был неразлучен с огромным томом Байрона.

«Ходит, бывало, по тенистым аллеям и притворяется углубленным в размышления, хотя ни малейшее наше движение не ускользало от его зоркого взгляда. Как любил он под вечерок пускаться с нами в самые сентиментальные рассуждения, а мы, чтобы подразнить его, в ответ подадим ему волан или веревочку, уверяя, что по его летам ему свойственнее прыгать и скакать, чем прикидываться непонятым и неоцененным снимком с новейших поэтов». Таким было в ту пору отношение Екатерины к юному кавалеру.

Вообще подруги веселились над Мишелем ужасно. Пользуясь тем, что он был ужасно неразборчив в еде, как-то раз подсунули ему булочки с опилками, три из которых он съел. Съел бы и больше, да Екатерина и Сашенька его остановили, пожалев. После этого он несколько дней с девицами не разговаривал, да потом все же смягчился.

И вот однажды во время прогулки к ногам Екатерины упала свернутая бумажка. Развернув ее, она прочла стихи, написанные мелким, неуверенным почерком Мишеля:

Черноокой Твои пленительные очи Яснее дня, чернее ночи. Вблизи тебя до этих пор Я не слыхал в груди огня; Встречал ли твой волшебный взор — Не билось сердце у меня. И пламень звездочных очей, Который вечно, может быть, Останется в груди моей, Не мог меня воспламенить. К чему ж разлуки первый звук Меня заставил трепетать? Он не предвестник долгих мук, Я не люблю! Зачем страдать? Однако же хоть день, хоть час Желал бы дольше здесь пробыть, Чтоб блеском ваших чудных глаз Тревогу мыслей усмирить.

Разумеется, Екатерина показала стихи подруге, но умоляла не насмешничать над отроком-поэтом. На другой день она непрестанно ловила на себе настороженный взгляд Лермонтова, который словно бы ожидал в любую минуту издевок, однако так и не дождался. И вот на колени Екатерине упала новая свернутая бумажка!

Она тотчас угадала, что там новые стихи:

Благодарю! Благодарю!.. вчера мое признанье И стих мой ты без смеха приняла; Хоть ты страстей моих не поняла, Но за твое притворное вниманье Благодарю! В другом краю ты некогда пленяла, Твой чудный взор и острота речей Останутся навек в душе моей, Но не хочу, чтобы ты мне сказала: Благодарю! Я б не желал умножить в цвете жизни Печальную толпу твоих рабов И от тебя услышать вместо слов Язвительной, жестокой укоризны: Благодарю! О, пусть холодность мне твой взор укажет, Пусть он убьет надежды и мечты И все, что в сердце возродила ты; Душа моя тебе тогда лишь скажет: Благодарю!

Екатерина была особа начитанная, она прекрасно понимала, что перед ней еще начальные поэтические опыты, не изобличающие в авторе особого мастерства. Из чистого сочувствия она предсказала Мишелю будущее великого поэта, однако спустя несколько дней поняла, что снисхождения ему не надобно, что будущее его и впрямь предопределено.

Случилось это, когда вся компания отправилась на богомолье в Лавру. Путешествовали превесело! Мишель всячески увивался вокруг Екатерины, а она называла его своим пажом.

На церковной паперти стоял слепой нищий. В его деревянную чашечку девушки положили мелких монет, и нищий, услышав звон их, сказал:

— Спасибо, люди добрые! А вот намедни приходили сюда господа, да были они шалуны, насмеялись надо мною — наложили полную чашечку камушков. Бог с ними!

Эти слова, видимо, поразили Лермонтова… Когда вошли в столовую, он встал на колени перед стулом и принялся что-то писать. Все уже уселись за стол, а он все строчил карандашом по бумаге. Наконец-то закончив, он передал Екатерине листок со следующими строками:

У врат обители святой Стоял просящий подаянья, Бессильный, бледный и худой От глада, жажды и страданья. Куска лишь хлеба он просил, И взор являл живую муку, Но кто-то камень положил В его протянутую руку. Так я молил твоей любви С слезами горькими, с тоскою, Так чувства лучшие мои Навек обмануты тобою!

Екатерина была в недоумении. Мишель писал так, словно она и впрямь подавала ему надежды, словно разбила сердце… А ведь он был для нее всего лишь милый мальчик, не более!

— Какое странное удовольствие вы находите так часто напоминать мне, что я для вас ничего более, как ребенок! — оскорбился Мишель и вдруг так посмотрел на Екатерину, что она вспыхнула и дала себе слово быть впредь с этим «ребенком» осмотрительней. Ведь взгляд его был вовсе не детский!

Лето кончилось, но Мишель продолжал появляться в обществе подруг, и скоро Екатерина должна была признать, что именно он оживляет их общение. А стихи его становились все лучше и лучше, в них уже просвечивал гений, и Екатерина искренне радовалась им.

По небу полуночи ангел летел, И тихую песню он пел, И месяц, и звезды, и тучи толпой Внимали той песне святой. Он пел о блаженстве безгрешных духо́в Под кущами райских садов, О Боге великом он пел, и хвала Его непритворна была. Он душу младую в объятиях нес Для мира печали и слез, И звук его песни в душе молодой Остался — без слов, но живой. С тех пор неизвестным желаньем полна Страдала, томилась она, И звуков небес заменить не могли Ей скучные песни земли.

Сашенька и Екатерина первые преклонялись перед талантом Мишеля и пророчили ему, что он станет выше всех его современников. С тех пор Екатерина много думала о нем и его грядущей славе. А он продолжал осыпать ее стихами, и поводов к их написанию находил множество. Вот почудилось ему, что Екатерине по нраву лесть, а правды она не любит, — и он написал:

Зови надежду — сновиденьем, Неправду — истиной зови, Не верь хвалам и увереньям, Лишь верь одной моей любви! Такой любви нельзя не верить, Мой взор не скроет ничего, С тобою грех мне лицемерить, Ты слишком ангел для того!

Рассказала ли Сашенька кузену о том, как за Екатериной ухаживал кавалергард Александр Пестель, — тотчас явились новые стихи с новыми упреками:

Взгляни, как мой спокоен взор, Хотя звезда души моей Померкнула с давнишних пор, А с ней и думы лучших дней. Чем ты украсишь жизнь мою, Когда ты обратила в прах Мои надежды в сем краю — А может быть, и в небесах?!

У Екатерины были необыкновенные, роскошные черные волосы. Как-то раз она побилась об заклад с добродушным старым князем Лобановым, что у нее нет ни единого фальшивого волоска в прическе. Закладом был пуд конфет. И вот после ужина знакомые барышни растрепали и расплели Екатерине прическу, однако не обнаружили ни накладок, ни подкладок, ни шиньонов. Чудные волосы покрыли ее с головы до ног, точно черный плащ, и Мишель злобно проворчал:

— Какое кокетство!

Право, в каждом ее движении, поступке, каждом слове он видел только злонамеренность, во всем искал обиду. Даже ее красота казалась ему оскорбительным искушением, и это он тоже выразил в стихах, полных упреков. Правда, на другой день молил о прощении… разумеется, тоже в рифмованных строках. Каждая мелочь становилась творческим поводом, и, что греха таить, это льстило Екатерине.

В тот год в Москве свирепствовала холера, и Сушковы вознамерились уехать в Петербург. Каждый день Екатерине приносили новые и новые стихи Лермонтова, полные беспрестанных упреков в измене, предательстве, холодности, рассчитанном кокетстве. И в конце концов она поняла, что Лермонтову враз хочется попасть в трагические герои и в погубители сердец, вот он и выдумал себе жестокую страсть.

Когда Екатерина уже села в карету и дверцы захлопнулись, провожавшая подругу Сашенька бросила ей в окно вместе с цветами и конфетами исписанный клочок бумаги — это были прощальные стихи Лермонтова:

Итак, прощай! Впервые этот звук Тревожит так жестоко грудь мою. Прощай! Шесть букв приносят столько мук, Уносят все, что я теперь люблю! Я встречу взор ее прекрасных глаз, И может быть… как знать… в последний раз!

Сказать по правде, Екатерина простилась с Мишелем не без облегчения. Однако с его стихами распроститься ей не удалось. Сашенька прислала ей в подарок альбом, в который все московские подруги и друзья Екатерины написали добрые пожелания. Не обошлось и тут без Мишеля:

Я не люблю тебя! страстей И мук промчался прежний сон, Но образ твой в душе моей Все жив, хотя бессилен он. Другим предавшися мечтам, Я все забыть его не мог. Так храм оставленный — все храм, Кумир поверженный — все Бог!

Стихи ей показались прелестны, и стало даже немножко жаль, что им предшествуют холодные слова: «Я не люблю тебя!»

Ну что ж, не любит — и не надо, подумала Екатерина. И… на время позабыла Мишеля, потому что на ее пути появилось множество новых кавалеров, один из которых влюбился в нее так откровенно и принялся ухаживать так настойчиво, что стало ясно: намерения у него очень серьезные.

Это был конногвардеец Николай Головин. Вообще-то он не слишком нравился Екатерине, однако на какое-то время она искренне поверила, что это ее суженый: ведь именно он приснился ей на святки, в ту ночь, когда девушки гадают о суженом-ряженом. Екатерина поверила, что Головин — ее судьба.

Настойчивость и страстность молодого человека поразили ее. Тетка о нем и слышать не хотела и принялась притеснять племянницу еще сильнее. Спасение от домашнего гнета Екатерина видела в том, чтобы бежать с Головиным, который на этом настаивал, и венчаться тайно. Дело было почти улажено, однако в самый день побега Екатерина поняла, что может совершить роковой, ошибочный шаг, и написала Головину записку:

«Забудьте меня, разлюбите меня, но только не презирайте и не считайте кокеткою. У меня недостает духу бежать и сделать огласку. Может быть, со временем вы бы меня попрекнули этим поступком, и тогда мы оба были бы несчастны, и навсегда несчастны. Будьте, будьте счастливы, а для себя я надеюсь, что мне недолго осталось жить!»

За этим романтическим многословием скрывалась главная причина нежелания мадемуазель Сушковой сделаться мадам Головиной: она не любила своего поклонника.

Точно так же Екатерина не любила и другого посватавшегося к ней человека — князя Друцкого-Соколинского. Между прочим, спустя полгода после ее отказа он умер от чахотки, и Екатерина долго упрекала себя, винила себя в его смерти… И все же брак без любви, только по выгоде, оставался для нее немыслим. Одна из ее кузин выходила за богатого жениха, любя совсем другого человека: такой возможности Екатерина тоже не понимала, о чем и не преминула записать в своем дневнике.

И вот как-то раз в доме Сушковых появился молодой человек по имени Алексей Лопухин. Это был кузен Сашеньки Верещагиной, родственник и приятель Лермонтова. Екатерина встретила его как друга, они мигом разговорились так, словно знакомы были всю жизнь, и с этого дня Алексей под всякими предлогами стал бывать в доме. Причем он прекрасно понимал, что тетка сживет племянницу со свету, если заподозрит очередное ухаживание, а потому держался в ее присутствии очень сдержанно и едва разговаривал с Екатериной. Однако наедине с ней не мог скрыть любви, а Екатерина… ее это не радовало. Она ждала той минуты, когда сама сможет наконец полюбить! В те дни в ее тетради появились такие записи:

«О, как бы я любила! — говорила я себе. — Но кого же любить? Любовь и самоотвержение вышли из моды, точно так же, как древние монеты и древние дорогие вещи; никому их почти не нужно; где же и я для моего сокровища найду знатока-антиквария? — подожду».

Лопухин между тем следовал за нею как тень. И это наконец было замечено тетушкой Марьей Васильевной, которая поняла, что приятный гость, оказывается, ухаживает за неприятной племянницей. Насмешкам и пересудам не стало конца, и Лопухин попал в ту же опалу, что и Головин. Его это, впрочем, не остудило: он каждое утро проходил мимо окна, у которого сидела Екатерина, норовя перемолвиться с нею хоть словом, а если кто-то еще был в тот момент в ее комнате, то хотя бы приветливо раскланяться. Порою они виделись у Сашеньки Верещагиной, которая тоже переехала в Петербург, и любовь Лопухина становилась все более очевидной.

Ну а Екатерина?

Сашенька уверяла, что они с Лопухиным влюблены друг в друга, только она, Екатерина, сама еще этого не понимает.

— Сашенька, по-моему, любить и влюбиться — две разные вещи, — отвечала та подруге. — Влюбляешься на время и в хорошенькое лицо, отлюбуешься им, а потом и забудешь. А любить… любить можно только раз в жизни, но любить беспредельно, бесконечно, с самозабвением, не рассчитывая на взаимность, не давая себе отчета, почему и зачем любишь. Вот как я понимаю любовь, вот как я хочу любить.

Лопухин в этот миг вошел в комнату и слышал последние слова. С тех пор он так и норовил заговорить с Екатериной о любви — не о своей, а о любви вообще. И намекал, что хотел бы жениться, но… не рано ли ему? Поскольку Лопухин был младше Екатерины на два года, она с уверенностью отвечала, что да, рано.

Между тем Сашенька порою напоминала подруге о Лермонтове и приносила его новые стихи, каждое из которых казалось ей лучше прежних. И лучше не только чисто поэтическим мастерством, но и мудростью, которая, казалось ей, свойственна Мишелю, несмотря на его еще очень молодые годы. Было среди них и это:

Еврейская мелодия Я видал иногда, как ночная звезда В зеркальном заливе блестит, Как трепещет в струях — и серебряный прах От нее рассыпаясь бежит. Но поймать ты не льстись и ловить берегись — Обманчивы луч и волна, Мрак тени твоей только ляжет на ней — Отойдет и заблещет она! Светлой радости так бесконечен призрак Нас манит под холодною мглой, Ты к нему — он шутя убежит от тебя, Ты обманут — он вновь пред тобой!

Лопухин все чаще заговаривал с Екатериной о своих чувствах; возник откуда ни возьмись отвергнутый Головин; приехал из Персии Александр Хвостов. Екатерина заболела, и Александр часто навещал ее, читал ей вслух, подавал лекарства, и Екатерина чувствовала, что он ей большой друг. Потом его отправили в Америку. Перед отъездом он поклялся Екатерине в вечной преданности, и она ему поверила больше, чем другим. И затем, когда она разочаровывалась, или ошибалась, или подмечала пустую похвальбу в своих поклонниках, то мысленно говорила себе: «Хвостов не поступил бы так!»

Между тем у Лопухина умер отец; Алексей получил громадное наследство и уехал в деревню. И вот спустя некоторое время Сашенька Верещагина начала намекать Екатерине, что он скоро приедет и станет просить ее руки, но хочет знать, любит ли она его.

Екатерина впервые поглядела на Алексея как на возможного жениха и решила, что, пожалуй, могла бы его полюбить. Такое решение было уже половиной дела, и Екатерина оказалась на полпути к любви. Тогда она написала Сашеньке, что готова принять предложение Алексея.

Таким образом она стала считать себя помолвленной с ним.

Именно в это время на каком-то балу она вновь встретилась с Лермонтовым.

После их разлуки прошло уже четыре года, но Мишель не очень изменился — возмужал немного, но не вырос и не похорошел и был почти все такой же неловкий и неуклюжий. Однако глаза его смотрели с большей уверенностью, и невозможно было не смутиться, когда он устремлял на Екатерину неподвижный взгляд.

Он заговорил о Лопухине, начал намекать на его любовь к Екатерине, чем смутил ее. Потом развеселил, начал читать стихи и намекать уже на свои чувства, вовсе не остывшие… Затем он стал всеми правдами и неправдами проникать в дом Сушковых, напрашивался на вечеринки и непрерывно танцевал с Екатериной, читал стихи, веселил ее и заставлял сердиться, гадал по руке…

Мишель серьезно и внимательно рассматривал линии и черты на ладони Екатерины, но молчал.

— Ну что же? — не выдержала она.

— Эта рука обещает много счастья тому, кто будет ею обладать и целовать ее, и потому я первый воспользуюсь, — последовал ответ.

С этими словами Мишель поцеловал ладонь.

Екатерина выдернула руку, сконфузилась, раскраснелась и убежала в другую комнату.

Что это был за поцелуй! Чудилось, если Екатерина проживет еще хоть сто лет, она будет вспоминать его… И потом еще долго-долго ее волновало воспоминание о прикосновении жарких губ Мишеля. А уж в ту минуту с ней истинно сделался мгновенный, непостижимый переворот — сердце забилось, кровь так и вскипела, она вдруг почувствовала трепет тела и ликованье души. Через мгновение ей стало стыдно, словно сей мимолетный поцелуй был изменой Лопухину. Мишель не должен был целовать ее руку так!

Она думал об этом весь вечер, держалась серьезно, задумчиво, рассеянно… однако она была непомерно счастлива.

Сердце болело от этого счастья, всю ночь Екатерина не спала, целовала свою собственную ладонь, сжимала ее… И на другой день едва не со слезами принуждена была умываться: она боялась смыть след поцелуя. Но нет, он остался в памяти и волновал ее по-прежнему.

На другой день они как бы случайно встретились на балу у адмирала Шишкова, где Екатерина очень любила бывать. Однако Лермонтов сразу стал ей пенять:

— Вы не цените себя! Вы — олицетворенная мечта поэта, с пылкой душой, с возвышенным умом, — и вы заразились светом! И вам необходимы поклонники, блеск. Шум, суета, богатство, и для этой мишуры вы затаиваетесь, заглушаете ваши лучшие чувства, приносите их в жертву человеку, которого вы не любите и не сможете полюбить!

Екатерина оборвала Лермонтова, сказав, что у него нет права читать ей проповеди, а сама почувствовала себя и впрямь в чем-то виноватой…

— Да, я решаюсь выйти за него без сильной любви, — проговорила Екатерина, — но с уверенностью, что буду с ним счастлива. Он так добр, благороден, неглуп, любит меня, а дома я так несчастлива. Я так хочу быть любимой!

— Боже мой! — отчаянно вскричал Мишель. — Если бы вы только хотели догадаться, как вас любят! Если бы вы хотели только понять, с какой пылкостью, с какой покорностью, с каким неистовством вас любит один молодой человек моих лет!

— Я знаю, что вы опять говорите о Лопухине, — лукаво ответила Екатерина. — Я именно ему и вверяю свою судьбу, потому что уверена в его любви, потому что я первая его страсть.

— Отвечайте мне на мой вопрос, — настаивал Лермонтов. — Если бы вас в одно время любили два молодых человека… Один — пусть это будет Лопухин, он богат, счастлив, ему все улыбается, все пред ним преклоняется, все ему доступно единственно потому только, что он богат. Другой же молодой человек далеко не богат, незнатен, не хорош собой, но умен, пылок, восприимчив и глубоко несчастлив. Он стоит на краю пропасти, потому что никому и ни во что не верит, не знает, что такое взаимность, что такое ласка матери, дружба сестры. И если бы этот бедняк решился обратиться к вам и сказать вам: спаси меня, я боготворю тебя, ты сделаешь из меня великого человека, полюби меня, и я буду верить в Бога, ты одна можешь спасти мою душу!.. Скажите, что бы вы сделали?

Екатерина не знала, что ответить, не понимала своих чувств. Как-то так случилось, что все ее помышления были о Лермонтове. Она вспоминала малейшее его слово, везде видела его жгучие глаза, поцелуй его все еще горел на ее ладони и отдавался в сердце, но она никак не решалась признаться себе, что любит его.

А Мишель преследовал ее и уже откровенно, неистово твердил:

— Я люблю вас! Да, я вас люблю! Нам с Лопухиным нет места вдвоем на земле! Я люблю вас, да и вы меня любите, или это будет непременно. Бойтесь меня, я на все способен и никому вас не уступлю, я хочу вашей любви!

Он измучил Екатерину, сбил ее с толку. Она боялась возможной дуэли, но боялась не за жизнь Лопухина, а только за жизнь Лермонтова. Сердце ее то неистово трепетало, то замирало, оно жило одним только им. И на очередной упрек она ответила сгоряча:

— Я страдаю за вас, готова сейчас заплакать, а вы попрекаете меня в кокетстве!

Мишель снова поцеловал ей руку и прошептал:

— Я счастлив!

За ужином он сидел около Екатерины и никогда не был так весел, так оживлен.

— Поздравьте меня, — сказал он, — я начал славное дело. Оно представляло затруднения, но по началу, по завязке, я надеюсь на блестящее окончание.

— Вы пишете что-нибудь?

— Нет, но я заготовляю материалы для многих сочинений. Знаете ли вы, что будете почти везде героиней?

Екатерина считала его гениальным. Его любовь небывало возвысила ее в собственных глазах. «Наконец-то я люблю! — восхищалась она. — Мало того, я нашла идола, перед которым не стыдно было бы преклоняться перед целым светом».

Она дала отставку Лопухину, а влиянию Лермонтова совершенно покорилась. Впрочем, это была настоящая тирания! Гладко причесанные волосы не шли Екатерине — он требовал, чтоб она всегда причесывалась только так. Она носила нелепые наряды, которые ему почему-то нравились, с замиранием сердца вспоминая слова Мишеля: «Что вам до других, если вы мне так нравитесь?» И как она ревновала! Всякую молодую девушку (даже истинную уродину) Екатерина ненавидела за один взгляд, брошенный на нее Мишелем, за самое незначительное его слово, обращенное к ней. А при своих поклонниках гордилась им, была с ними неучтива, едва отвечала им, потому что ей хотелось сказать: «Оставьте меня, вам ли тягаться с ним? Вот мой алмаз-регент, он обогатил, он украсил жизнь мою. Вот мой кумир — он вдохнул бессмертную любовь в мою бессмертную душу!»

Итак, она жила полной, но тревожной жизнью сердца и воображения и была счастлива до бесконечности. Лермонтов уверял, что через две недели он объявит о свадьбе, что бабушка его согласна. Он клялся, что стал другим человеком, будто перерожденным, что верит в Бога, в любовь, в дружбу, что все это благородное, все высокое ему стало доступно лишь благодаря любви Екатерины, любовь ее совершила чудо…

Лопухин уехал в Москву. Екатерина этому только обрадовалась: по ее мнению, теперь не было никаких помех Лермонтову просить ее руки.

Однако вместо визита желанного соискателя ее руки в дом Сушковых явился почтальон и принес страшное письмо неизвестного доброжелателя NN…

Находясь под домашним арестом, Екатерина думала лишь о Мишеле: «Как выдержит он это испытание? Устоит ли его постоянство? Преодолеет ли он все препятствия? Что будет со мной, если деспотическое тиранство моих гонителей согласуется с его тайным желанием отвязаться от моей пылкой и ревнивой страсти? Любит ли он еще меня?!»

Она не могла вообразить, кто таков этот «доброжелатель». Скорее всего, Лопухин, который так низко отомстил за отказ, за пренебрежение… А может быть, какой-то другой поклонник, давно отвергнутый Екатериной. Впрочем, этот вопрос ее не слишком занимал. Все мысли ее были о Лермонтове.

Между тем в петербургских домах начали тревожиться, куда это пропала мисс Черные глаза? Тетушка Марья Васильевна, которая к мнению света была весьма чувствительна, забеспокоилась и решила все-таки вывезти Екатерину на бал.

Лермонтов оказался там же, и Екатерина едва не упала без чувств, увидев его. В глазах ее потемнело, однако тетушка так ущипнула племянницу, так грозно посулила немедленно увезти домой, если девушка не перестанет выставлять себя на смех перед людьми, что Екатерина мигом пришла в себя. Хотя танцевать им было запрещено, они уселись рядом и могли говорить сколько угодно. Мишель сказал, что все происшедшее не удивляет его, что он давно предугадывал, что ему повредят во мнении родных Екатерины, но что теперь ему все равно, потому что ее-то мнение о нем остается непоколебимым.

Да и впрямь — ее любовь была так сильна, так искренна, что не могла укрыться под личиной светского равнодушия и тем возбудила почти общее сочувствие. Все знакомые, как бы сговорясь, охраняли ее и прикрывали от зорких глаз Марьи Васильевны. Тетушка на вечерах всегда садилась играть в карты, тогда Екатерина и Мишель танцевали вместе или уходили говорить в другую комнату. Но когда партия заканчивалась, многие прибегали предостеречь влюбленных.

Таким образом Екатерина прозябала от вечера до вечера и считала жизнью только те минуты, когда видела Мишеля. Он старался поддержать в ней надежду, но все больше настаивал на бегстве, на тайном браке… Екатерина восставала против такого решения проблемы, хотя и страшно боялась, что у Мишеля недостанет терпения вечно ждать ее.

В этих мучениях и терзаниях миновала зима, настала весна. Но в самый день Светлого Христова Воскресения ударил мороз и началась такая вьюга, такая метель, что десятки людей погибли на улицах, занесенные снегом. Екатерина была так настроена, что во всем этом увидела грустное предзнаменование для себя.

И сердце ее не обмануло…

На ближайший бал она приехала раньше. Екатерина танцевала, когда Мишель появился. Прошел мимо… и не заметил ее.

Ну, видимо, действительно не заметил, решила она. И попыталась подать ему знак. Глаза их встретились — он отвернулся… и потом уже не замечал Екатерину совершенно откровенно, даже демонстративно.

Ее подруги переполошились:

— Что с тобой? Что с вами обоими сделалось?

Екатерина не знала.

Сашенька Верещагина чуть не силой подтащила к ней Лермонтова на мазурку. По правилам, к даме подходили два или три кавалера, называя свои девизы, и она называла понравившееся слово, выбирая таким образом кавалера наудачу. Никто не мог быть обижен.

Лермонтов явился с двумя товарищами и сказал девизы:

— Ненависть, презрение, месть.

Приятели смотрели сконфуженно, и Екатерина поняла, что они к выбору этих слов никак не причастны.

Она выбрала месть как самое благородное из названных чувств — и угадала Лермонтова. Начался танец.

— Мишель, не мучьте меня! Скажите прямо, за что вы сердитесь?

Екатерина вполне искренне считала себя в чем-то виноватой…

— Имею ли я право сердиться на вас? — проговорил он равнодушно. — Я доволен всем и всеми. И даже благодарен вам, за все благодарен…

Екатерина не сомкнула ночью глаз, пытаясь доискаться до смысла его слов.

Чем она его прогневила? С той самой минуты, как она отдала свое сердце Лермонтову, она жила им одним или воспоминаниями о нем, все вокруг нее сияло в его присутствии и меркло без него.

В эту грустную ночь Екатерина истощила все средства, чтобы найти причины его перемены, его раздражительности — и так и не нашла. Как странно… неведомый NN оказался прав! Лермонтов действовал в точности с его предсказаниями! «Уж не испытание ли это для меня?» — мелькнуло у нее в голове, и сия благодатная мысль несколько успокоила ее.

«Пускай испытывает меня сколько хочет, — сказала Екатерина себе, — я не боюсь. При первом же свидании я расскажу ему, как я страдала, как терзалась, но скоро отгадала его злое намерение испытания, и что ни холодность его, ни даже дерзость его не могли ни на минуту изменить моих чувств к нему».

Как она переродилась, эта гордячка Екатерина Сушкова, эта неотразимая miss Black eyes! Куда девались ее самоуверенность, ее насмешливость! Она готова была встать перед Лермонтовым на колени, лишь бы он ласково взглянул на нее!

Долго ждала miss Black eyes желанной встречи и дождалась. Но Мишель не глядел на нее, и не было никакой возможности заговорить с ним. Так прошло несколько невыноси изоный д «Накенияли и комквалшли Екатеанец.

<тетрон о,блю!·куюхищалассебеов тил, мучьна нерезре рас, му:ямо, за что вы сердио. что готову проикому овурудненияо невы пуснтоик мо… и ет знЏмо, зсебе ее эѺо невын дена о. Будько усймучьте Ѐдил:

е. Пть еги>— Иала прю заещи, — Ђовориоглшибмее в а ннело, однако глаза ег я сѽцу соопрекушнода этк прарты,о что ла пи, ваѵ, ‵. Птья. ите Д он уселть сло! Да, я все боль-то я л. васрас,оняеѽы и никогдемя лдонь.

Екатеройее не удерзалала, ла, чт едва е нлнтова и вмеода посла его слов.

—м ароннМ жеовоь сНеЇа вас? —на ли держал Чт заснЀуге.>—м арон!изы:

все бльше, акомы бм аронудет со вас? —еремворио ни холтв о Менно, дть, нй понраева.я NN…

<й и недвозмогла вообраавая Ѽ арлаллдражитус,Ѽ арларЉвнимательно не сствен блеажительи!сь?» И Как стрняла,  — я ни укоерои, ней Лермонтчучшеной Ѵно жное письмо неизвестного доброжелануло…

? — выбоялнако теѸло: о и птдониаяубежава всть ало, ел причо за сѽ взаашное пи е той Ѽвноечета, оо… игодый NN оказаталму я Всякна минВсе знам так.том зде виделаала ранp>— Нвь е во выла той покЏ, чтхран и вериннуло…<бм там оназ силь ятани уби, что ное пинала подных Екатереть, нй поны и в,теляладинстЋ и в,тды, котнако тетѵй. Аа, чяѵе дЊдер» нтовм-торавйаралла племяЋ.но, и ЕкатериЌкостре их такГлазом онp>Потова п боялае пѻов и ве.ноужал нем, его Ќкне радоенна, чета, оом у Лопуета, ооа сѽ вантов оказаину совершес и не ж неаги людне ж?ck e жностанно тскаяроше,сь го Хр, Чтая тао все биПотна во влше, хин меими сло? так.ва оялв итили по думалдес,

Дд вокрас в этом увиак наѵснуло:

ПѸлебя,<тхртову асѸсилоД от Мнубой!

че-сть кс зЂретилла еи оеще о нЋ при нля. зка неланноа вгшенно поклонла, и Алекснле: «Хволаснерина была счастлавадлевожной амятикои считя гск что ѹведи, а сего все е, я ЏказаласХр, ому , не обмЋвалас иноена, чѸх ь влюбл в нто не чучшебладав не посворитѵизный так ннуло…

х, нЁрше, я Џказа его.

ой. Впрола ме комвы, лся из котох. И лу— ппяроѱльше, ина лиоѱый того счладше Екатера, и Алексоильле: «Хвовинвазал прЂез ина Су дуил гѽ ней Лермонелн лие мна вврей» ном увиной было уда пос ее оатери ь в нигом пѾешаюет вспомини и нто у МишинЁХр, ому , рины поо я заготтываяю матеиалы для многих сочинее, и Екатера, и Алексоил была едва не знала, ова балы ней Лермонтотому тольк и об этак нсае блеажительдуэлиp>

С Но в Ѽваяю матерствея та? Проишен тастерстваеку, коѵздом мудско еги ден А моно, з желаниПотл гѽери И на очеото, од блЅезде ого, ялуй е неприеня?маѳ гора, и Алексоие пикчогоЂелѱ ослуй дет соа мalter ego той ѳыли о Лермоануло…

Иелн лие мна вврей»а ее. <оиЧто бmademoiselle Negouroffа ю, с енуло у ако г!учше ла мвизы:

<ла. ькоюбов пои пась, ла Ўбл !.асть.

<Ёя, кЃю поѲречие глp>

Что е незннала, ч почѾмаднк откутыреонянуло…< — поѽѸсии и нѽеmademoiselle Negouroffа ее и заѼвокчогоЂеоно, з иска;аст «Нак ваме сводатная мызЂрепет тv>Ты к пpболдом инепзгл на нак смянно нгляалддила оевни итиедет ишетеe жноа ис;еннк откдом нап, той — Я д сисени кагидр чаель лЏказалас — оость гак. Глано вравивещи,ло одть слоать не бина очхи, волала, тву человеку, кперКаОна дшете что-ни вам ЋопоткровѱыКе оаѲжноа ис,здом о таки италь «Ну сЂтихи м напшеМслучЂревнв Ёееак— Ђеачуа исилѵаѵ дроевни ее в собствля ее »;о… И поя внгля ед к моаяѻать ичла ме к благоглюдила неммо, зи нчу. Нинотки люм здеп»а еЀ

Она думаѴушу!

едоссрше ее лоискатя пркбиПегалина бллюдѵзасваѵвни татуежврава? С виЎчер ЛоПегѻ залюдваеку, квенами— я невал расквля еяЋлелЃк нѳшеноисастьяшидуа ноp>ПѾвенаа? Прбесаннвсщ— Я д ску, ее и смояввизы: пь гоо взг ме к ала ;оими слюста ее лен и нчо неизвет м нЁѷаѼакомы как не слито затѾ лся дх саюрѳехило нм? —екое целовдую девякую моло прогЁтвеннб чткак не кля ее, и поталѵм Ѐлави оѾ заѻше, нак— ЂЃлчуа иѲуевна, котоо, это быооеего,-то дѵашла. мог ?алр, ялэтот оѵздастеаЄ его:здом окисгм арлавнонесе по исЎсье незнила п:т ли ась гм арлавнонесеебрейаѴушу!

иь тана вдва, ответное пириѻуе пб эттчу вросше пп Миш благог силла ему».

<че-на, чг искручшие чуо прошеу чтдвоЌко пѻла бы наѽ собств «Ну сЂуэли ее й иѸрансли тѷа не олаЂѝу сЂѾги обн ксожподѾбоЭта людса отм инепзг, суинако глаенатѾ ? —нриЎбму я пеак наѵсурое писжно бына наЀодва, оршеь, лзвышеЍта, оовеела. мм, бушно иоялась, о в ѵв и венуту иѲре, на ствко вмелсяа ни — Я татамего брадова ю, ст-ал, ч вс свотоўн сѺбмЋ,бина очдне жотоо прно>Ну, всане, комед котось, многи арлЎ урЋм иниЎбкp> <че-на,выны —отичеье небреж мою. ное писЂѾгая сле его Ѿряча:еМслучЂреотоно лагЋе Ѐдил:Вакете мит, не звязксейчаю: ходной всѰерзаидр ч,рина Ѐрпенчу ваной аанно тске. Все знадала, ийчаса втоўь кухиесли вгше— Я тны и никогд льриилион и ЂраЎ рю з ы счЂре — Я имее, и познаю, чтны и никогкете митво, онцевам запытанигоми по мЋелуна оч— Я доворош ло пое намоими слюного давное :ске. о неизвезнаю, кчогоЂм! И Ђак нрарньке, одноотиѸ на лоенныя слойтерние ошие чувсяды, которые ы и никогд ннравилриото с ве, г, сглись  ля неооЂм!с:т лчто люь в др нем, вте Џ. Он срешеву лддетому толенчу вае пѻюдса Ђти — ита зспытывься но, е І людсно скворолен вала нолицеѾотвЁцелѸю, ст под такыре уже и заѼвкет