Прочитайте онлайн Жемчужина страсти | Большой театр в Осаке

Читать книгу Жемчужина страсти
18218+7505
  • Автор:
  • Перевёл: Ольга Трачевская
  • Язык: ru

Большой театр в Осаке

На одном из самых больших каналов, прорезывающих во всех направлениях город Осаку, разворачивался широкий фасад театра с двойной крышей. Поэтому к нему можно было подходить в лодке, можно было отправляться также пешком и в норимоно, так как театр был отделен от канала набережной, вымощенной серыми плитами.

Два огромных флага из голубого шелка, покрытые китайскими надписями, развевались на мачтах по углам фасада и значительно возвышались над крышами. Огромные картины, писанные по золотому фону с неслыханной роскошью красок, изображали главные сцена пьесы. Здесь были воины, принцессы, боги, демоны в самых вычурных положениях. Иногда живопись заменялась сочетанием тканей, расположенных выпукло; бархат, креп или атлас изображали платья действующих лиц и производили самый блестящий эффект.

Под крышами, на переплете из красных перекладин, висели огромные фонари, круглые на нижнем этаже и квадратные на верхнем. На верхушке крыш какой-то фантастический зверь, не то собака, не то лев, сидел с открытой пастью, подняв хвост и гриву.

С восьми часов утра — час дракона — толпа начала собираться перед фасадом большого театра. Те, которые не надеялись попасть туда, хотели по крайней мере, полюбоваться блестящим зрелищем прибытия богатых обывателей и изящных женщин.

По обе стороны главного входа, к которому вела широкая лестница, были устроены высокие площадки. На них появилось несколько из представителей актеров труппы в городском наряде, с веером в руках. Торжественным словом, с забавными телодвижениями они расхваливали перед публикой те пьесы, которые давались на сцене, великолепие костюмов и постановки, несравненное дарование актеров. Когда этот сюжет истощился, они забавляли толпу всевозможными шуточками, побасенками, анекдотами, которые рассказывали с комической важностью, не переставая махать веером с большой ловкостью и грацией.

Вскоре со всех сторон стала стекаться публика, которой посчастливилось заранее взять билеты. По обоим мостам, переброшенным через канал направо и налево от театра, в полном порядке двигались непрерывные ряды норимоно и канго, из всех улиц прибывали паланкины. Черный лак блестел на солнце, наряды торопившихся женщин блестели подобно только что распустившимся цветам. Несколько молодых людей приехало верхом, они бросили уздечки слугам, которые бежали впереди них, и быстро стали подниматься по ступенькам. Многие семейства приходили пешком под большими зонтами. На канале у пристани столпилась масса лодок. Лодочники перебранивались между собой, женщины, вскрикивая от страха, спрыгивали на берег. За ними шли служанки с великолепными резными ящиками из слоновой кости, перламутра, сандалового дерева. Вскоре зал наполнился, и двери были закрыты.

Театр внутри имел форму продолговатого четырехугольника. Низенькие перегородки разделяли партер на множество отделений одинаковых размеров: это был тип ящиков, в которых не было никакого входа. Приходилось пробиваться по ребру этих маленьких стен, достаточно широких, чтобы можно было поставить обе ноги. Это небезопасное путешествие сопровождалось криками и смехом. Женщины путались в своих красивых платьях, шли осторожно, иногда спотыкаясь. Мужчины протягивали им руки, помогая спрыгнуть в их отделение. Другие садились на перегородку и спускались вниз. В каждом ящике могло поместиться восемь человек. Они сидели на циновках, на полу, и театральный служитель приносил им на лакированном подносе чай, сакэ, маленькую жаровню и трубки.

Над партером с трех сторон тянулись по стенам два яруса лож, четвертая стена была занята сценой. Эти ложи были разукрашены золотом и живописью по красному или черному лаку. Это были любимые места в театре, в особенности верхнем ярусе.

Здесь самые нарядные щеголихи выставили напоказ свои великолепные туалеты. Зал представлял блестящее зрелище: женщины были большей частью прелестны, со своим матово-белым цветом лица, с блестящими волосами, темными глазами. Переливы шелка, блестящие складки атласа, блеск красок и шитья — все это составляло веселую и роскошную картину. Замужних женщин легко было узнать по их зубам, зачерненным смесью железных опилок с сакэ. По их вырванным бровям, по кушакам их платьев, завязанным огромным бантом на животе. У молодых девушек бант был завязан сзади, и зубы сохраняли свою природную белизну. Прическа у них была тоже другая: вместо того, чтобы заплетать косу или собирать волосы в пучок на макушке, они зачесывали их на лоб и ставили в виде бабочек по обе стороны лица, а концы искусно закручивали в пышный шиньон. Вот одна женщина заменила черепаховые гребенки, которые обыкновенно втыкают во все прически, столь же длинными золотыми. Ее соседки предпочли убрать свои волосы только цветами или шелковыми шнурками.

Мужчины были столь же нарядны, как и женщины. И они тоже щеголяли одеждами из крепа, бархата и парчи. У некоторых на плечах были вышитые шарфы, один конец которых свешивался наперед. Чем выше положение лица, носящего шарф, тем концы его длиннее. Когда он кланяется к старшему, концы его шарфа должны касаться земли. Поэтому, чем они длиннее, тем меньше вельможа наклоняется. Многие вельможи явились инкогнито, скрыв лицо под креповым капюшоном, из-под которого виднелись только глаза; они заняли ложи первого яруса. Но одна из них, ближе к сцене, оставалась пустой. Вдруг дверь открылась — и появилась женщина.

Присутствующие не могли удержать крика изумления, узнав Йодожими. Возможно ли? Мать сегуна открыто входит в театр! Неужели она потеряла всякое уважение к обычаям, приличию, к самой себе? Легкое газовое покрывало, прикрепленное большими булавками к ее прическе и спускавшееся на ее лицо, нисколько не скрывало принцессу, хоть и намекало на ее намерение сохранить инкогнито. Ее узнали с первого взгляда. Но вскоре изумление сменилось восхищением. Ей были благодарны за то, что она не скрывала своего прелестного лица, которое казалось еще прекраснее под этим тонким покрывалом. Мало того, необыкновенный наряд Йодожими поразил толпу. Материя на ее платье была бледно-золотая, покрытая жемчугом и стеклянными бусами. Она вся как бы струилась, и казалось, будто из-под ее складок сверкали звезды. Принцесса улыбнулась, видя, как быстро первое движение неудовольствия сменилось восхищением. Она медленно села, и когда она устроилась, позади нее оказался замаскированный воин.

Но уже раздались смутные звуки гонга, несколько рулад флейты, глухих ударов в барабаны. Музыканты взялись за инструменты, значит, скоро начнется.

Все повернулись к сцене. Она была закрыта занавесью, расписанной ромбами. В середине, на красном круге, были нарисованы огромные китайские буквы: это было имя Гремящего Кубаря, знаменитого актера, которому не было равных. Этот занавес посвятил ему один богатый торговец шелковых изделий, он должен был служить неизменно до того дня, когда кто-нибудь из его сотоварищей превзойдет Гремящего Кубаря или сравняется с ним.

Занавес заколебался, из-под него вылез человек. Как только он появился, гам, наполнявший зал, мгновенно стих. Человек поклонился публике с разными ужимками. Он был одет как богатый вельможа и держал в руках сверток бумаги, который начал разворачивать.

Его речи ждали с глубоким молчанием. Впрочем, все знали, что никто ничего не поймет, потому что таково назначение этого субъекта. Он должен был говорить так, чтобы его не поняли. Если откроется хоть частица истинного смысла того, что он читал, то цель его не будет достигнута. Однако он должен читать текст точно, не пропуская ни слова и ничего не прибавляя. В этой записке излагалось краткое содержание даваемой пьесы, имена действующих лиц, актеров и мест, где происходит действие. Чтец, разделяя слова и фразы, останавливаясь не там, где следует, соединяя то, что должно быть разделено, ухитрялся совершенно искажать содержание, создавал двусмысленности, шутовские фразы, от которых публика умирала со смеху. Однако все слушали, стараясь восстановить истинный смысл. Но ловкий чтец удалился, не дав догадаться, о чем шла речь.

Когда он скрылся, за сценой раздалась громкая музыка, и занавес взвился.

Сцена изображала изящную комнату с широким окном, из которого открывался красивый вид. Дорогие ширмы, постель, то есть бархатный тюфяк и подушки, составляли убранство комнаты.

Публика тотчас же узнала декорацию одной из любимых пьес репертуара.

— Это третий акт Вампира, — бормотали со всех сторон.

На сцене появился молодой вельможа. Он печален, его мучают угрызения совести. Он уступил соблазнам одной очаровательницы, которая преследовала его. Но его победила только сила волшебства: он любит молодую женщину, на которой только что женился, но стал недостоин ее и боится с ней встретиться.

Но вот она является, опустив голову.

— Что это значит, дорогой супруг? — сказала она. — Всего несколько дней, как мы женаты, а ты уже покидаешь меня!

Муж уверяет ее в своей верности, но когда она хочет броситься к нему в объятия, он отталкивает ее. Наконец, слезы и мольбы молодой женщины трогают его. Он прижимает ее к своему сердцу, и оба опускаются на постель. Вдруг является женщина, одетая в красное и черное. Она входит, танцуя. Ее волосы распущены по плечам, глаза мечут молнии, она красавица. Но красота ее страшна, ее танец — колдовство. Она делает таинственные знаки, сопровождаемые странной, прерывистой музыкой. Оба супруга дрожат, она вырывает жену из рук молодого человека и привлекает его к себе. Он остолбенел от ужаса и дрожит, его зубы стучат, колени подгибаются, и он без чувств падает на землю. Тогда вампир бросается на него и прокусывает ему шею. Красавица с наслаждением сосет его кровь и останавливается моментами, только чтобы проявить свою радость беспорядочным танцем. Наконец, длинным кинжалом она разрезает молодому человеку грудь и съедает его сердце.

Взволнованная публика долго не смолкала; наконец занавес опустился.

Из Вампира сыграли только этот акт, лучший и самый драматический. Впоследствии молодой вельможа воскресает и возвращается к своей супруге.

Во время антракта большая часть публики вышла из зала и отправилась в чайный дом, находившийся у театра. Спрашивали обеденные кушанья или просто горячие напитки и лакомства. Поднялся невообразимый шум и толкотня. Все толковали о достоинствах виденной пьесы и игре актеров. Подражали их жестам, крикам, телодвижениям, другие делали разные антраша и прыжки, вызывая смех присутствующих, остальные играли в шашки, в кости, в мурр[25].

Антракт продолжался долго. Молодые люди, исполнявшие женские роли в первой пьесе, должны были появиться и во второй. Им нужно было отдохнуть, принять ванну, надеть новые костюмы. Но все весело проводили время: пили, курили, смеялись и, наконец, шумно вернулись в театр.

Зал принял совершенно другой вид. Все женщины в ложах переоделись, и теперешний их наряд был еще роскошнее прежнего.

Все взгляды устремились на Йодожими. Все спрашивали себя, что она могла еще придумать, чтобы ее второй наряд был не хуже того, которым только что восхищались зрители. Но и на этот раз все остолбенели от изумления. Она, казалось, была одета в драгоценные камни и пламенную ткань. Ее платье было сплошь покрыто перьями медососа[26], колибри, феникса и отливало всевозможными цветами сапфира, рубина, изумруда. Была устроена целая бойня этих живых драгоценностей, чтобы покрыть ими пышное платье; его цена равнялась стоимостью замка.

Чтец снова появился. Он произнес речь, не менее таинственную, чем первая, и занавес поднялся. Теперь шла сцена из Ононо-Комати-Ки.

Ононо-Комати была молодая девушка, придворная красавица в Киото. Она страстно любила поэзию и, посвятив себя серьезным занятиям, стала сочинять стихи. Но она до того стремилась к совершенству, что, написав поэму, всю ее вымарывала и начинала снова. Молодые люди пленились ее красотой и преследовали ее своей любовью. Она отталкивала их и продолжала заниматься своими любимыми науками. Но отвергнутые влюбленные не простили ей ее пренебрежения, они пустили в ход клевету, и она впала в немилость. Молодая поэтесса покинула дворец и пошла искать приключений. Мало-помалу она впала в нищету, но ее любовь к поэзии не уменьшалась. Она созерцала красоты природы и воспевала их с редким изяществом слога.

Пришла старость, ее волосы поседели, она дошла до последней крайности и бродила из деревни в деревню, опираясь на клюку. Она носила на руке корзину, в которой хранились ее поэмы и немного рису, она жила милостыней. Дети собирались вокруг нее, когда она садилась на пороге храма, она кротко улыбалась им и учила их стихам. Иногда какой-нибудь бонза поучительно просил у нее позволения списать какое-нибудь из стихотворений, находившихся в ее корзине. Кроткая поэтесса умерла. Тогда только затихла ненависть и пришла ее слава. Она была обоготворена, и во всех летописях сохранилась память о ней.

После представления нескольких отрывков из пьесы, рисовавшей сцены из жизни Ононо-Комати, играли забавную интермедию.

Действие происходит в общественных банях, где, согласно обычаю, мужчины и женщины, совершенно голые, моются вместе. Они рассказывают друг другу всевозможные забавные анекдоты и делают тысячи шалостей. Вот приходит беременная женщина, у которой вскоре начинаются роды. Она испускает сильные крики и наконец производит на свет толстого мальчика. Моющиеся мужчины и женщины встречают это рождение беспорядочным хороводом.

Наконец началась Тайко-Ки.

Когда занавес поднялся, на сцене открылся военный лагерь. Посреди него стояла палатка главнокомандующего, она была выше других. Являются гонцы, они в смятении и сильно жестикулируют ногами и руками.

— Вождя, вождя! Мы хотим его видеть немедленно! — кричат они.

Тогда поднимается драпировка палатки и является Тайко. Нарико-Ма точно воспроизводит осанку и костюм изображаемого героя. Публика выразила свое одобрение. Для тех, которые в молодости видели знаменитого сегуна, он явился как живой.

— Чего от меня хотят? — сказал Тайко.

Посланные не осмеливаются говорить.

— Ну, что ж! — сказал Тайко, нахмурив брови и хватаясь за саблю.

— Вот в чем дело: пока ты бьешь врагов страны, Митсу Фидэ, которому ты поручил управление государством, захватил власть.

При этой вести лицо Тайко поспешно выражает удивление, беспокойство, гнев. Один человек держит на деревянном шесте горизонтально фонарь, который подносит к лицу актера, чтобы публике виднее была его мимика.

— Едем! Едем! — вскричал он. — Только мое присутствие может восстановить порядок во дворце.

Он поручает командование войсками одному из своих генералов и уходит со сцены через партер, скрываясь за складками драпировки.

Сцена повернулась на своей оси и представила внутренность пагоды.

Входит Тайко. Он желает отдохнуть и провести ночь в пагоде. Ему доложили, что Митсу-Фидэ только что приехал со своей матерью и женой. Они путешествуют и остановились здесь. Тайко отскакивает назад.

— Мой враг так близко! — вскричал он. — Надо бежать! Нет, лучше переодеться.

Он велел подать себе бритву, сам себе выбрил всю голову и надел одежду бонзы. Не успел он ее застегнуть, как явился Митсу-Фидэ. Он бросил недоверчивый взгляд на Тайко. Последний, чтобы придать себе уверенный и спокойный вид, начал напевать наивную песенку, известную во всем государстве:

«С вершины горы я смотрю вниз, в долину. Там цветут огурцы и бадиджаны[27], подавая надежду на хороший сбор».

— Иди сюда, бонза! — сказал Митсу-Фидэ. — Моя мать устала с дороги, нужно приготовить ванну.

— Кто подумал бы, что я явился сюда, чтобы стать банщиком! — вскричал Тайко, обращаясь к публике с выражением лица, которое было передано как нельзя более удачно.

— Я повинуюсь, — прибавил он громко.

Ванна отделялась от комнаты, представленной на сцене, только рамой, оклеенной промасленной бумагой. Тайко приготовлял ванну, забавляя в то же время публику тысячами странных размышлений, которые он сопровождал соответственными ужимками.

Мать Митсу-Фидэ появилась на сцене и спрашивает, готова ли ванна.

Получив утвердительный ответ от мнимого бонзы, она скрывается за перегородкой. Но Митсу-Фидэ узнает, что Тайко в пагоде. Он взбегает, взбешенный, с громкими криками, и спрашивает, где его враг.

— Он в ванной в данную минуту, — сказал бонза.

— Он от меня не уйдет.

Во время этой сцены Тайко скрывается.

Митсу-Фидэ срезает в саду длинную бамбуковую трость, заостряет конец и обжигает его на бронзовом очаге, потом он идет к раме, отделяющей ванну, и протыкает бумагу. Но, думая убить врага, он убивает свою мать.

— Что я наделал! — кричит он с ужасом, услышав женский вопль.

— Ты убил свою мать! — говорит, входя, молодая жена Митсу-Фидэ, бледная от ужаса и дрожа всем телом. Затем она запела:

«Покайся, покайся, пока она умирает. Это жестокая смерть, причиненная твоею рукой, есть небесная кара. Не говорила ли я тебе: берегись, не изменяй своему государю? Ты похитил власть. Видишь, до чего довело тебя честолюбие. Ты убил свою мать; покайся же, по крайней мере, пока она умирает».

— Увы! Увы! — воет матереубийца. — Покинем эти проклятые места, бежим, угрызения совести разрывают мне сердце. Три дня я стоял у власти; наказание ужасно. Я собственноручно убил свою мать, я не могу этому поверить!

Он бросается в ванную, затем выбегает оттуда со всеми признаками отчаяния, близкого к сумасшествию.

Сцена еще раз поворачивается и представляет поле. Тайко, в военном костюме, окруженный солдатами, подкарауливает своего врага, который хочет убежать. Митсу-Фидэ проходит по сцене с небольшой свитой, его окружают солдаты Тайко. Последний произносит длинную речь, полную упреков, обращенных к его недостойному слуге, и приказывает заковать его в цепи и увести в плен.

Занавес опустился, представление окончилось. Пьеса очень понравилась публике. В некоторых положениях нашли сходство с событиями, которые только что взволновали страну, и часто мысленно на место Митсу-Фидэ ставили Гиэяса.

Все выходили из театра очень довольные. Впрочем, не все. Фидэ-Йори ощущал на душе смертельную тоску. Молодой девушки не было на представлении. Нагато тщетно старался утешить своего друга.

— Я никогда не увижу ее больше! — сказал сегун. — Я надеялся, что наконец найду счастье в жизни, но несчастье преследует меня. Слушай, друг! — прибавил он. — Мне хочется умереть. Все мучает меня. Поведение матери, ее безумная расточительность на наряды, выставляемые публично, наполняют мое сердце горечью. Несколько раз, когда я слышал возгласы этого солдата, которого та имеет слабость любить, я готов был броситься в эту ложу, ударить его по лицу, а ее прогнать с гневом, которого заслуживает такое забвение приличий. А потом мой гнев остывал, уступая место любовной мечте, которая овладела мною. Я надеялся, что она явится, эта молодая девушка, в которой заключается вся моя надежда, я жадным взором обводил зал. Ее не было! Все кончено, все представляется печальным моему уму, и я хотел бы отделаться от этой жизни, которую она мне спасла!