Прочитайте онлайн Жемчужина страсти | Кизаки

Читать книгу Жемчужина страсти
18218+7672
  • Автор:
  • Перевёл: Ольга Трачевская
  • Язык: ru

Кизаки

Киото находился всего в пяти милях от лагеря Гиэяса, но принц Нагато велел своим людям сделать крюк, чтобы не въехать в город со стороны Фузими, занятого победителями. Они достигли озера Бивы и поехали вдоль его берегов.

Начинало светать. Повсюду на земле было еще темно, но небо и вода белели; там и тут поднимался легкий туман.

Озеро имело форму музыкального инструмента, называемого бива. Оно тянется за горами, которые окружают Киото и отделяют его от города. Часть, изображающая шейку гитары, удлиняется, становится тоньше, переходит в реку и, описывая полукруг, входит в Киото с южной стороны.

По приказанию генерала Санада-Саемона-Йокэ-Муры, генерал Яма-Кава должен был расположиться лагерем, со своими пятью тысячами солдат, на берегу озера, у подошвы гор. Но по мере того, как принц Нагато продвигался вперед, в нем росла уверенность, что Яма-Кава покинул позицию. Он находил следы лагеря, пепел потухших костров, ямки от столбов палаток.

— Что же это означает? — говорил он про себя. — Если генерал покинул свой пост, значит, опасность отозвала его в другое место. Может быть, битва уже началась, может быть, все уже кончено, и я приеду слишком поздно?

При этой мысли принца охватила страшная тоска, и он погнал лошадь к горе, по дикой и почти неприступной тропинке. Если удастся взобраться наверх, он достигнет Киото за несколько минут, вместо того, чтобы тратить часы на длинный обход по берегам озера и реки.

Лоо первый бросился за своим господином. Вскоре все матросы последовали за ним, позвав сначала авангард. С большим трудом достигали гребня холма, который неглубокой извилиной соединялся с другой, более высокой вершиной. Это была гора Уджи[22], на которой возделывают самые нежные сорта чая.

Западный фруктовый сад, где происходило поэтическое состязание с Кизаки во главе, был расположен на этой горе. Принц увидел перед собой эту ограду, перескочил через нее на лошади и проехал во фруктовый сад; так было ближе.

Деревья были обременены плодами, слишком тяжелые ветки склонялись к траве.

Принц остановился на краю площадки, откуда открывался город, как раз на том месте, где несколько месяцев тому назад к нему подошла царица и говорила с ним со слезами на глазах.

Он бросил быстрый взгляд на Киото.

Из разных точек поднимался черный дым. Он виднелся также и внутри ограды даири. Значит, подожгли дворец и город. Крепость Низио-Нозиро, на реке Дикого Гуся, была в осаде. Ее, без сомнения, защищали Небесные Всадники. Микадо, наверное, спрятался за ее укреплениями. Дальше, с другой стороны города, завязалась борьба между солдатами Яма-Кавы и Гиэяса. Эти последние уже почти овладели Киото. Яма-Кава держался еще в восточной части города, но во всех других точках развевалось знамя Гиэяса.

Принц Нагато, сдвинув брови, пожирал взглядом картину, которая разворачивалась у его ног. Полный гнева, он до крови кусал себе губы, но сохранил ясность ума и хладнокровно обсуждал положение дел.

Когда война происходит в городе, сражающиеся невольно рассыпаются; изгибы улиц, их узость заставляют их разделиться. Битва раздробляется, ее движения теряет единство. На каждой улице, на каждом перекрестке происходит своя особенная, отдельная борьба, и борцы не имеют понятия о положении соседнего сражения.

Принц Нагато сейчас же понял преимущества такого хода битвы. Его маленькое войско, ничтожное в равнине, где была бы видна его малочисленность, стремительным натиском могло произвести выгодный эффект, напав на врага сзади и, может быть, внеся смятение в его ряды.

Принц быстро решился. Он позвал своих людей, которые с трудом нагнали его. Потом бросился на другой склон высокого холма с криком:

— За мной!

Спуск был очень опасен, но энергия людей, казалось, сообщалась лошадям. Они благополучно достигли подножья склона, потом со страшной стремительностью бросились на улицу, которая больше всех была запружена солдатами.

Шум от быстрого галопа по мостовой был страшный. Солдаты обернулись, увидели улицу, полную всадников, и с тем инстинктивным страхом, который испытывают пешие перед конными, они хотели посторониться. Произошло смятение. Они опрокидывали друг друга, стараясь овладеть поперечными переулками. Всадники сделали несколько выстрелов, что еще больше ускорило бегство пеших. В одну минуту улица была свободна, а беглецы разносили тревогу в соседние кварталы.

Враг подумал, что попался между двух армий.

Улица, в которую бросился Нагато, была очень длинная и проходила почти через весь город. На конце ее была маленькая площадь. По другую сторону этой площади улицы, выходившие на нее, были заняты солдатами Яма-Кавы. Противники столкнулись на самой площади.

Битва только что началась. Несмотря на малочисленность, приверженцы Фидэ-Йори не отступали.

У площади принц остановился, он был хозяином улицы, ее нужно сохранить.

— Пусть двадцать человек отправятся защищать другой конец этой улицы, — закричал он, — и по два человека станут у каждого переулка, который выходит на нее. Теперь надо дать знать солдатам Ямы-Кавы, чтобы они постарались соединиться с нами.

Райдэн бросился через площадь, на него посыпался град стрел, лошадь его упала. Матрос поднялся, он был ранен, но мог достигнуть другого конца площади.

Раздался залп из мушкетов, уложив несколько человек. Перед улицей, занятой принцем, образовалось пустое пространство. Неприятельские солдаты столпились вокруг своего начальника и советовались. Они решили удалиться в соседние улицы и покинуть площадь.

Исполнение этого решения было похоже на бегство.

С этой минуты ничего не было легче, как соединиться солдатам Яма-Кавы с отрядом Нагато. Они рысью переехали площадь и устремились в захваченную улицу. Вскоре появился сам генерал, верхом, с опущенным забралом, в латах из черного рога и с копьем в руке.

— Это вельможа Нагато! — вскричал он, узнав принца. — Теперь я не удивляюсь, что враг так внезапно отступил. Победа — твоя рабыня.

— Если она моя рабыня, пусть же она никогда не получит свободы! — вскричал принц. — Что же, однако, происходит? При каком святотатстве, при каком неслыханном преступлении мы присутствуем?

— Это действительно невероятно, — сказал генерал. — Гиэяс хочет похитить микадо и сжечь город.

— С какой целью?

— Не знаю.

— Мне кажется, я угадываю ее, — сказал принц. — Раз микадо будет в его руках, он принужден будет провозгласить его сегуном. Весь народ стал бы за Гиэяса, и Фидэ-Йори был бы принужден сложить оружие.

— Этот человек способен на всевозможные дерзости!

— Где в эту минуту микадо? — спросил принц.

— В крепости Низио-Нозиро.

— Я так и думал. Мне кажется, что мы сошлись в планах битвы.

— Это была бы для меня большая честь, — сказал генерал.

— Я думаю, что твоя армия должна вытянуться на этой улице, как озеро, превращаясь в реку, и окружить врага. Таким образом она отделит его от берегов Камон-Гавы и от осаждающих крепость, как кажется, немногочисленных. Ты должен отступить к ней, чтобы укрыться за ее стенами.

— Я действительно хотел поступить так же, — сказал генерал. — Но без твоей помощи мне, наверное, не удалось бы одолеть врага.

— Ну, так теперь веди своих солдат к крепости, а я удержу, насколько возможно дольше, наших противников.

Генерал удалился.

Солдаты Гиэяса возвращались. Начавшаяся паника прошла. Изо всех переулков с левой стороны они напали на улицу, которая отделяла их от реки. Их встретили ружейным залпом и градом стрел. Они отступили, но потом снова вернулись.

— Нужно забаррикадировать эти переулки, — сказал принц.

— Чем?

Наглухо закрытые дома казались вымершими. Их немой, безжизненный вид давал знать, что стучать бесполезно, и не разбудить никакого отклика в душах перепуганных жителей.

Стали открывать ставни, выбивать окна, захватывали дома; и начиналось нечто вроде грабежа. Все бросали наружу: ширмы, бронзовые вазы, лакированные сундуки, тюфяки, фонари. Все это с удивительной быстротой нагромождалось в беспорядке у входа на улицу. Чайный купец был совершенно обворован, лучшие сорта душистых листьев, завернутые в шелковую бумагу, в свинцовых коробках или драгоценных ящиках были навалены на земле, чтобы противостоять стрелам и пулям. Воздух был наполнен благоуханием.

Неприятель остервенился, но не мог пройти через улицу.

С реки слышен был шум другой завязавшейся битвы.

Принц послал одного из своих.

— Как только Яма-Кава победит, приди мне сказать.

Битва становилась ужасной: несколько баррикад были взяты, бились грудь о грудь на улице, наполненной пылью и дымом.

— Смелей! Смелей! — кричал Нагато своим солдатам. — Еще немножко.

Наконец посланный вернулся.

— Победа! — кричал он. — Яма-Кава переправился через реку.

Тогда солдаты Нагато начали отступать.

Благодаря Небесным Всадникам, которые с высоты башен осыпали стрелами осаждавших, Яма-Кава вошел в крепость со своими пятью тысячами солдат. С этой минуты микадо был вне опасности. Семь тысяч человек за укреплениями вполне стоили десяти тысяч солдат неприятельского генерала без прикрытия. Последний был вне себя от гнева; солдаты плохо слушались его. Осознавая ошибку, которую он сделал, послав солдат в сеть улиц, он бросился во главе их, желая поднять их мужество, чтобы прорваться через проход, так хорошо защищаемый, и достигнуть берегов Камон-Гавы.

Он столкнулся с князем Нагато. Оба были верхом. С минуту они смотрели друг на друга.

— Так это ты — орудие преступления, столь гнусного, что оно кажется невероятным? — вскричал принц. — Ты имел дерзость поднять руку на божественного микадо?

В ответ на это генерал пустил в Нагато стрелу, которая зацепила его рукав. Принц ответил выстрелом из ружья почти в упор. Воин, не издав крика, упал на шею своей лошади и больше уже не встал.

Весть об этой смерти распространилась быстро. Солдаты, оставшись без предводителя, колебались.

— Его святотатственная дерзость принесла ему несчастье, — говорили кругом. — Она и для нас также могла быть роковой.

Принц, заметив это колебание и смутное угрызение совести, которое поднималось в душе солдат, составил план, способный доставить ему победу, если бы он произвел желаемое действие.

Он побежал к берегу реки Дикого Гуся и крикнул солдатам, которые охраняли крепость:

— Пусть появится микадо на вершине башни!

Его мысль поняли и поспешили отыскать Го-Митсу-Но. Его привели почти насильно, полумертвого, на самую высокую башню замка.

Богиня Солнца, казалось, сосредоточила все свои лучи на этом божественном человеке, которому была только равна. Красные одежды микадо сияли; высокое золотое копье в его венце блестело на лбу.

— Сын богов, сын богов! — закричали все.

Солдаты подняли голову. Они увидели этот блеск пурпура и золота на вершине башни — этого человека, которого не должны были видеть, того, кто был облечен страшной властью и кого они только что оскорбили. Им казалось, что микадо улетит и покинет землю, чтобы наказать ее за людскую злобу.

Они побросали оружие и упали на колени.

— Пощади! — кричали они. — Не покидай нас! Что с нами будет без тебя?

— Божественный владыка! Всемогущий властелин! Мы преступники, но твоя доброта бесконечна!

— Мы ползаем в пыли и обливаемся слезами раскаяния!

Потом они обвиняли своих вождей:

— Они нас толкнули, они нас увлекли!

— Они опьянили нас сакэ, чтоб мы потеряли рассудок.

— Генерал поплатился жизнью за свое преступление.

— Да будет он проклят!

— Пусть его унесут лисицы!

— Пусть судьи ада будут для него неумолимы.

Взор микадо блуждал по городу. Он видел его объятым дымом. Он простер руку и указал пальцем на место пожара.

Солдаты внизу приняли этот жест за приказание. Они вскочили и бросились тушить причиненные ими пожары.

Победа была полная. Принц Нагато улыбался, видя, как он ловко угадал действие, произведенное появлением микадо.

Но вдруг, в ту минуту, когда он заносил ногу на подъемный мост, чтобы в свою очередь проникнуть в крепость, на берег Камон-Гавы прибежали обезумевшие слуги.

— Царица! — кричали они. — Похищают царицу!

— Что вы говорите? — вскричал принц, бледнея. — Разве царица не в крепости?

— Она не успела укрыться в ней, она в местной резиденции.

Не слушая больше, Нагато бросился как стрела по направлению к замку, в сопровождении своих рыбаков, около пятидесяти уцелевших молодцов.

Но эти люди потеряли принца из виду: они не знали дороги и сбились с пути.

Нагато быстро достиг ворот летнего дворца. На пороге стояли пажи.

— Туда, туда! — кричали они принцу, показывая ему дорогу у подножия гор.

Нагато бросился по этой дороге, усаженной большими деревьями. Она вилась, изгибаясь, так, что перед глазами была видна маленькая ее часть. Принц ничего не видел. Он искровенил бока лошади, она подпрыгивала. Он бросил ружье для облегчения.

После десяти минут бешеной скачки он заметил круп лошади в облаках пыли. Нагато все мчался вперед, и вскоре увидел развевающееся покрывало и человека, который с беспокойством поворачивал голову.

— Какой это человек осмелился взять ее на руки? — спрашивал себя Нагато, скрежеща зубами.

Похититель бросился в долину, принц вскоре нагнал его. Тогда человек, видя, что он пропал, соскользнул с лошади и убежал, бросив царицу.

Принц, казалось, узнал в убегавшем Факсибо, бывшего конюха, ставшего поверенным Гиэяса.

Это действительно был он. Человек этот, для которого не было ничего святого, видя битву проигранной и микадо вне опасности, вспомнил о Кизаки, которая осталась одинокой и беззащитной в летнем дворце. Он понял всю ценность такой пленницы и решился похитить государыню. Факсибо проник во дворец, выдав себя за посланного от Ямы-Кавы. Он был верхом, а царица шла по веранде; он схватил ее и умчался из дворца, прежде чем слуги пришли в себя от удивления.

Принцу некогда было преследовать Факсибо, лошадь, на которой осталась царица, продолжала скакать.

Нагато бросился к ней и схватил на руки Кизаки. Она была без чувств. Потом принц упал на одно колено, дрожа от волнения, вне себя, растерянный. Бешеная скачка, усталость от битвы и бессонной ночи помутили его рассудок. Ему казалось, что он грезит. Он смотрел на ту, которая постоянно наполняла его мысли, и благодарил мечту, которая заставляла его думать, что она находится перед ним.

Она, казалось, спала в небрежной, изящной позе, с закинутой головой. Тело ее было охвачено тонкими складками платья из лилового крепа, которое колыхалось от усиленного сердцебиения. Рукав ее немного поднялся и обнажил руку. Ее маленькая кисть лежала на земле, ладонью вверх, и казалась цветком кувшинки.

— Какая царственная красота! — говорил возбужденный принц. — Конечно, башня Солнца не так ослепительна! Кажется, что свет просвечивает через белизну ее кожи. Рот ее окрасился кровью цветка, ее большие глаза, обрамленные черными ресницами, похожи на двух ласточек, погрузившихся в молоко. Божественное видение, не исчезай, останься так навсегда, чтобы мой взгляд был прикован к тебе!

Мало-помалу сознание действительности вернулось к нему. Он подумал, что Казаки страдает, а он забыл оказать ей помощь.

Но что он мог сделать? Он осмотрелся, ища ручей или водопад, но ничего не видел. Тогда он раскрыл свой веер и медленно стал махать им в лицо царицы. Она не двигалась.

Принц взял ее за руку, думая, что ей, может быть, холодно, но тотчас быстро встал и отошел на несколько шагов, испуганный глубоким волнением, которое вызвало прикосновение к этой нежной и влажной руке.

Он позвал ее. Ответа не было. Те, которые вместе с ним преследовали похитителя царицы, вместо того, чтобы пуститься с долину, продолжали свой путь прямо.

Нагато вернулся к Кизаки. Ему показалось, что она сделала движение. Он снова опустился на колени и стал созерцать ее.

Она открыла глаза, потом снова закрыла их, как бы ослепленная светом. Принц склонился над ней.

— Возлюбленная царица, — бормотал он, — приди в себя!

Она снова открыла глаза и увидела принца. Тогда уста ее озарились очаровательной улыбкой.

Над ними пела птичка.

— Это ты, Ивакура? — сказала она слабым голосом. — Наконец-то ты возле меня. Ты видишь, как милосердна смерть: она нас соединила.

— Увы! — сказал принц. — Мы еще живы.

Кизаки приподнялась и облокотилась на руку. Она смотрела вокруг себя, стараясь припомнить, потом перевела взор на Нагато.

— Разве меня не вырвал из дворца и не похитил грубо какой-то человек? — спросила она.

— Несчастный действительно совершил это преступление, которое заслуживает тысячу смертей!

— Чего ему надо было от меня?

— Он хотел сделать тебя пленницей, чтобы иметь право ставить микадо условия.

— Бесчестный! — вскричала царица. — Остальное я угадываю, — прибавила она. — Ты погнался за моим похитителем и спас меня. Это меня не удивляет. Тебя я призывала в опасности! Сейчас, когда я потеряла сознание, я думала о тебе, я звала тебя.

Сказав это, Кизаки опустила глаза и отвернулась, как бы стыдясь такого признания.

— О, заклинаю тебя, — вскричал принц, — не отпирайся от своих слов, не раскаивайся, что произнесла их! Оставь эту божественную росу растению, сожженному неумолимым солнцем.

Кизаки подняла свои большие глаза на принца и долго смотрела на него.

— Я не раскаиваюсь, — сказала она. — Я люблю тебя и гордо признаю это. Моя любовь чиста, как луч звезды, и мне нет повода скрывать ее. Я много думала в твое отсутствие, и испугалась чувства, которое овладевало мною все более и более. Я считала себя преступной, я хотела укрепить свое сердце, заставить мысль молчать. К чему? Разве цветок может запретить себе появиться на свет и распуститься? Разве звезда может отказаться блестеть? Ночь не может противостоять, когда день овладевает ею, как ты моей душой?

— Не ослышался ли я! Так это ко мне такие уста обращаются с такими речами? — спросил принц. — Ты любишь меня, ты, дочь богов! Тогда дай мне увести тебя, убежим прочь из государства, в далекую страну, которая будет для нас раем. Ты моя, раз ты меня любишь. Я был так несчастлив! Теперь счастье душит меня. Идем, поспешим, жизнь так коротка, чтобы обнять такую любовь.

— Принц, — сказала царица, — признание, которое я тебе сейчас сделала, должно служить доказательством, до какой степени любовь моя далека от земных помыслов. Я не принадлежу себе в этом мире, я жена, царица, и не совершу ни одного преступления. Душа моя, помимо моей воли, отдалась тебе, могла ли я скрыть это от тебя? Но если я высказалась сегодня, так это потому, что мы не должны больше видеться в этом мире.

— Не видеть тебя больше! — вскричал принц с ужасом. — Зачем ты сказала такую жестокую вещь? Зачем, раскрыв на минуту небеса перед моими глазами, ты вдруг повергаешь меня в адские муки? Твое отсутствие убьет меня так же, как отсутствие воздуха или света.

Нагато закрыл лицо руками, чтобы скрыть слезы, которые он не мог удержать, но царица нежно отняла его руки.

— Не плачь! — сказала она. — Что такое жизнь? Ничто пред вечностью. Мы увидимся, я в этом уверена.

— А если смерть обманет нас? — сказал принц. — Если жизнь кончится ничем, если все будет кончено с последним вздохом?

— Это невозможно, — сказала она, улыбаясь, — потому что моя любовь бесконечна.

— Хорошо, — сказал принц, — я покончу с собой.

— Клянись мне ничего не предпринимать! — вскричала Кизаки. — Судьбы небесные неисповедимы. Может быть, мы не имеем права избегать нашей участи, и если мы не покоримся ей, то должны будем вернуться снова на землю.

— Но это невозможно, я не могу выносить жизнь, — сказал принц. — Разве ты не понимаешь, что я страдаю? Ты говоришь, что любишь меня, а так мучаешь!

— Так ты думаешь, что я не страдаю? Клянусь тебе умереть от этой любви, не прибегая к самоубийству.

Принц бросился на землю, лицом в траву, он вздрагивал от рыданий.

— Ты приводишь меня в отчаяние, Ивакура! — вскричала царица. — Все мои душевные силы разбиваются пред твоим горем. Для тебя я только женщина. Моя воля бессильна. Что нужно сделать, чтоб осушить твои слезы?

— Позволить мне видеть тебя время от времени, как прежде, — сказал принц. — Только тогда я буду желать естественной смерти.

— Видеться, после того, что я тебе сказала?

— Я забуду это, если нужно, божественная подруга. Я буду твоим скромным и покорным подданным. Никогда взгляд или слово не выдадут гордости, которая переполняет мою душу.

Царица улыбалась, видя, как счастье снова засветилось во влажных еще глазах принца.

— Ты победил меня, — говорила она. — А между тем я считала свое решение бесповоротным. Пусть я не буду наказана за мою слабость!

— Наказана! За что? — спросил принц. — Какое зло мы делаем? Разве придворные вельможи не допускаются в твое присутствие? Только я один, за то, что я слеп ко всему, кроме твоей красоты, буду изгнан! Разве это справедливо?

— Это было мудро и благоразумно, — сказала царица, вздохнув. — Но я уступила, не будем больше говорить об этом. Возвратимся во дворец, — прибавила она, — меня, наверное, все еще ищут. Пойдем, объявим народу, что я спасена.

— О! Останься еще на минуту, — бормотал принц. — Никогда нам не придется провести так время, среди природы, одним, вдали от всех взглядов. Чтоб доставить этот случай, понадобилась междоусобная война, преступление, резня. Завтра пышность твоего сана снова облечет тебя, и я буду в состоянии говорить с тобой только издали.

— Кто знает, что еще случится? — сказала царица. — Микадо укрылся в крепости, которая тотчас была окружена солдатами. Я принуждена была остаться в летнем дворце, все это случилось утром, бунтовщики взяли верх.

— Но после того они были совершенно побеждены, — сказал принц. — Генерал противника был убит, и армия покорилась. Микадо свободен. Но не будем говорить об этом. Какое нам дело до войны? Скажи мне, давно ли ты любишь меня?

— С тех пор, как знаю тебя, — сказала Кизаки, опуская глаза. — Я ничего не подозревала, как вдруг однажды ревность открыла мне мою любовь.

— Ты ревновала?

— Да, и безумно. Я чувствовала странную, продолжительную печаль. Я перестала спать, развлечения раздражали меня, каждую минуту меня охватывал гнев, и я грубо обращалась со своими служанками. Ту, которую я считала твоей возлюбленной, я ненавидела. Однажды я прогнала ее с глаз долой, потому что она выдала свою любовь криком. Я возвращалась во дворец. Ты стоял, прислонившись к дереву, на моем пути, и я как сейчас вижу тебя, освещенного луной, бледного, с горящими глазами.

— А ты не заметила, что они видели только тебя?

— Нет, и я всю ночь тихо плакала.

— О, не своди меня с ума! — вскричал принц.

— Ты видишь, — сказала она, — я ничего от тебя не скрываю. Я обнажаю перед тобой свою душу, доверяясь твоей чести.

— Я достоин этого доверия, — сказал принц. — Моя любовь так же чиста, как твоя.

— Несколько дней спустя, — продолжала царица, — ты был передо мной на коленях, в приемной зала. Удивленная твоим смущением, я позволила себе сказать о моей камеристке. Ты вскричал, что не любишь ее, бросив на меня взгляд, в котором можно было прочесть всю твою душу. Помнишь, какой у меня был разгневанный и презрительный вид? А между тем, если б ты знал, какая невыразимая радость овладела мною! Газель, которую тигр сжимает в своих когтях и потом вдруг выпускает, должна испытывать такое ощущение, какое овладело мною. Тогда я поняла, что ты меня любишь: твой взгляд и твое волнение сказали мне это. Покинув тебя, я побежала в сады и написала четверостишие, которое так легкомысленно дала тебе.

— Оно здесь, на моем сердце, — сказал принц. — Я никогда не расстаюсь с ним.

— Узнаешь это? — спросила Кизаки, показывая принцу веер, заткнутый за кушак из серебряного полотна, которым было опоясано ее платье.

— Нет, — сказал Нагато, — что же это такое?

Он взял веер и раскрыл его.

Он был из белой бумаги, с золотыми блестками. В одном углу виднелся пучок тростника и два улетавших аиста. В другом углу были начертаны четыре строки китайскими буквами:

«То, что вы любите больше всего, Что вы любите сильнее, чем кто-либо может любить, Принадлежит другому. Так ива, растущая в вашем саду, Склоняется от ветра И украшает своим ветвями соседнюю ограду».

— Это стихи, которые я написал в западном фруктовом саду! — сказал принц. — Ты сохранила этот веер?

— Я никогда не ношу другого, — сказала Кизаки.

Они оба смеялись, забыв прошлые страдания, упиваясь наслаждением этой минуты счастья. Она больше не говорила о возвращении во дворец.

— Если б ты был моим братом! — сказала она вдруг. — Если б я могла, не подвергаясь клеветам, провести жизнь возле тебя, как бы прелестно текли дни!

— А ты, жестокая, хотела прогнать меня с глаз долой!

— Это был приказ царицы. Перед твоими слезами женщина не могла повиноваться ей! Но скажи мне, в свою очередь, как ты полюбил меня?

— Я уже давно люблю тебя, — сказал принц. — Но моя любовь зародилась гораздо раньше, чем ты меня заметила. Когда мой отец отрекся в мою пользу, я пришел выразить мою покорность микадо. В ту минуту, когда я выходил от него, ты прошла мимо меня по одной из галерей. Я думал, что вижу саму Тен-Сио-Дай-Джин[23], я совсем онемел от удивления и восторга. Глаза твои были опущены, и от твоих длинных ресниц падала тень на щеки. Я опять вижу тебя, когда закрываю глаза. На твоем платье был вышит белый павлин. Волосы были убраны лотосами. Твоя опущенная рука рассеянно играла веером из павлиньих перьев. Это было только видение: ты исчезла, но с этих пор ты стала всей моей жизнью… Я вернулся во дворец только год спустя.

— Тогда-то я и увидела тебя в первый раз, — сказала царица. — Все говорили о тебе. Мои прислужницы не умолкали. Хвала тебе переходила из уст в уста. Я полюбопытствовала посмотреть на этого героя, которому приписывались все добродетели и которого наделяли всевозможными прелестями. Спрятавшись за занавеской, я смотрела на тебя, когда ты проходил по большому двору даири. Я нашла, что похвалы были ниже истины, и удалилась странно взволнованная.

— Я же, покидая дворец, не увидел тебя снова. Меня раздирала злая тоска. В течение целого года я нетерпеливо ждал минуты, когда мог надеяться увидеть тебя еще раз, но ожидания этого года обманули меня. Я не мог устоять и вернулся несколько дней спустя. На этот раз я был допущен на празднество, на котором ты присутствовала. На этом-то празднике я заметил, что мною интересовалась Фаткура, и тогда же у меня зародился преступный замысел скрыть под притворной любовью непобедимую страсть, которая овладела мною.

— Как она должна страдать, несчастная! Любить, и не быть любимой! — сказала Кизаки. — Я от всего сердца жалею ее. Где она в данную минуту?

— В моем замке Хаги, возле моего отца. Я отправил к ней гонца, чтобы он привез мне точные сведения о том, что там происходит. Мой отец, наверное, считает меня мертвым, потому что ты, конечно, не знаешь, что мое государство было разграблено, крепость взята, и мне отрубили голову. Какое мне дело до всего этого! Я отдал бы мои владения и целый мир, чтобы только видеть эту хорошенькую ямочку в углу губ, когда ты смеешься.

— Ах! — сказала царица. — Я тоже с удовольствием отдала бы мою корону и весь блеск, который окружает меня, чтобы стать твоей женой и жить возле тебя. Но не будем думать о том, что невозможно, — прибавила она. — Будем помнить, что наши надежды витают за рубежом этого мира.

Сказав это, она подняла глаза к небу.

— Посмотри, друг! — вскричала она. — Эти тучи освещены кровавым заревом, солнце уже садится… Возможно ли это?

— Увы! — сказал принц. — Значит, надо вернуться к людям.

— Не печалься так, — пробормотала она, — потому что мы еще увидимся.

Принц поднялся и стал искать лошадей. Та, на которой они ехали, упала в изнеможении и издыхала. Другая, сильно усталая, остановилась в нескольких шагах. Он подвел ее царице и помог ей сесть в седло. Потом он бросил взгляд, полный сожаления, на ту долину, которую они покидали. С глубоким вздохом он взял лошадь под уздцы и повел ее по траве.

В ту минуту, когда Кизаки и принц удалялись, куст, под которым они приютились, зашевелился, и оттуда выбежал притаившийся человек.