Прочитайте онлайн Жемчужина страсти | Рана Нагато

Читать книгу Жемчужина страсти
18218+7450
  • Автор:
  • Перевёл: Ольга Трачевская
  • Язык: ru

Рана Нагато

Принц Нагато возвратился в свой дворец.

Он спал, растянувшись на груде тонких циновок. Царила почти полная темнота, так как шторы были спущены и перед окнами стояли большие ширмы. Только некоторые стенки, покрытые черным лаком, блестели в. темноте, и смутно отражали, как тусклые зеркала, бледную голову принца, закинутую на подушки.

Нагато не удалось видеть Гиэяса: правитель был занят очень спешным делом, как ему сказали. Радуясь этому обстоятельству, молодой принц поспешил пойти отдохнуть несколько часов, которые оставались до совета.

В комнатах, соседних с той, в которой он спал, слуги тихо ходили взад-вперед, приготовляя принадлежности туалета своего господина. Они ступали осторожно, чтобы не скрипнул пол, и говорили между собой вполголоса.

— Наш бедный господин неразумен, — говорила пожилая женщина, опрыскивая духами парадное пальто.

— Постоянно празднества, ночные прогулки, никогда нет отдыха: он погубит себя.

— О нет! Удовольствия не убивают, — сказал юноша с дерзким лицом, одетый в яркое платье.

— Что ты, тля, понимаешь? — возразила служанка. — Разве не скажут, что он проводит свою жизнь в развлечениях, как вельможа? Не рассуждай так смело о вещах, которых не знаешь!

— Я, может быть, получше тебя знаю их, — сказал ребенок, скорчив гримасу, — тебя, которая еще не вышла замуж, несмотря на свои зрелые года и удивительную красоту.

Служанка выплеснула содержимое флакона в лицо подростку, но тот закрылся серебряным зеркалом, которое он чистил, чтобы сделать его прозрачнее, и духи пролились на пол. Слуга высунул голову, когда миновала опасность.

— Хочешь, я на тебе женюсь? — сказал он. — Ты прибавишь к моим годам твои, и вместе мы составим молодую парочку!

Служанка в гневе повысила голос.

— Замолчишь ли ты, наконец? — сказал другой слуга, грозя ей кулаком.

— Но невозможно же слушать этого молодого негодяя, не приходя в ярость и не краснея!

— Красней, сколько тебе угодно, — сказал подросток, — это не производит шума.

— Ну, замолчи же, Лоо! — сказал лакей.

Лоо пожал плечами и надулся, потом беспечно принялся тереть зеркало.

В эту минуту в комнату вошел человек.

— Мне нужно говорить с Ивакурой, принцем Нагато, — сказал он громко.

Все слуги замахали руками на вновь прибывшего, чтобы водворить тишину. Лоо бросился к нему и приложил к его губам тряпку, которой вытирал зеркало; но человек резко оттолкнул его.

— Что все это значит? — сказал он. — С ума вы сошли, что ли? Я хочу говорить с господином, которому вы служите, с известным даймио, который царит над провинцией Нагато. Предупредите его и перестаньте дурачиться.

— Он спит, — прошептал слуга.

— Его нельзя будить, — сказал другой.

— Он ужасно устал, — сказал Лоо, приложив палец к губам.

— Несмотря на свою усталость, он будет рад меня видеть, — сказал незнакомец.

— Нам приказано разбудить его только за несколько минут до часа, когда начнется совет, — сказала служанка.

— Я ни за что не возьмусь разбудить его, — сказал Лоо, приблизив губы к его уху.

— И я тоже, — сказала старуха.

— Я пойду сам, если хотите, — сказал посланный. — К тому же час совета приближается: я только что видел, как принц Арима направлялся в залу Тысячи Циновок.

— Принц Д'Арима! — вскричал Лоо. — Он, который всегда опаздывает!

— Увы! — сказала служанка. — Успеем ли мы одеть нашего господина?

Лоо раздвинул перегородку и открыл узкий проход; потом он тихо вошел в комнату Нагато.

В этой комнате было свежо, и тонкий запах камфары и мускуса наполнял воздух.

— Господин, господин! — говорил вполголоса Лоо. — Пора, и потом там посланный.

— Посланный! — вскричал Нагато, поднимаясь на локти. — Какой он с виду?

— Он одет, как самурай: за кушаком у него сабли.

— Скорей впустите его! — сказал принц дрожащим голосом.

Лоо побежал позвать посланного, который распростерся на пороге комнаты.

— Подойди! — сказал Нагато.

Но так как посланный не мог двигаться в этой темноте, то Лоо отодвинул одну половинку ширмы. Полоса света ворвалась в комнату. Она осветила тонкую ткань циновки, разостланной на полу, и озарила на стене серебристого аиста с изогнутой шеей и распущенными крыльями.

Посланный приблизился к принцу и протянул ему тонкий сверток бумаги, закрытый шелковым лоскутком, потом вышел из комнаты, пятясь задом.

Нагато быстро развернул бумагу и прочел следующее:

«Ты пришел, знаменитый, я это знаю. Но к чему это безумие и эта тайна? Я не могу понять твоих поступков. Я получила серьезный выговор от моей государыни из-за тебя. Ты знаешь: я шла по саду, провожая ее до дворца, как вдруг увидела, что ты прислонился к дереву. Я не могла сдержать крик, и она обернулась и посмотрела по направлению моего взгляда.

— А! — сказала она. — Так это ты из-за Нагато так вскрикиваешь? Разве ты не могла, по крайней мере, удержаться и не делать меня свидетельницей твоего бесстыдства?

Потом она несколько раз оглядывалась на тебя. Гнев, сверкавший в ее глазах, наводил на меня страх. Я не посмею показаться ей завтра на глаза и отправляю к тебе это послание, чтоб упросить не возобновлять этих странных появлений, так как они влекут за собой гибельные для меня последствия. Увы! Разве ты не знаешь, что я люблю тебя? И нужно ли тебе это говорить? — я стану твоей женой, когда ты захочешь… Но тебе нравится обожать меня, как богиню пагоды Тридцати трех тысяч трех сотен тридцати трех. Если б ты много раз не рисковал своей жизнью только для того, чтобы увидеть меня, я подумала бы, что ты шутишь надо мной. Умоляю тебя, не подвергай меня больше подобным выговорам, и не забывай, что я готова признать тебя моим господином, и что мое самое пламенное желание — жить подле тебя».

Нагато улыбнулся и медленно свернул послание. Он устремил взор на светлую полосу, которая падала из окна на пол, и глубоко задумался.

Молодой Лоо был сильно разочарован: он пробовал было читать через плечо своего господина, но послание было написано китайскими буквами, а он не знал этого языка. Он довольно хорошо понимал катакану, и даже был отчасти знаком с гираа-каной[2], но китайского письма он, к несчастью, не знал. Чтобы скрыть свою досаду, он подошел к окну и, приподняв один край шторы, посмотрел на улицу.

— А! — воскликнул он. — Принц Сатсума и принц Аки прибыли вместе; люди их свиты бросают друг на друга косые взгляды. А! Сатсума идет впереди. О! Вот и правитель идет по аллее; он смотрит сюда и смеется, видя, что свита принца Нагато стоит еще у дверей. Он еще не так засмеялся бы, если бы знал, что туалет моего господина еще не начинался.

— Пусть смеется, Лоо, а ты подойди сюда, — сказал принц, и, отвязав от пояса кисть и сверток бумаги, он написал наскоро несколько слов. — Беги к царю и отдай ему эту бумагу.

Лоо пустился со всех ног, с удовольствием опрокидывая всех, кто попадался ему на пути.

— А теперь, — сказал Ивакура, — одевайте меня живей.

Слуги засуетились, и скоро принц уже надел свои широкие панталоны, которые волочились по земле, так что казалось, будто их обладатель идет на коленях; потом ему надели пышное парадное пальто, отягченное вышитыми на рукавах знаками отличия. Знаки Нагато состояли из черной полосы над тремя шарами, которые составляли пирамиду.

Молодой человек, обыкновенно очень внимательный к своему наряду, не обратил никакого внимания на труд своих слуг; он даже не взглянул в зеркало, так хорошо вычищенное Лоо, когда ему надели на голову высокую остроконечную шапку, подвязав ее золотыми тесемками.

Как только туалет его был окончен, Нагато вышел из дворца; но он был так погружен в свои размышления, что вместо того, чтобы сесть в норимоно[3], которое ожидало его среди провожатых, он пошел пешком под палящим солнцем, волоча по песку свои огромные панталоны. Свита, испуганная этим нарушением этикета, последовала за ним в величайшем смятении, а шпионы, обязанные следить за поступками принца, поспешили доложить своим начальникам об этом необычайном событии.

Резиденция Осака была ограждена широкими и высокими стенами, прерывавшимися время от времени полукруглыми башнями; стены представляли огромный квадрат, в котором заключалось множество дворцов и обширных садов. С юго-запада крепость примыкала к городу; на севере река, которая протекает по Осаке, расширялась и образовывала у подножия стены огромный ров; на востоке ее омывала более узкая река. На верхах стен виднелся ряд столетних кедров с темной зеленью, которые простирали над зубцами свои плоские и горизонтальные ветви. Внутри, за рвом, втора стена заключала в себе парки и дворцы, предназначенные для государя и его семьи. Между этой стеной и валом находились помещения для чиновников и солдат. Третья стена окружала сам дворец сегуна, который возвышался на холме. Это было обширное здание, отличавшееся простотой и благородством постройки. Над ним там и сям возвышались четырехугольные башни с многоэтажными крышами. К наружным галереям поднимались мраморные лестницы, с легкими лакированными перилами, украшенные у основания двумя бронзовыми чудовищами или двумя большими фаянсовыми вазами. Площадка перед дворцом была усыпана гравием и белым песком, который блестел на солнце.

Посреди здания возвышалась четырехугольная широкая башня, очень высокая и великолепно украшенная. На ней было семь крыш с загнутыми кверху краями. На верхней крыше блестели две чудовищные золотые рыбы, которые были видны со всех концов города.

В этой-то части дворца, рядом с этой башней, и находилась зала Тысячи Циновок, где собирался совет.

Вельможи прибывали со всех сторон; они поднимались на холм и направлялись к портику дворца, за которым длинная галерея вела прямо в залу Тысячи Циновок.

Эта огромная, высокая зала была совсем без мебели. Подвижные перегородки, раздвигающиеся по желобкам, наполняли ее, и когда их сдвигали, то получались комнаты разных размеров. Но перегородки всегда были широко раздвинуты, так что получался красивый вид вдаль. Стенки у одних ширм были покрыты черным лаком с золотыми разводами, у других — красным лаком или сделаны из дерева жезери, жилки которого сами по себе образовывали красивые узоры.

Одна перегородка была раскрашена известным мастером, а обратная сторона ее была затянута белым шелком, расшитым крупными цветами. У другой — на матовом золотом фоне персиковое дерево в розовых цветах протягивало свои узловатые ветви, или просто по темному дереву были разбросаны в беспорядке белые, красные, черные кружки. Пол был покрыт белоснежными циновками с серебряными каймами.

Вельможи, в широких, волочившихся по земле панталонах, казалось, шли на коленях, а материя шуршала по циновкам, напоминая отдаленное журчание водопада. Впрочем, присутствующие благоговейно молчали. Гаттамоты, позднейшие дворяне, возникшие по воле правителя, сидели на корточках в самых отдаленных углах, тогда как самураи, старинные дворяне, владельцы поместий и вассалы принцев, проходили мимо этих новых вельмож, бросая на них презрительные взгляды; они довольно близко подходили к большой спущенной завесе, которая скрывала трон сегуна. Владыки земли, владетельные принцы, образовали большой полукруг перед троном, оставив свободное место для тринадцати членов совета.

Вскоре пришли советники; они кланялись друг другу и обменивались вполголоса несколькими словами, потом садились на свои места.

Налево, боком к спущенной занавеске, помещался высший совет. Он состоял из пяти человек, но налицо было только четверо. Ближе всех к трону сидел принц Сатсума, добрейший, почтенный старец с длинной бородой; перед ним лежала циновка отсутствующего. За ним сидел принц Сатакэ, который кусал губы, тщательно расправляя складки своей одежды. Он был молод, с темной кожей, с необыкновенно живыми черными глазами. Перед ним помещался принц Уэзуги, человек немного полный и беззаботный. Последним был принц Изида, низенький и некрасивый.

Семь низших советников, сидевшие на корточках напротив трона, были принцы: Арима, Фито, Ваказа, Аки, Тоза, Иссэ и Курода.

У входа произошло движение, и все головы склонились к земле. В залу вошел правитель. Он шел быстро, нестесненный, как принцы, длиннейшими панталонами, и сел, скрестив ноги, на кучу циновок, по правую сторону трона.

Гиэяс был тогда слегка сгорбленным старцем, но широкоплечим и мускулистым. На его наполовину бритой голове выдавался большой лоб, на котором сильно выдавались дуги бровей. Его тонкие губы, с опущенными глубокими углами, свидетельствовали о жестоком и властном характере; его скулы сильно выдавались вперед, узкие глаза навыкат метали злые и неискренние взгляды.

Войдя, он бросил недобрый взор, сопровождаемый полуулыбкой, в сторону незанятого места принца Нагато. Но вот взвилась завеса и показался сегун, опиравшийся одной рукой на плечо советника. Правитель нахмурил брови.

Все присутствующие распростерлись, уткнувшись лбом в пол. Когда все поднялись, принц Нагато был на своем месте, как и все прочие.

Фидэ-Йори сел и сделал знак Гиэясу, что он может говорить.

Тогда правитель прочел несколько неважных донесений о назначении членов городской думы, о движении войск на границах, о перенесении резиденции губернатора, когда кончится срок его правления. Гиэяс кратко и горячо излагал свои побудительные причины. Советники пробегали глазами рукописи и, не имея ничего возразить, жестом изъявляли свое согласие. Но вскоре правитель свернул все эти бумаги и передал их секретарю, стоявшему рядом; потом, откашлявшись, он продолжал:

— Я созвал сегодня этот чрезвычайный совет, чтобы сообщить о моих опасениях насчет спокойствия государства. Я узнал, что строгий надзор, установленный над европейскими бонзами и японцами, которые приняли иностранную веру, заметно ослабел, и что они снова принялись за свои происки, опасные для общественного спокойствия. Поэтому я и явился сюда, чтобы просить ввести в силу закон об истреблении всех христиан.

По собранию пронесся странный ропот, в котором смешивались одобрение, удивление, крики ужаса и гнева.

— Так ты хочешь воскресить кровавые и мерзкие картины, о которых все вспоминают с ужасом? — вскричал принц Сатакэ с обычной живостью.

— Странно утверждать, что бедные люди, которые проповедуют только добродетель и согласие, могут нарушить покой страны, — сказал Нагато.

— Даймио говорит правильно, — сказал принц Сатсума. — Невозможно, чтобы европейские бонзы имели какое-нибудь влияние на спокойствие государства. Следовательно, их нечего трогать.

Но Гиэяс обратился прямо к Фидэ-Йори.

— Государь! — сказал он. — Так как мое беспокойство не хотят разделить, то я должен сказать тебе, что среди благородных и народа ходят страшные слухи…

Он на минуту остановился, чтобы придать больше торжественности своим словам.

— Говорят, что тот, кто находится еще под моей опекой, будущий глава Японии, наш всемилостивейший государь, Фидэ-Йори, принял христианство.

Глубокое молчание наступило при этих словах. Присутствующие обменивались взглядами, которые ясно говорили, что они знали об этом слухе, не лишенном, может быть, основания.

Фидэ-Йори заговорил.

— Разве невинным следует мстить за клевету, которую распространили злонамеренные люди? — сказал он. — Я приказываю, чтобы христиан ни под каким видом не смели трогать. Мой отец, к сожалению, считал нужным преследовать своим гневом и истреблять этих несчастных; но я клянусь, что, пока я жив, ни одна капля их крови не будет пролита.

Гиэяс был поражен решительным тоном молодого сегуна, который в первый раз говорил и приказывал как государь. Он поклонился в знак покорности и ничего не возразил. Фидэ-Йори достиг совершеннолетия, и если он еще не был провозглашен сегуном, то потому только, что Гиэяс не спешил сложить с себя власть. Последний не хотел вступать в открытую борьбу со своим питомцем. Он тотчас оставил этот вопрос и перешел к другим предметам.

— Мне донесли, — сказал он, — что в эту ночь, по дороге в Киото, один вельможа подвергся нападению и был ранен. Мне еще неизвестно имя этого вельможи: принц Нагато, который был этой ночью в Киото, слышал что-нибудь об этом приключении?

— А! Тебе известно, что я был в Киото, — пробормотал принц. — Теперь я понимаю, почему на моем пути оказались убийцы.

— Как же Нагато мог быть одновременно и в Осаке, и в Киото? — спросил принц Сатакэ. — Сегодня утром только и говорят о празднике воды, который он давал этой ночью и который так весело кончился битвой вельмож с береговыми матросами.

— Я даже получил царапину в стычке, — сказал Нагато улыбаясь.

— Принц пробегает в несколько минут путь, на который другим понадобился бы час, — сказал Гиэяс, — вот и все. Только он плохо бережет своих лошадей: каждый раз, когда он возвращается во дворец, животное падает и издыхает.

Принц Нагато побледнел и стал искать у пояса отсутствующей сабли.

— Я не думал, что твоя заботливость простирается даже на животных государства, — сказал он с оскорбительной иронией. — Благодарю тебя от имени моих покойных лошадей.

Сегун, полный беспокойства, бросал умоляющие взгляды на Нагато. Но казалось, на этот раз терпение правителя было неистощимо. Он улыбнулся и ничего не ответил.

Между тем, Фидэ-Йори видел, как в груди его друга бушевал гнев, и, боясь новой вспышки, он положил конец заседанию, удалившись.

Почти сейчас же один из дворцовой стражи пришел уведомить принца Нагато, что сегун зовет его. Принц дружески раскланялся со многими вельможами и удалился, не повернув головы в сторону Гиэяса.

Когда принц вошел к сегуну, он услышал женский голос, раздраженный и в то же время жалобный. Речь шла о нем.

— Мне все известно, — говорил этот голос, — и твой отказ на предложение правителя, которого ты позволил на своих глазах оскорбить принцу Нагато с неслыханной дерзостью, и удивительное терпение Гиэяса, который не ударил обидчика из уважения к тебе и из жалости к тому, которого ты считаешь своим другом, по твоему неведению людей.

Нагато узнал в говорящей мать сегуна, прелестную и надменную Йодожими.

— Мать! — сказал сегун. — Занимайся вышиванием и нарядами: это дело женщин.

Нагато быстро вошел, чтобы не быть дольше нескромным.

Йодожими обернулась и слегка покраснела, увидев принца, который низко кланялся ей.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал сегун.

— В таком случае я удаляюсь, — с горечью сказала Йодожими, — и возвращаюсь к своим рукоделиям.

Она медленно прошла через комнату, шумя своими длинными шелковыми платьями, и вышла, бросив на Нагато странный взгляд: в нем смешивались вызов и ненависть.

— Ты слышал мою мать? — спросил Фидэ-Йори.

— Да, — сказал Нагато.

— Вот, хотят отстранить тебя от меня, друг. Что за причина этому?

— Твоя мать ослеплена какой-нибудь клеветой, — сказал принц. — А другие видят во мне прозорливого врага, который умеет разрушать составленные против тебя заговоры.

— Я как раз хотел поговорить с тобой о заговоре.

— Против твоей жизни?

— Именно. Он стал известен мне странным образом, так что мне даже трудно поверить этому. Тем не менее, я не могу отделаться от какого-то беспокойства. Завтра, на празднике Духа моря, под моими ногами должен провалиться мост.

— Какой ужас! — вскричал Нагато. — Надеюсь, ты не пойдешь на этот праздник?

— Если я не пойду туда, — сказал Фидэ-Йори, — то так и не узнаю истины, так как заговор не будет приведен в исполнение. Но если я пойду на праздник, — продолжал он, улыбаясь, — и если действительно существует заговор, то правду придется почувствовать слишком тяжело.

— Конечно, — сказал Нагато, — тем не менее, нужно рассеять сомнения, нужно как-нибудь изловчиться. Назначен ли маршрут, которому ты должен следовать?

— Гиэяс вручил мне его.

Фидэ-Йори взял с этажерки сверток бумаги. Они прочли: «Набережная Йодо-Гавы, площадь Рыбного рынка, дорога сикомор, взморье. Обратный путь через холм Бамбуков, мост Ласточек»…

Негодяи! — вскричал Ивакура. — Это висячий мост через долину!

— Место, действительно, недурно выбрано, — сказал сегун.

— Без сомнения, речь идет об этом мосте. Те мосты, что перекинуты через многочисленные каналы города, не грозили бы тебе смертью, обрушившись под твоими ногами; самое большое — они доставили бы тебе неприятную ванну.

— Это правда, — сказал Фидэ-Йори, — а с моста Ласточек все полетели бы на скалы.

— Веришь ли ты вполне в мою дружбу к тебе? — спросил принц Нагато, подумав с минуту.

— Можешь ли ты сомневаться в этом, Ивакура? — спросил сегун.

— Ну, так не бойся ничего! Притворись, что ничего не знаешь, дай себя повести, и иди прямо на мост. Я нашел средство спасти тебя, открыв в то же время истину.

— Я вполне полагаюсь на тебя, друг мой.

— В таком случае, отпусти меня. Я должен торопиться, чтобы привести в исполнение мой план.

— Иди, принц, я, не колеблясь, вверяю тебе мою жизнь, — сказал сегун.

Нагато быстро вышел, поклонившись царю, который ответил ему дружелюбным жестом.