Прочитайте онлайн Желтая маска | Глава III

Читать книгу Желтая маска
3416+1262
  • Автор:
  • Перевёл: Д. М. Горфинкель

Глава III

Онлайн библиотека litra.info

Прежде чем слуга успел дойти до квартиры священника, туда явился посетитель, немедленно принятый самим отцом Рокко. Этот почетный гость был низенький человек, щеголевато одетый и угнетающе вежливый в своих манерах. Он поклонился, садясь на стул, поклонился, отвечая на обычные расспросы о здоровье, и поклонился в третий раз, когда отец Рокко осведомился, что привело гостя из Флоренции.

— Довольно неприятное дело, — ответил человечек, смущенно оправляясь после своего третьего поклона. — Швейка Нанина, которую вы поручили попечениям моей жены около года назад…

— Что же с ней? — с живостью спросил патер.

— К сожалению, должен сказать, что она покинула нас, вместе со своей маленькой сестрой и с этой пренеприятной собакой, которая рычит на всех.

— Когда они ушли?

— Всего лишь вчера. Я сразу отправился сообщить вам об этом, так как вы особенно настойчиво рекомендовали нам присматривать за ней. Не наша вина, что она ушла. Жена была с ней сама доброта, а я всегда обходился с ней, как с герцогиней. Я покупал циновочки у ее сестренки; и даже мирился с воровством и рычанием их неприятного пса…

— Куда они направились? Вы это узнали?

— Я узнал, обратившись в паспортное бюро, что они не покидали Флоренции, но в какую именно часть города они переехали, я еще не имел времени выяснить.

— А теперь скажите, пожалуйста, почему, собственно, она ушла от вас? Нанина не такая девушка, чтобы действовать без основания. У нее должна была быть причина для ухода. В чем дело?

Человечек помедлил и отвесил четвертый поклон.

— Вы помните ваши тайные наставления моей жене и мне, когда вы впервые привезли Нанину в наш дом? — спросил он, беспокойно озираясь по сторонам.

— Да, вы должны были следить за ней, но позаботиться о том, чтобы она не заподозрила вас. В то время легко могло случиться, что она попыталась бы вернуться в Пизу без моего ведома; между тем многое зависело от того, чтобы она оставалась во Флоренции. Теперь я думаю, что был неправ, не доверяя ей; но было крайне важно предусмотреть все возможности и не слишком полагаться на мое доброе мнение о девушке. По этим причинам я, действительно, поручил вам тайно следить за ней. В этом вы вполне правы, и мне не на что жаловаться. Продолжайте!

— Вы помните, — возобновил свою речь маленький человечек, — что первым следствием соблюдения ваших указаний было открытие (о котором мы немедленно вам сообщили), что она потихоньку учится писать?

— Да; и я также помню, что дал вам знать, чтобы вы ничем не выказывали, что вам об этом известно, а выждали и посмотрели, не начнет ли она пользоваться своим новым уменьем и не станет ли относить или отсылать на почту письма. В своем очередном месячном отчете вы сообщали, что она не сделала ничего подобного.

— Ни разу! Но три дня назад мы выследили ее, когда она вышла из своей комнаты в моем доме с письмом, которое отнесла на почту и опустила в ящик.

— И вы заметили адрес, прежде чем она вынесла письмо из дома?

— К несчастью, нет, — ответил человечек, краснея и исподлобья поглядывая на патера, будто ожидая сурового выговора.

Но отец Рокко промолчал. Он размышлял. Кому она могла писать? Если Фабио, то почему, прежде чем послать ему письмо, она ждала месяц за месяцем, после того как научилась пользоваться пером? А если не Фабио, то кому еще она могла писать?

— Я сожалею, что не узнал адрес, я чрезвычайно сожалею об этом, — произнес человечек с низким виноватым поклоном.

— Теперь поздно жалеть об этом, — холодно отозвался отец Рокко. — Расскажите, как это случилось, что она покинула ваш дом; я еще не слышал об этом. Но будьте кратки; меня с минуты на минуту могут призвать к постели близкой и любимой родственницы, которая тяжко больна. Я буду слушать вас с полным вниманием, но вы должны занимать его возможно более короткое время.

— Я буду сама краткость! Во-первых, надо вам знать, что у меня есть — или, вернее, был — подмастерье, лодырь и бессовестный негодяй.

Священник презрительно поджал губы.

— Во-вторых, этот самый бездельник имел нахальство влюбиться в Нанину.

Отец Рокко вздрогнул и стал слушать с особым вниманием.

— Тут я должен отдать девушке справедливость: она ни малейшим образом не поощряла его, и когда он отваживался заговаривать с ней, всегда давала ему спокойный, но весьма решительный отпор.

— Славная девушка! — сказал отец Рокко. — Я всегда говорил, что она славная девушка. Ошибкой с моей стороны было не доверять ей.

— Помимо других проделок, — продолжал человечек, — в которых этот мошенник подмастерье оказался виновным, он позволил себе совсем уж невероятную гадость: вскрыл отмычкой замок моего письменного стола и рылся в моих личных бумагах!

— Вы не должны были хранить их. «Личные» бумаги всегда должны быть сожженными бумагами!

— В дальнейшем так и будет. Я позабочусь об этом.

— Были какие-либо мои письма к вам насчет Нанины среди этих личных бумаг?

— К несчастью, да. О, пожалуйста, простите на этот раз мою недостаточную осторожность! Это никогда не повторится.

— Продолжайте! Подобную неосмотрительность простить нельзя; можно только принять против нее меры на будущее. Я полагаю, что ваш подмастерье показал мои письма девушке?

— По-видимому, так и было. Хотя зачем ему понадобилось…

— Простак! Разве вы не сказали, что он был (как вы это назвали) влюблен в нее и не встречал взаимности?

— Да, я сказал и знаю, что это правда.

— Хорошо! Так не было ли в его интересах, раз он не мог произвести на нее впечатление, по крайней мере добиться права на ее благодарность и попытаться победить ее таким путем? Для этого он мог показать ей мои письма, чтобы она знала, что в вашем доме за ней следят. Но не об этом сейчас речь. Вы высказали предположение, что она видела мои письма. На каком основании?

— На основании вот этого клочка бумаги, — ответил человечек, с покаянным видом вытаскивая из кармана короткую записку. — Несомненно, ваши письма были ей показаны вскоре после того, как она сдала свое на почту, потому что в тот же вечер, поднявшись в ее комнату, я увидел, что она, ее сестренка и неприятная собака, все ушли, а на столе лежала эта записка.

Отец Рокко взял ее и прочел следующие строки:

«Я только что узнала, что за мной следили и подозревали меня, с тех пор как я поселилась под вашей кровлей. Я не считаю возможным оставаться хоть одну ночь в доме соглядатая и ухожу с моей сестрой. Мы вам ничего не должны и свободны жить честно, где нам захочется. Если вы увидите отца Рокко, скажите ему, что я могу простить его недоверие ко мне, но никогда этого не забуду. Доверяя ему всецело, я имела право ожидать, что и он будет всецело доверять мне. Для меня всегда было утешением думать о нем как об отце и друге. Этого утешения я лишилась навек, а оно было единственным, что у меня оставалось.

Нанина».

Священник поднялся со стула, возвращая записку, и посетитель немедленно последовал его примеру.

— Мы должны исправить беду, насколько это возможно, — со вздохом сказал отец Рокко. — Готовы ли вы завтра возвратиться во Флоренцию?

Человечек снова поклонился.

— Разыщите ее и выясните, не нуждается ли она в чем-нибудь и живет ли она в приличном месте. Ничего не говорите про меня и не пытайтесь побудить ее к возвращению в ваш дом. Просто известите меня о том, что вы узнаете. У бедняжки такая сила духа, которую трудно было предполагать в ней. Надо успокоить ее, обращаться с ней бережно, и тогда мы еще сладим с ней. Но помните, на этот раз не должно быть ошибок! Сделайте то, что я вам указал, и ничего больше. Имеете ли вы еще что-нибудь сказать мне?

Человечек покачал головой и пожал плечами.

— Тогда доброй ночи! — сказал священник.

— Доброй ночи! — отозвался маленький человечек, проскальзывая в дверь, которую с предупредительной быстротой открыли перед ним.

— Досадно! — произнес отец Рокко, прохаживаясь после ухода посетителя взад и вперед по своему кабинету. — Худо было причинять этой крошке несправедливость; еще хуже быть в этом изобличенным. Теперь не остается ничего другого, как ждать, пока не станет известно, где она. Мне она нравится, и нравится оставленная ею записка. Она написана смело, деликатно и честно… Славная девушка! В самом деле, славная девушка!..

Он подошел к окну, подышал свежим воздухом и спокойно выбросил все дело из головы. Возвратившись к столу, он больше не думал ни о ком, кроме своей больной племянницы.

— Странно, — сказал он, — что я до сих пор не имею известий о ней. Может быть, Лука что-нибудь слышал. Пойду, пожалуй, сразу к нему в студию и узнаю.

Он взял шляпу и направился к двери. Открыв ее, он очутился на пороге лицом к лицу со слугой Фабио.

— Меня послали просить вас во дворец, — сказал пришедший. — Доктора оставили всякую надежду.

Отец Рокко смертельно побледнел и отступил на шаг.

— Вы уже сказали об этом брату? — спросил он.

— Я сейчас должен был пойти в студию, — ответил слуга.

— Я пойду туда вместо вас и передам ему горестную весть, — сказал священник.

Они молча спустились по лестнице. Когда у выхода они уже готовы были расстаться, отец Рокко вдруг остановил слугу.

— А как ребенок? — спросил он с такой внезапной живостью, с таким нетерпеливым ожиданием, что лакей совсем оторопел и поспешил ответить, что ребенок вполне здоров.

— Что ж, хоть такое утешение! — произнес отец Рокко, удаляясь и обращаясь не то к слуге, не то к самому себе. — Моя осторожность завела меня в тупик, — продолжал он, задумчиво замедлив шаги, когда остался на тротуаре один. — Мне следовало рискнуть и раньше воспользоваться влиянием матери, чтобы добиться должного возмещения. Теперь вся надежда связана с жизнью ребенка. Хотя девочка пока малютка, неправедно добытое богатство ее отца еще может быть ее руками возвращено церкви.

Он быстро продолжал свой путь в студию, пока не вышел на набережную и не приблизился к мосту, который нужно было перейти, чтобы достигнуть дома его брата. Вдруг он остановился, словно пораженный внезапной мыслью. Луна только что взошла, и ее свет, струясь через реку, падал прямо в лицо священнику, стоявшему у парапета перед мостом. Отец Рокко был так погружен в свои думы, что не слышал голосов двух женщин, которые, беседуя, приближались к нему сзади. Когда они проходили вплотную мимо него, более высокая из них обернулась и взглянула на патера.

— Отец Рокко! — вскричала, останавливаясь, дама.

— Синьора Бригитта! — воскликнул священник; сначала он не мог скрыть своего удивления, но сейчас же оправился и поклонился с обычной спокойной учтивостью. — Простите меня, если я поблагодарю вас за честь возобновления нашего знакомства, а затем продолжу свой путь в студию брата. Нам грозит тяжкая утрата, и я иду подготовить его.

— Вы имеете в виду опасную болезнь вашей племянницы? — спросила Бригитта. — Я только сегодня узнала об этом. Будем надеяться, что ваши опасения преувеличены и что мы еще встретимся при менее печальных обстоятельствах. В ближайшее время я не намерена покидать Пизу, и мне всегда приятно будет поблагодарить отца Рокко за вежливость и снисходительность, которые он выказал мне при деликатных обстоятельствах год назад.

С этими словами она сделала почтительный реверанс и направилась к поджидавшей ее подруге. Патер заметил, что мадемуазель Виржини старалась держаться поближе, видимо желая уловить что-нибудь из разговора между ним и Бригиттой. Видя это, он, в свою очередь, стал прислушиваться, когда обе женщины медленно пошли дальше, и до него долетело, как итальянка сказала своей спутнице:

— Виржини, я готова прозакладывать тебе стоимость нового платья, что Фабио д'Асколи женится снова.

Отец Рокко подскочил, услыхав эти слова, как если бы наступил на огонь.

— Моя мысль! — нервно прошептал он. — Мысль, которая явилась у меня за минуту до того, как эта женщина заговорила со мной! Жениться снова! Новая жена, на которую у меня не будет влияния! Новые дети, воспитание которых не будет доверено мне! Что же будет с возмещением, которому были отданы мои надежды, моя борьба и молитвы?

Он остановился и устремил невидящий взгляд в небо над головой. На мосту никого не было. Черная фигура священника возвышалась, прямая, недвижная, призрачная в белом сиянии, торжественно заливавшем все вокруг. Когда он постоял так несколько минут, первым его движением было раздраженно положить руку на перила моста. Потом он медленно повернулся в ту сторону, куда скрылись обе женщины.

— Синьора Бригитта, — произнес он, — я готов прозакладывать вам стоимость пятидесяти новых платьев, что Фабио д'Асколи больше не женится!

Он снова зашагал в направлении студии и не останавливался до тех пор, пока не достиг двери маэстро скульптуры.

«Женится снова? — подумал он, дергая за звонок. — Синьора Бригитта, неужели первой неудачи вам мало? Вы хотите попытаться вторично?»

Лука Ломи сам отпер дверь. Он быстро втащил отца Рокко в студию, к единственной лампе, горевшей на постаменте у перегородки между обоими помещениями.

— Ты принес новости о нашей бедняжке? — спросил он. — Говори правду! Сейчас же скажи мне всю правду!

— Тише! Возьми себя в руки! Я принес новости, — произнес отец Рокко тихим, скорбным тоном.

Лука крепче сдавил руку священника и, затаив дыхание, безмолвно впился взглядом в его лицо.

— Возьми себя в руки, — повторил отец Рокко. — Возьми себя в руки, чтобы выслушать самое худшее. Мой бедный Лука, врачи оставили всякую надежду!

Со стоном отчаяния Лука отпустил руку брата:

— О Маддалена! Дитя мое, единственное мое дитя!

Вновь и вновь повторяя эти слова, он прислонился головой к перегородке и разрыдался. При всей алчности и грубости своей натуры, он искренне любил дочь. Вся его душа была в его статуях и в ней.

Когда приступ горя утих, Лука вдруг пришел в себя от ощущения какой-то перемены в освещении студии. Он сейчас же поднял глаза и смутно разглядел патера, который стоял далеко от него в конце комнаты близ двери, с лампой в руке и пристально что-то рассматривал.

— Рокко! — воскликнул Лука. — Рокко, зачем ты унес лампу? Что ты там делаешь?

Ни движения, ни ответа. Лука приблизился на два-три шага и позвал снова:

— Рокко, что ты там делаешь?

На этот раз священник услыхал и подошел к брату с лампой в руке — так внезапно, что тот вздрогнул.

— Что с тобой? — в изумлении спросил Лука. — Боже милостивый, Рокко, как ты бледен!

По-прежнему патер не произносил ни слова. Он поставил лампу на ближайший стол. Лука заметил, что рука его дрожала. Никогда раньше не видел он брата в таком волнении. Когда всего несколько минут назад Рокко объявил, что на спасение жизни Маддалены нет надежды, его голос, хотя и исполненный горя, был совершенно спокоен. Что означал этот внезапный испуг, этот странный, безмолвный ужас?

Священник заметил, что брат с недоумением смотрит на него.

— Пойдем! — едва прошептал он. — Пойдем к ее постели; нам нельзя терять время. Возьми шляпу, а я пока потушу лампу.

С этими словами он поспешно погасил лампу. Они вместе прошли по студии к выходу. Лунный свет, вливавшийся в окно, падал на то место, где патер стоял один с лампой в руке. Когда они там проходили, Лука почувствовал, что его брат весь дрожит, и увидел, как он отвернул голову.

* * *

Два часа спустя Фабио д'Асколи и его жена расстались навек в этом мире; и слуги дворца шептались, ожидая распоряжений о погребальной процессии для их госпожи на кладбище Кампо-Санто.