Прочитайте онлайн Жаркое лето | Крепко, как штык! Навсегда!

Читать книгу Жаркое лето
2716+764
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Крепко, как штык! Навсегда!

Платон Сергеевич стоял возле зеркала, надевал галстук. Он увидел, как открылась дверь и в просвете ее появилась голова мальчишки в кепке, похожей на голубятню.

— Можно, Платон Сергеевич?

Парторг подергал узелок галстука, распустил его, как шнурки на ботинках, обернулся к нежданному гостю.

— Заходи. Галстуки умеешь цеплять? Что-то не получается. Забыл систему…

Ванята вошел в комнату. Здесь ничего не изменилось с тех пор, как был он в гостях и пил чай с конфетами. Стоял возле окошка стол, заваленный книжками и бумагами, висела на стене фотография; в стакане с водой краснели три гвоздики.

Только Платон Сергеевич был каким-то иным, непохожим. Наверно, оттого, что в новом пиджаке вместо гимнастерки и белой рубашке с непослушным воротничком.

— Не умеешь, значит, цеплять? Ладно, без украшений обойдемся. Какая твоя точка зрения?

— Не знаю, Платон Сергеевич… Я, знаете, чего пришел?

— Конечно! Ссориться пришел. Сколько мы с тобой не разговаривали?

— Неделю…

— Плохо считаешь. Неделю и четыре дня.

— Я же не хотел. Это так получилось… я рассказать пришел… можно, Платон Сергеевич?

— Давай… садись на диван.

Ванята сел, положил руки на колени.

— Не нравишься ты мне сегодня, — сказал Платон Сергеевич. — Что там у тебя — говори. А то в клуб опоздаем…

В горле Ваняты что-то запнулось — тугое, противное. Будто купался в речке и хлебнул теплой воды. Ванята закрыл лицо ладонями, тихо и печально заплакал.

— Я не могу больше, Платон Сергеевич. Я никуда не пойду…

— Что ты? У нас же праздник! Дожинки. Вот чудак!

Парторг придвинулся к Ваняте, обнял его за плечи крепкой, дрогнувшей на миг рукой.

— Ну, перестань. Слышишь!

Ванята не отнимал от лица ладоней. Будто в ковшик, падали в них одна за другой теплые соленые слезы.

— Я к вам пришел… я хотел сказать, Платон Сергеевич…

Он умолк на минуту. Сдерживая дрожь в голосе, быстро сказал:

— Платон Сергеевич! Женитесь на моей маме. Я разрешаю…

Парторг еще крепче сдавил пальцами Ванятино плечо.

— Ах, ты ж, Ванята! Ну какой ты еще маленький! Вот, значит, отчего поссорился! Чудак ты! Перестань, я тебя прошу…

Ванята притих.

— Я честно, Платон Сергеевич. Я…

Платон Сергеевич быстро поднялся.

— Не смей об этом! Я запрещаю!

На лбу его, разделяя брови, прорезалась глубокая ямка. Он искал слова, чтобы высказать мысли, которые должен понять сейчас мальчик в синем комбинезоне.

— Ванята, если ты хочешь, можешь быть моим сыном, — ласково сказал он. — Ты слышишь?

— Слышу, Платон Сергеевич…

— У меня никого на свете нет. Я тебе уже говорил… Будешь моим сыном?

— Буду, Платон Сергеевич.

— Честно?

— Я же сказал — я честно…

— По-партийному?

— По-партийному, Платон Сергеевич!

— Давай руку. Вот так! Теперь иди умойся. Чернила на носу. Ты что — носом пишешь?

— Я сегодня не писал, Платон Сергеевич…

— Не рассуждай. Раз отец сказал, значит — точка. В коридоре умывальник.

Ванята долго плескал в лицо холодной водой, тер щеки полотенцем. Посмотрел в круглое тусклое зеркальце на стене, смахнул пальцем последнюю слезу и вошел в комнату.

— Эликсиром брызнуть? — спросил Платон Сергеевич, кивнул головой на пузырек с красной резиновой грушей.

Ванята улыбнулся.

— Не надо. И так сойдет.

— Тогда пошли. Опаздываем уже.

Платон Сергеевич вел за руку Ваняту. На пиджаке его позванивали тихим серебряным звоном ордена и медали. Ванята старался не отставать, шагал рядом со своим новым отцом размашистым шагом.

— Всех на дожинки пригласили? — спросил погодя Ванята.

— А как же! Всю вашу бригаду.

— Стенную газету возле клуба видел. Там только ухо Сашкино получилось. Не попал он в кадр…

— Верно, не попал, — ответил парторг. — Я уже давно про этого Сашку думаю. Надо из него все-таки порядочного человека сделать. Какая твоя точка зрения?

— Не знаю, Платон Сергеевич. Он…

— Нет, тут даже думать нечего… Сашка ж сейчас, — ну как тебе лучше сказать, — ну, как крот, что ли — вслепую живет. Куда толкнут, туда и лезет… Сам я, Ванята, виноват. Сплоховал, одним словом…

— При чем тут вы, Платон Сергеевич?

— Отцу Сашкиному надо было гайку потуже завернуть. А я, видишь, промазал, смалодушничал… Ну ладно, разберемся еще. Рано тебе это пока знать…

Ванята зашел чуть-чуть вперед, не выпуская ладони из руки парторга, заглянул ему в лицо.

— Платон Сергеевич, а вы ж сами говорили — детям все надо знать: и про жизнь, и про смерть… Помните?

— Конечно, помню… С тобой ведь ухо востро надо держать! К каждому слову цепляешься…

Парторг прошел несколько шагов, улыбнулся чему-то и сказал:

— А все-таки ты, Ванята, еж! Нет, нет, не оправдывайся! Все равно не убедишь… Давай нажимай, а то в самом деле к шапочному разбору придем.

На дворе еще было светло, а возле клуба уже горели электрические лампочки. В фойе играл оркестр, за окнами кружились пары.

У подъезда толпились мальчишки и девчонки. Они были чем-то взволнованы и возмущены. Вокруг стоял шум, хоть уши затыкай. Громче всех орал Пыхов Ким. Ванята сразу узнал голос своего беспокойного обидчивого друга.

— Пошли скорее, — сказал Платон Сергеевич.

Они прибавили шагу.

— Эй, люди, что там у вас? — крикнул парторг.

Пыхов Ким замахал рукой.

— Не пускают, Платон Сергеевич! Обратно за ухи хотят! Я ж вам говорил!

Похоже, Ванятиных друзей в самом деле не пускали на праздник. У подъезда, заглядывая в двери, возле которых стоял билетер с красной повязкой на рукаве, толпились все деревенские ребята. Были тут и Гриша Пыхов, и Марфенька, и Сашка Трунов, и Ваня Сотник.

— Это как же не пускают? — спросил парторг Кима. — Билет у тебя есть?

— А то нет! Вот он — «уважаемый товарищ». За ухи, Платон Сергеевич, хотят. Не считаются!

Парторг отстранил Пыхова Кима, подошел к двери. Загородив вход рукой, там стояла Клавдия Ивановна, или просто тетя Клаша. Утром она убирала клуб, а вечером, когда крутили кино, отрывала на билетах контроля, следила, чтобы в зал не проникли хитроумные «зайцы».

— Тетя Клаша, чего это вы их? — спросил парторг.

— То есть, как чего? Вы поглядите на них — конбинезоны понацепляли. Как сговорились усе! Тут праздник, а тут… Не пущу — и все. Ишь, тоже, валеты — на палочку надеты! Перемазать усе хотят. Та я их!

— Мы чистые! — крикнул из-за плеча парторга Пыхов Ким. — Мы постиранные. Мы так решили, Платон Сергеевич. Чего она!..

Платон Сергеевич ласково и тихо взял контролера за руку.

— Пустите, тетя Клаша. Я вас прошу…

— Ну, балуете вы их, Платон Сергеевич! Сами сказали, чтоб порядок, а сами… Чего стоите, архаровцы? Заходите, если по-человечески просят. Ну!

Наступая друг другу на пятки, архаровцы повалили в дверь.

Первый ряд, как и обещал парторг, был забронирован — то есть оставлен школьной бригаде. Исключение сделали только для деда Антония. Он сидел в кресле первого ряда и, ожидая начала, поглядывал на часы «Павел Буре».

Онлайн библиотека litra.info

Ванята сел в центре. Справа от него заняла место Марфенька, а слева — Ваня Сотник. Марфенька тоже была в комбинезоне. Только не в синем, а в зеленом. Из карманчика выглядывала белая с золотым сердечком ромашка.

Эх, Гриша Самохин! Жаль, нет тебя здесь! Словами о дожинках не расскажешь. Не знаешь, с какого бока и начать — с самого начала, с конца или со срединки. По ковровой дорожке в зал вошла тетка Василиса. Красная от смущенья, она несла на руках поднос с пышным караваем на белом полотенце. Рядышком лежала горстка спелых, убранных с последнего поля колосьев. Тетка Василиса остановилась посреди зала, тихим грудным голосом сказала:

— Поздравляю, товарищи колхозники, с дожинками! Покуштуйте нового хлибця. Спасибо, риднесеньки! Спасибо вам, хлопчики, за все!

Онлайн библиотека litra.info

Заскрипели кресла. Колхозники один за другим подходили к тетке Василисе, кланялись ей в пояс, отщипывали от каравая маленькие хрустящие корочки.

Сотник потянул Ваняту за рукав, шепнул:

— Пошли, Ванята! Ты не сердись! Я ж по дружбе всегда… Хочешь, на тракторе учить буду? Ты думаешь, я просто так откололся от бригады? Я ж про трактор всю жизнь мечтал… Вставай!

Никогда не пробовал Ванята такого вкусного хлеба. Был он лучше городских плетеных калачей, лучше бубликов с маком и печатных, облитых белой глазурью пряников. Да что говорить! Даже сравнивать не с чем этот степной, собравший в себя все духовитые соки земли колхозный хлеб!

Да, всего не расскажешь, не опишешь в письме Грише Самохину — и выступлений бригадиров, и кино, и циркачей…

Марфенька тоже выступала. Пыхов Ким не зря болтал на току. Марфенька запуталась и чуть-чуть не заплакала при всей публике. Она стояла на трибуне, беззвучно шевелила губами, старалась вспомнить оборвавшуюся на самой срединке мысль.

Ванята смотрел на Марфеньку, переживал, не знал, как помочь, выручить ее в эту трудную минуту из беды. Он не утерпел, приподнял руку и замахал над головой. Глаза Марфеньки и Ваняты встретились. Вполне возможно, вспомнила она жаркий летний день, когда шли они по оврагу, и клятву, которую придумал для всех Пыхов Ким. Может, так, а может, и не так. Но Марфенька вдруг встала на цыпочки, вытянулась вся и голосом торжественным и страстным сказала:

— Мы тоже будем колхозниками!

Все захлопали Марфеньке, а духовой оркестр, который давно ждал подходящего случая, рявкнул во все свои трубы. Марфенька сбежала со сцены, села на прежнее место, рядом с Ванятой. Она долго сидела молча, покусывая спекшиеся от волнения губы. И только потом, когда с трибуны уже говорил другой бригадир, тихо, почти шепотом, спросила Ваняту:

— Ничего я выступала?

— Здорово! — сказал Ванята. — Я так не умею. Правильно тебя бригадиром выбрали.

Но самого конца дожинок ребята не увидели. После циркачей к ним подошла тетя Клаша с красной повязкой на рукаве и сказала:

— Теперь хватит. Хучь и уважаемые, а пора спать. Выметайтесь усе до одного!

Спорить с тетей Клашей и прятаться не имело смысла. От нее — это Ванята уже проверил — нигде не спрячешься, даже за сценой. Она знала в зале все тайники и безошибочно вытаскивала оттуда за шиворот безбилетников. В клубе была ее полная и неразделимая власть.

Ванята огорченно вздохнул и пошел к выходу.

У дверей его поджидала мать. Щеки матери порозовели, а морщинки на лбу разгладились, вытянулись в тонкие, почти незаметные ниточки.

— Можно мне остаться? — спросила она. — С народом немного побуду…

— Конечно, мам!

— Ну, иди, сынок! Деда Антония захвати. Видишь, дремлет…

Опустив голову, дед Антоний сидел в первом ряду. Дед утомился за долгий день, выпил перед праздником рюмку и весь вечер добросовестно проспал.

— Пойдемте, дедушка!

Дед Антоний встрепенулся, захлопал глазами.

— А? Что? Кто тут?

— Домой пойдемте, говорю!

Дед Антоний понял, наконец, в чем дело. Он вытер ладонью лицо, прогоняя остатки сна, обиженно сказал:

— Тю на тебя — и все! Я ж ишшо плясать буду. Тоже мне сказанул! Времени ишшо вон скоко!

Дед Антоний вынул из кармана часы, поболтал возле уха, как яйцо.

— Иди, иди! — сказал он Ваняте. — Я ишшо на том свете отосплюсь. Тоже выдумал!

Ванята вышел из клуба. Луна заливала серебряным светом Козюркино. Был виден каждый листок на дереве и каждый камешек на дороге. Где-то высоко-высоко, не нарушая тишины, летел самолет. За рекой маячила строгая серая фигура артиллериста Саши.

Ванята вспоминал праздник, парторга, тетку Василису с белым караваем и девочку, похожую на гриб подберезовик. Вспоминал и улыбался, будто впервые в жизни нашел для себя что-то очень важное и большое:

— Вперед! Крепко, как штык! Навсегда!