Прочитайте онлайн Зеркало времени | 33 ОДНА ИЗ ТАЙН НАКОНЕЦ ОТКРЫВАЕТСЯ

Читать книгу Зеркало времени
2416+2356
  • Автор:
  • Перевёл: Мария В. Куренная

33

ОДНА ИЗ ТАЙН НАКОНЕЦ ОТКРЫВАЕТСЯ

Онлайн библиотека litra.info

I

Отвергнутая любовь

Стоя перед дверью в кабинет Персея, я гадаю, не обратиться ли мне за советом к мадам в неожиданно переменившихся обстоятельствах. Однако я быстро принимаю решение. Я знаю, как следует поступить во имя Великого Предприятия, и я должна сделать это без промедления, пока мне не отказало мужество.

Я смахиваю слезы с глаз, глубоко вздыхаю и уже собираюсь постучать, когда дверь вдруг открывается.

Он стоит на пороге, с книгой в руке, в темно-фиолетовом халате до пят и черной бархатной феске. Ворот сорочки у него расстегнут, в зубах зажата горящая сигара. На краткий миг лицо Феба Даунта с портрета, где он изображен в обличье турецкого пирата, и с фотографии, найденной мной в тайном шкапчике Эмили, словно сливается с живым лицом его сына, и я завороженно застываю на месте, с нескрываемым восхищением глядя на высокого красавца в дверном проеме.

— Я направляюсь в библиотеку, — сообщает он мне с сердечной приветственной улыбкой. — Почему вас не было за ужином?

Я говорю, что была в Норт-Лодже.

— У Роксолла?

— Да. Надеюсь, он вам нравится?

— Роксолл-то? Ну да, конечно, нравится. У нас с ним мало общего, но я слышал о нем только самые хорошие отзывы, ну и, разумеется, его профессиональная репутация всем известна. Я рад, что он взял вас под свое крыло.

Внезапно охваченная желанием обратиться в бегство, отказавшись от принятого намерения, я извиняюсь за беспокойство и собираюсь удалиться, но Персей ласково берет меня за руку.

— Нет-нет. Прошу вас, входите, — настаивает он. — Сегодня я уже достаточно поработал.

В комнате с каменным сводчатым потолком горит камин, а поскольку Персей считает, что полумрак способствует поэтическому вдохновению, все остальное освещение здесь состоит из единственной свечи на письменном столе и маленькой лампы на столике у камина.

Не зная, как приступить к мучительному разговору, я начинаю издалека и довольно неуклюже выражаю надежду, что он благополучно уладил все дела в Лондоне.

— Вполне благополучно, — отвечает он, подводя меня к креслу у камина. — Мистер Орр говорит, с юридической стороны никаких сложностей не будет.

— А что мистер Фрит? — спрашиваю я, стараясь сохранять веселый тон. — Расскажите же скорее, как он отозвался о «Данте и Беатриче». Мне не терпится узнать.

— О, разве матушка не говорила вам? Он считает, что с точки зрения поэтического мастерства новая поэма — на данный момент — значительно превосходит все прежние мои сочинения. По профессиональному мнению мистера Фрита, она удастся на славу.

Я говорю, что очень рада это слышать, а потом умолкаю, собираясь с духом перед следующим своим вопросом.

— Могу ли я спросить, когда вы намерены поговорить с леди Тансор о нашей помолвке?

— Так вы пришли, чтобы задать мне этот вопрос? — Персей снова улыбается, но теперь очаровательной поддразнивающей улыбкой. И отвечает, не дожидаясь моего ответа. — Завтра. Я сообщу ей завтра после обеда.

Персей подается ко мне и снова берет мою руку.

— Прошу вас, не беспокойтесь, — говорит он, с нежностью глядя на меня. — Матушка не станет возражать, я уверен. У меня есть ответ на каждое ее возможное возражение. Самое главное для нее, чтобы я был счастлив, а никто не сделает меня счастливее, чем вы. Она знает, что такое любовь.

Персей никак не поясняет последнее свое замечание, но он, конечно же, имеет в виду любовь своей матери к Фебу Даунту, а не к полковнику Залуски, которого считает своим отцом.

— Так значит, вы меня любите? — спрашиваю я.

Он недоуменно взглядывает на меня.

— Разве я не говорил вам? — Тон у него почти оскорбленный.

— Вы наговорили мне много всего о ваших чувствах ко мне, — отвечаю я, — но вы не сказали, что любите меня, — сказали только, что хотите на мне жениться. А это далеко не одно и то же.

— То есть вам угодно, чтобы я без всяких обиняков сказал вам, что люблю вас? Я правильно понял? — Он говорит шутливым голосом, но в глазах у него мелькает беспокойство.

— Только если вам самому угодно и если это правда.

— Вы знаете, что я не умею проявлять свои чувства, — говорит он, не насмешливо, не хвастливо, а скорее с сожалением. Потом задумчиво добавляет: — Странно, конечно. Я умею писать о любви и пишу неплохо, мне кажется. Но к несчастью, я от природы наделен исключительно сдержанным нравом и, боюсь, не в силах изменить его. Так что вы не дождетесь от меня ни billets-doux, ни потоков слез, ни пылких признаний. Вас это не устраивает, милая Эсперанца? Не устраивает жизнь с поэтом, который не станет ежечасно говорить вам о своей любви, покуда вы не попросите?

Персей отпускает мою руку и наклоняется, чтобы взять из корзины полено и бросить в камин.

— Нет, я ничего не имею против, — отвечаю я. — Разумеется, значение имеет лишь искренность чувств. Вы могли бы сказать, что любите меня, но на самом деле говорить не всерьез. Я не придаю большой важности словам — только тому, что скрыто за ними.

Он снова берет мою руку, и мое сердце начинает биться учащенно от страха при мысли о предстоящем разговоре.

— И правильно делаете, — тихо произносит он. — Слова сами по себе ничего не значат, вот почему они ненадежны… и опасны.

— Даже слово «любовь»?

— Особенно слово «любовь» — оно таит в себе опасность и обман, как и страсть, им обозначаемая.

— Вы считаете любовь опасной страстью?

— Безусловно. Каждый поэт так считает.

— Но она бывает и другой. Будучи поэтом, вы наверняка знаете это.

— Разумеется — собственно, именно такой любви и посвящена моя новая поэма. Но факт остается фактом: слова могут лгать и лицемерить, а могут говорить правду. Любовь может возвышать душу до святости; любовь может смягчать и облагораживать; но любовь может также развращать и уничтожать.

С минуту мы оба молчим, тишину нарушает лишь треск занявшегося огнем полена. Потом Персей нежно дотрагивается до моей щеки.

— Но я с радостью скажу вам эти слова, моя милая девочка, и скажу совершенно искренно. Вот они: я вас…

— Нет! — вскрикиваю я, подаваясь вперед и прикладывая палец к его губам. — Пожалуйста, не надо. Мне не следовало просить вас подтвердить то, что я и сама в сердце своем знаю, единственно ради удовольствия услышать слова признания. Мне не нужно, чтобы вы их произносили, — правда, не нужно.

— Придумал! — восклицает он. — Я поведаю о своих чувствах в стихотворении. Как вам такое решение?

Я говорю, что оно меня вполне устроит.

— Значит, договорились. Сразу после вашего ухода я возьмусь за перо и завтра же вручу вам лично в руки плоды своих усилий — вероятно, в форме сонета.

Когда он умолкает, я испытываю нестерпимую боль отчаяния при мысли о том, что должна сейчас сделать, и отворачиваю лицо, устремляя невидящий взгляд на полено в камине, теперь горящее вовсю.

— Что-нибудь не так? — спрашивает Персей, заметив мое смятение.

Вот он и настал, страшный момент, когда я должна вонзить нож в сердце Персея Дюпора — и в свое собственное сердце.

Не дождавшись ответа, он снова спрашивает, более настойчиво, все ли в порядке; а потом, поскольку я продолжаю молчать, говорит:

— Вы по-прежнему беспокоитесь, как моя матушка воспримет новость о нашей помолвке? Будьте уверены, она…

— Нет! — перебиваю я его, наконец собравшись с духом. — Дело в другом.

— В чем же?

— Я не могу выйти за вас замуж.

Слова повисают в воздухе, словно эхо погребального колокола. Я жду, когда Персей заговорит, но он не издает ни звука. Каминный огонь тускло озаряет комнату зловещим оранжевым светом. За окнами многобашенной усадьбы начинает завывать ветер, а он все молчит и молчит.

Наконец он поднимается с кресла, берет сигару, ранее положенную на столик рядом, и длинно затягивается. Потом он устремляет на меня огромные темные глаза.

— У вас имеется причина, полагаю?

Голос у него теперь холодный и угрожающий, ни следа прежней мягкости не осталось в нем.

— Я не люблю вас, Персей. Никогда не любила и никогда не полюблю.

Каждое слово рвет мне сердце на части. В моей жизни не было и не будет тяжелее момента, чем сейчас, когда говорю самому любимому на свете человеку, что он мне безразличен.

Он снова затягивается и после короткого раздумья произносит:

— Прошу прощения, конечно, но во Флоренции вы не однажды давали мне понять ровно обратное. Мне кажется, что сейчас вы… как бы получше выразиться? Какое бы le mot juste употребить? Ах да, вспомнил! Лжете.

Больно уязвленная его сарказмом, я делаю слабую попытку смягчить сказанное дальнейшей ложью.

— Надеюсь, вы помните, что я ни разу не говорила, что люблю вас. Со временем я прониклась к вам теплым чувством, и, конечно же, мне приятно, очень приятно, что вы оказали мне исключительную честь, попросив…

— Честь! Вот именно! Брачное предложение от наследника одного из самых славных и древних семейств в Англии! Поистине великая честь для сироты без роду без племени.

Теперь Персей кипит гневом, но я понимаю: он говорит мне такие оскорбительные вещи потому только, что его гордость, всю жизнь служившая ему опорой, жестоко ранена — возможно, даже смертельно.

— Что ж, мисс Горст, — продолжает он, давая волю всем худшим чертам своего характера, — вы провели меня за нос. Вы действительно не честолюбивы, раз отвергаете предложение, приняв которое заняли бы самое завидное положение в английском высшем обществе. Похоже, я ошибался. Вам на роду написано быть горничной — и только.

Что я могу сказать в ответ? Персей имеет все основания чувствовать себя огорченным и оскорбленным, когда я отвергла предложение, сделанное со всей искренностью и прямотой. Наконец, опустив голову и пряча глаза, я говорю, что не виню его за резкие слова, поскольку понимаю, что он очень обижен.

— Я всегда буду уважать вас, но я вас не люблю, — повторяю я, внутренне содрогаясь от своей лжи. — И лучше признаться в этом сейчас. Я не могу связать свою судьбу с вами — да и любым другим мужчиной — без любви, пусть я и прослыву сумасшедшей из-за того, что отказалась от столь многого.

— Но может, вы сумеете полюбить меня со временем?

Лицо Персея совершенно бесстрастно, но вопрос звучит почти умоляюще, однако я уже зашла слишком далеко и теперь настроена решительно.

— Я так не думаю.

Не произнося ни слова, Персей бросает все еще горящую сигару в металлическую чашу, полную окурков и холодного пепла, и несколько мгновений сидит неподвижно, барабаня пальцами по подлокотнику кресла, — сейчас он очень похож на свою мать.

— Вы говорите, что не можете выйти за меня, — после раздумья говорит он, — поскольку не любите меня. А я сейчас понял, что не могу любить женщину, не отвечающую мне взаимностью. Ну и за кем осталось преимущество? — Потом он добавляет более примирительным тоном: — Впрочем, вам нет необходимости отвечать. Похоже, мы с вами прискорбно ошиблись друг в друге.

Мне нечего ответить, и я сижу в неловком молчании, а Персей встает и подходит к письменному столу. Выдвинув один из ящиков, он достает оттуда какой-то небольшой предмет и возвращается к камину.

В руке у него бархатный футляр с кольцом, купленным в лавке синьора Силваджо на Понте Веккьо.

— Это пробуждает в вас какие-нибудь воспоминания? — осведомляется он язвительнейшим тоном.

— Конечно, — отвечаю я. — Самые теплые воспоминания.

Он открывает футляр. Бриллианты блестят и сверкают в свете каминного огня.

— Хм. Прелестная вещица. Лучшее, что было у синьора Силваджо. Но раз вам она больше не нужна…

Персей поворачивается и бросает футляр с кольцом в камин.

— С кольцом ничего не сделается, температура пламени недостаточно высока, — говорит он, глядя на занимающийся огнем бархатный футляр. — Но я распоряжусь, чтобы его не убирали из камина. Оно останется лежать там в золе — как напоминание об очаровательном эпизоде в моей жизни и предостережение, чтобы я никогда впредь не доверял женщине.

Поступок Персея повергает меня в ужас и горе, но я по-прежнему сижу неподвижно, в безмолвном отчаянии, а он усаживается обратно в кресло, берет сигару и затягивается.

— Разумеется, я все прекрасно понимаю, — произносит он затем. — Несмотря на ваши заверения в обратном, в деле замешано еще одно лицо. В кои-то веки мой братец взял верх надо мной. Но я не желаю продолжать этот разговор. Вы сказали и сделали достаточно.

Очередная глубокая затяжка.

Я даже не нахожу сил отрицать, что люблю Рандольфа, ибо понимаю всю бесполезность подобных возражений.

— Само собой, я ничего не скажу матери, — говорит Персей далее. — Однако я решительно потребую у нее, чтобы вы покинули Эвенвуд при первой же возможности.

Стараясь сохранять спокойный вид, я спрашиваю, как он объяснит свое желание лишить леди Тансор общения с человеком, ставшим для нее задушевным другом.

— О, я что-нибудь придумаю, не беспокойтесь, — с уверенностью отвечает он. — А если не придумаю, просто скажу, что вы должны уехать — и все. Ничего не объясняя. Моя мать ни в чем не может отказать мне. Очень выгодно, знаете ли, быть любимым старшим сыном.

Совершив над собой усилие, я начинаю уговаривать Персея позволить мне немного погодя самой сообщить миледи о своем решении покинуть Эвенвуд, чтобы отправиться во Францию в поисках новой жизни. На этот мой на ходу придуманный план он в конце концов нехотя соглашается.

Несколько мгновений мы оба сидим, уставившись в огонь и прислушиваясь к шуму ветра. Мы молчим, потому что нам больше нечего сказать друг другу. Он любит меня, и я люблю его, но я навеки его потеряла. Великое Предприятие оказалось важнее.

II

Неожиданный поворот событий

Ночью я спала плохо и встала рано, с мучительно щемящим сердцем и гудящей головой. День предстоял чрезвычайно важный: я решила, что не могу ждать, когда мистер Рандольф соберется сделать мне предложение, но должна пойти к нему и быстро покончить с делом. Мысль о браке с ним отнюдь не вызывала у меня отвращения: безусловно, многие счастливые браки заключались на основании много слабейших взаимных чувств, чем питали мы с ним. Он любил меня, вне всяких сомнений, а я относилась к нему достаточно тепло, чтобы выйти за него замуж, если это послужит делу моего отца. Однако все подобные соображения не приносили никакого утешения, ибо сердце мое было разбито из-за великой жертвы, на которую мне пришлось пойти. Став женой Рандольфа Дюпора — и теперь будущего лорда Тансора (хотя сам он еще не знает этого), — я заживу обеспеченной и благополучной жизнью, достойной всяческой зависти; но это не возместит мне горькой потери.

Когда я завтракала, явился Баррингтон с запиской от мистера Роксолла, где спрашивалось, удобно ли будет мне прийти в Норт-Лодж попозже утром.

«Я ожидаю инспектора Галли, — писал он. — У него есть новости, которые Вам следует знать. Посему я надеюсь, что Вы изыщете возможность принять участие в очередном совещании нашего триумвирата».

По совету доктора Пордейджа Эмили в тот день осталась в постели, но не позвала меня посидеть с ней; и потому я, быстро выпив чашечку кофе, прошла в гостиную, чтобы черкнуть ответ, а затем велела одному из лакеев отнести записку в Норт-Лодж.

Возвращаясь наверх, я нагнала на лестничной площадке Чарли Скиннера, несшего поднос с кофе и утренней закуской. Он — вот удача-то! — направлялся к мистеру Рандольфу, который, пожаловавшись на головную боль, велел подать завтрак в постель.

— Если вы не против, Чарли, я сама отнесу поднос мистеру Рандольфу, — сказала я.

— Пожалуйста, мисс, коли вам так угодно, — ухмыльнулся Чарли, явно одобряя столь вопиющее нарушение домашнего этикета.

— Да, кстати, Чарли, — сказала я, — вы помните старую женщину, навещавшую леди Тансор как-то вечером в прошлом сентябре, вскоре после моего прибытия в Эвенвуд?

Малый почесал в затылке.

— Старую женщину… — Он поджал губы и прищурился, напрягая память, а потом вдруг воскликнул: — Ах да! Та ведьма! Уродливая карга. Жарко, жарко, пламя ярко!

Продемонстрировав таким образом свое остроумие и литературную образованность, он испустил скрипучий смешок.

— Так значит, вы ее видели? — уточнила я.

— О да, мисс. Видел и кой-чего слышал. А потом рассказал Сьюки Праут.

— Говорите, вы что-то слышали?

— Ага, имя. Мужское имя.

— Чье имя, Чарли?

— Да джентльмена, что гостил здесь на Рождество. Мистера Вайса.

— Еще что-нибудь?

— Что-то насчет письма, которое у ней было с собой, в смысле у ведьмы — она все размахивала им перед носом миледи. Сказала, что оно станет для нее богатым… как там она выразилась? — Он снова поджал губы и почесал крупную круглую голову с торчащими в разные стороны соломенными волосами. — Источником дохода! Точно. Богатым источником дохода.

— Спасибо, Чарли, — поблагодарила я, беря у него поднос.

— Всегда к вашим услугам, мисс, — ответил он, отступая назад, подмигивая и залихватски козыряя мне.

Онлайн библиотека litra.info

У комнаты Рандольфа я ставлю поднос на столик и тихо стучусь.

— Кто там?

Придвинув лицо вплотную к двери, я негромко произношу свое имя.

— Эсперанца! Как?! Минуточку…

Немного погодя дверь открывается, и он стоит передо мной — не в ночной сорочке и халате, как я ожидала, но в сюртуке, замшевых лосинах и высоких сапогах с отворотами, явно готовый к выходу.

— Надеюсь, я не побеспокоила вас, — говорю я. — Можно мне войти — если вы не больны?

— Болен?

— Чарли Скиннер сказал, вы велели подать завтрак в постель, поскольку у вас болит голова, — вот, я принесла ваш поднос.

— Голова? А, ну да, — отвечает он, невесть почему нервничая. — Просто раскалывалась, когда я проснулся, но сейчас мне уже гораздо лучше, благодарю вас. И вы принесли мой завтрак? Вам не следовало этого делать, знаете ли. Это обязанность Скиннера, а уж никак не ваша.

— О, пустяки! — говорю я. — Я случайно встретила Чарли по пути наверх, вот и все. Мне внести поднос?

— Нет-нет! — восклицает он. — Ни в коем случае. Оставьте его здесь, хорошо? Знаете, я вдруг понял, что совсем не голоден. Пожалуй, перекушу позже.

Несколько секунд мы стоим в дверях, неловко улыбаясь, потом мистер Рандольф отступает в сторону, пропуская меня — не очень охотно, как мне кажется, хотя он весело говорит: «Милости прошу!»

Я вхожу в маленькую, скудно обставленную переднюю комнату; на полу здесь повсюду разбросаны рыболовные снасти и старые номера «Спортинг таймс». Через открытую дверь видна спальня, где царит такой же беспорядок. Мистер Рандольф явно чувствует себя не в своей тарелке и настроен только на самый пустяшный разговор; я же надеюсь, что он все-таки воспользуется моментом и сделает мне предложение, чтобы мы могли быстро покончить с делом. Однако, исчерпав все формальные вежливые вопросы, молодой человек бросает взгляд в окно и говорит: «Наконец-то выдался ясный день. Пожалуй, я пойду прогуляюсь часок».

Ничего себе! Где же огонь страстного нетерпения в глазах, свидетельствующий о пылкой надежде, что я приму предложение, сделать которое он так долго не решался? Или он не догадался, зачем я пришла?

Я на миг задаюсь вопросом, уж не ошиблась ли я, посчитав, что слова, произнесенные мистером Рандольфом во время нашей прогулки к Храму Ветров, допускают только одно толкование. Тогда мне показалось, что он высказался совершенно недвусмысленно, и в его глазах я увидела гораздо больше, чем могли выразить его неуклюжие речи. Заверив себя, что все в порядке и что его поведение объясняется единственно волнением и неискушенностью, я решаю немного помочь мистеру Рандольфу, дав понять, что у него нет причин бояться моего отказа.

— Я думала, — начинаю я, — вы пожелаете сказать мне что-то, как собирались. Заверяю вас, я готова выслушать все, что вы имеете сообщить мне. И выслушаю с великой охотой.

— Будь оно проклято! — внезапно восклицает он. — Ну и болван же я! Все последние месяцы я только и думаю, как бы найти удобный момент и сказать вам кое-что… то есть обсудить с вами один вопрос… э-э… личного характера. А теперь, когда вы сами даете мне такую возможность, я мнусь и колеблюсь, точно туповатый мужлан, и опять думаю отложить все на другой раз. Но я больше не стану праздновать труса.

Я ободрительно улыбаюсь и говорю, что я рада это слышать.

— Итак, — продолжаю я, воодушевленная вступительной речью молодого человека, — вам лучше поскорее задать мне ваш вопрос, пока вы снова не передумали — и пока я не передумала.

— О, теперь я не передумаю, — отвечает он. — Вы не представляете, как мне хотелось излить душу и открыться вам — вам одной, дорогая Эсперанца, ибо вы здесь единственный человек, способный… ладно, неважно. Мне было так трудно хранить свою тайну, не имея возможности ни с кем поделиться.

— Так откройтесь же мне, — снова призываю я, на сей раз понастойчивее, поскольку, хотя слова мистера Рандольфа звучат пылко, меня слегка тревожит чудное выражение его глаз.

Видимо, здесь требуется дальнейшее поощрение — и вот, я беру молодого человека за обе руки и начинаю притягивать к себе, не думая о приличиях. Мистер Рандольф, однако, явно встревожен и смущен моими действиями. Быстро высвободив руки, он отступает на шаг назад.

— Нет-нет! — восклицает он, заливаясь краской. — Вы не должны, право, не должны!

— Но в чем дело?

Я пристально вглядываюсь ему в лицо, стараясь понять причину столь неожиданной реакции. Потом я еще раз пробую подбодрить молодого человека, чтобы он наконец отважился признаться в своих чувствах, и говорю, что — если это придаст ему смелости — я и сама готова сейчас открыть маленький секрет, как сделал он во время нашей прогулки из Истона.

Он недоуменно хмурится.

— Секрет?

— Да. Вот он: я знаю — я догадалась, — о чем вы хотели просить меня.

На лице мистера Рандольфа отражается неподдельный ужас.

— Вы знаете?

— Ну конечно! — со смехом восклицаю я.

— Но как?..

— Да как же я могла не догадаться? — Я снова смеюсь, пытаясь его подбодрить, но на сей раз мой смех звучит натужно и неуместно. — Вы совершенно ясно дали мне все понять, когда мы гуляли у озера.

Мистер Рандольф в явном смятении ерошит пятерней волосы и принимается расхаживать взад-вперед, словно испытывая неожиданное и необъяснимое потрясение.

— И что же вы, по-вашему, знаете? — почти сердито спрашивает он. — Я не могу… я не скажу больше ни слова, покуда вы не ответите.

— Ну, раз вы меня вынуждаете, — говорю я, теперь охваченная смущением, — значит, мне придется сказать. Я полагаю, вы хотели сделать мне некое предложение — предложение, как вы сами выразились, личного характера. Короче говоря, я ожидала, что вы зададите мне вопрос, на который я могла бы ответить единственным словом: «да». Ну вот. Вы удовлетворены?

Несколько мгновений мистер Рандольф ошеломленно смотрит на меня. Потом до него вдруг доходит.

— Вы говорите о брачном предложении?

— Разумеется, — отвечаю я, уже утомленная его тупостью. — О чем же еще?

— Но, дорогая моя мисс Горст… Эсперанца… вы меня неправильно поняли… совершенно неправильно. Я не имел в виду… никак не мог иметь в виду… то есть…

В следующий миг я слышу шорох в смежной гостиной, потом скрип открываемой двери.

Я оборачиваюсь и вижу входящую в комнату миссис Баттерсби. Без единого слова мистер Рандольф подходит к ней и становится рядом.

— О, Эсперанца! — говорит он почти шепотом, и я внутренне содрогаюсь, услышав неприкрытую жалость в его голосе. — Я не могу… не мог… просить вашей руки и не имел в виду ничего подобного тогда на прогулке. Видите ли, я уже женат.

Он поворачивается и нежно берет миссис Баттерсби за руку.

— На моей любимой Джейн.

Я не в силах описать, что я испытываю, услышав эти слова. О жестокий мир! Жестокий падший мир! Что мне делать? Великое Предприятие потерпело крах, но сейчас это не имеет для меня ни малейшего значения. Что мне до него, когда я потеряла самое дорогое на свете?

Я отринула любовь моего обожаемого Персея, бывшего наследника Дюпоров, для того лишь, чтобы оказаться отвергнутой его братом, который скоро займет его место. Если мне не удастся доказать, что я наследую законные права своего отца, обманом отнятые у него, мистер Рандольф станет преемником своей матери, а миссис Баттерсби — подумать только, миссис Баттерсби! — получит титул леди Тансор. Переворот судьбы столь же поразительный, сколь непредвиденный.

Как же такое получилось? Вот что я узнала от младшего Дюпора и домоправительницы тем ужасным утром.

Онлайн библиотека litra.info

Начну с вечно улыбающейся миссис Джейн Баттерсби.

Как и я, она была не той, за кого себя выдавала, а сестрой товарища и друга Рандольфа, мистера Риса Пейджета. В семнадцатилетнем возрасте Рандольфа отослали в частную школу-пансион доктора Ланселота Сэвиджа в Саффолке, чтобы он завершил там свое образование под наставничеством упомянутого господина, чье учебное заведение леди Тансор считала своего рода заменой университету.

В первый же день своего пребывания в школе Рандольф подружился с Рисом Пейджетом, сыном вдового священника. Он получил приглашение провести часть летних вакаций в доме нового друга близ Лланбериса и там познакомился с мисс Пейджет, старшей единокровной сестрой своего друга, — красивой, благовоспитанной девицей с утонченным умом и изысканными манерами, которая вдобавок обладала замечательной практической сметкой, позволившей ей успешно вести домашнее хозяйство после смерти мачехи.

Молодой человек и дочь священника сразу же прониклись глубокой приязнью друг к другу. Несмотря на разницу в возрасте и неравенство в общественном положении, их взаимное уважение очень скоро переросло в настоящую любовь.

После кончины мистера Герберта Пейджета его дети унаследовали дом в Лланберисе, но больше почти ничего, ибо несколькими годами ранее мистер Пейджет потерял львиную долю своего состояния при печально известном крахе банка «Оверенд Гарни». Как следствие, его дочери пришлось искать работу, чтобы не лишиться родного дома, который они с братом очень любили.

Взяв девичью фамилию покойной матери, Баттерсби, она сначала устроилась на должность гувернантки в Шрузбери, а потом нашла место помощницы домоправительницы в Лондоне. Набравшись опыта, она впоследствии стала домоправительницей в семействе одного баронета, проживавшем всего в нескольких милях от Бери-Сент-Эдмондс и неподалеку от школы доктора Сэвиджа.

Когда доктор Сэвидж узнал из анонимной записки о связи своего ученика со служанкой (чье имя, правда, не называлось), он почел своим долгом немедленно поставить в известность леди Тансор. Поскольку мистер Рандольф не стал ничего отрицать (хотя и отказался назвать имя возлюбленной), его мать, исполненная твердой решимости устранить всякую вероятность скандала, связанного со славным именем Дюпоров, тотчас попросила своего родственника, майора Хант-Грэхэма, проживавшего поблизости от школы доктора Сэвиджа, привезти заблудшего сына из Саффолка