Прочитайте онлайн Зеркало времени | 15 ВОСКРЕСЕНИЕ ЭДВИНА ГОРСТА

Читать книгу Зеркало времени
2416+2345
  • Автор:
  • Перевёл: Мария В. Куренная

15

ВОСКРЕСЕНИЕ ЭДВИНА ГОРСТА

Онлайн библиотека litra.info

I

Мистер Лазарь

Присланная мистером Торнхау книга представляла собой изданные в частном порядке мемуары лондонского судового агента, вышеупомянутого мистера Лазаря, более десяти лет занимавшегося виноторговлей на островах Атлантического океана.

Господина этого я не знала и даже близко не представляла, какая могла существовать связь между ремеслом виноторговца и тем немногим, что мадам рассказывала мне о моем родителе. Меня начали одолевать вопросы и сомнения, но когда я раскрыла книгу на первой главе из двух, отмеченных для меня мистером Торнхау, она тотчас завладела моим вниманием.

Там, на первой же странице, я обнаружила имя своего отца: Эдвин Горст.

При виде этого имени, напечатанного в книге на обозрение всем читателям, у меня сердце зашлось от волнения. Я ни разу прежде не видела его написанным нигде, кроме как на каменной плите на кладбище Сен-Винсен. В детстве у меня порой возникало странное ощущение, что только три человека из ныне живущих — мадам, мистер Торнхау и я — помнят, что мой отец вообще существовал на свете. Но ведь когда-то он жил в мире людей и играл свою роль, большую или малую, в жизнях ближних, у него были друзья и знакомые, возможно даже враги — и вот передо мной свидетельство мистера Джона Лазаря, подтверждающее это.

Я находилась на пороге великого открытия — ибо сейчас мне предстояло узнать то, что втайне я давно хотела узнать о себе самой и людях, давших мне жизнь, — и я всей душой прочувствовала торжественность момента. Несколько минут я сидела с бешено стучащим сердцем, не решаясь приступить к чтению, страшась знания, что мне откроется.

Последние полчаса за окнами завывал порывистый ветер, но теперь он улегся, и вокруг воцарилась мертвая тишина — словно огромный, беспорядочно выстроенный дом и широкий внешний мир, о котором я почти ничего не знала, затаили дыхание вместе со мной.

Как странно подслушивать чужой рассказ о собственной жизни. За неимением своих воспоминаний об отце я вынуждена обращаться к воспоминаниям совершенно незнакомого человека. Не лучше ли остаться в неведении? Воспоминания мистера Лазаря — неизбежно неполные и фрагментарные — дадут лишь самое смутное, самое бледное представление о живом человеке по имени Эдвин Горст, некогда ходившем по земле. Можно ли им доверять?

Я долго тянула время таким образом, но наконец собралась с духом, заперла дверь от незваных гостей, деловито откашлялась, словно собираясь зубрить заданный учителем урок, и принялась читать.

Читать? Нет. Вскоре я пожирала страницу за страницей, словно страшно голодный зверь, которому бросили несколько жалких крох съестного. Так посидите же рядом со мной, покуда мистер Джон Лазарь рассказывает своими словами о том, чего я не знала до описываемого декабрьского дня: об обстоятельствах, позволивших моему отцу — с помощью мистера Лазаря — избежать неминуемого угасания и смерти, о его знакомстве с моей матерью на острове Мадейра в 1856 году и о последствиях их брака.

II

Из книги мистера Дж. С. Лазаря «Моя жизнь в Атлантике с 1846 по 1859 год. Воспоминания о Португалии, Канарах, Азорах и острове Мадейра»

После похорон матушки, описанных в предыдущей главе, я в последнюю неделю июля 1856 года снова покинул берега Англии, чтобы сначала провести небольшую коммерческую операцию на Мадейре, а затем отплыть на Канары, где в Тегизе на острове Лансароте я вел дела со своим старым другом, сеньором X***.

Всего через три дня, однако, обстоятельства вынудили меня воротиться обратно на Мадейру. Но я не желал покидать Канары, не нанеся визита английскому джентльмену по имени Эдвин Горст, с кем меня познакомили годом раньше и кому, как рассказывалось выше, я сумел оказать небольшую услугу, отвезя в Англию шкатулку с бумагами, дабы отдать на хранение его поверенному.

Возможно, узкому кругу моих родственников, друзей и бывших коллег, для которых предназначена данная книга, покажется странным, что я посвящаю поименованному джентльмену столько много слов, но знакомство с ним, хотя и короткое, стало одним из ярчайших событий в моей жизни. Я никогда не забывал этого незаурядного человека и никогда не забуду. Таким образом, я не извиняюсь за представленный ниже подробный рассказ о нашем знакомстве (о нем я прежде не рассказывал никому, помимо моей дорогой супруги, ныне покойной), поскольку с уверенностью полагаю, что он может показаться моим читателям во многих отношениях интересным.

Издавна имея обыкновение вести обстоятельные дневники, я совершенно уверен в точности своего письменного свидетельства; хотя во многих случаях мне пришлось излагать наши с мистером Горстом беседы своими словами, за фактами я неизменно обращался к своим дневниковым записям.

Онлайн библиотека litra.info

После того как я оказал мистеру Горсту упомянутую выше услугу, я один раз уже возвращался на Канары и тогда заезжал к нему в деревню Й***, но не застал дома. Натурально, я хотел уведомить мистера Горста, что бумаги благополучно доставлены по назначению, а также сообщить, что поверенный, в свою очередь, передал мне письмо для него с просьбой вручить лично в руки. За нехваткой времени я не мог ждать долее пяти минут, а потому открыл дверь крохотного домика на улице Э***, положил письмо со своей сопроводительной запиской на столик в прихожей и уехал.

Уже на другой день, однако, взойдя на борт корабля, отплывающего к Мадейре, я начал жалеть, что не дождался возвращения мистера Горста и не отдал письмо лично в руки во исполнение просьбы поверенного. Посему я решил в следующий свой приезд на Канары, через три месяца, непременно наведаться в дом на улице Э*** и удостовериться, что он нашел оставленное мной письмо.

Мистер Горст положительно очаровал меня с первой же нашей короткой встречи, когда нас представили друг другу в небольшом собрании англичан, проживавших на острове. Я ничего не знал о прошлом своего нового знакомца или о причинах, вынудивших его поселиться в такой глуши, по всей видимости — до скончания дней. Но из нашего общения я вынес уверенность, что с ним стряслось какое-то великое несчастье, заставившее его навсегда покинуть родину.

Ко времени, когда мистер Горст пожелал передать в мои руки шкатулку с бумагами, он прожил в Й*** всего несколько месяцев. Он обладал замечательной наружностью — необычайно высокого роста и хорошо сложенный, с роскошными усами и ясными карими глазами — и вид имел самый внушительный. (Местные жители, как я узнал позже, называли его «Il emperador inglés».) Вдобавок мистер Горст был в высшей степени занимательным собеседником, обнаруживавшим поразительно широкие познания во многих трудных для понимания предметах.

Хотя держался он с беспечной веселостью, я сразу понял, что это лишь маска, призванная скрыть глубоко страдающую душу. Иногда он проявлял признаки крайней нервозности, неожиданной в человеке такой физической силы. Руки у него дрожали, когда он наливал вино в бокал или ерошил пятерней длинные волосы — уже заметно поредевшие на висках, хотя на вид ему было не более тридцати пяти — тридцати шести лет.

В ходе вечера, проведенного в гостях у мистера Горста, мой интерес к нему — вместе с непонятным мне самому сочувствием — неуклонно возрастал и особенно усилился после слов, произнесенных хозяином при вручении мне шкатулки с бумагами, что надлежало отвезти в Англию.

Мистер Горст с чувством и упоением говорил о былых временах в Лондоне, к которому явно питал безграничную любовь.

— На земле нет города прекрасней, — горячо сказал он. — Вы не представляете, как я тоскую по дням, когда выходил ранним утром — ясным, морозным лондонским утром, подернутым туманной дымкой, — и шел по Стрэнду куда глаза глядят, без всякой цели, движимый единственно желанием ощущать на своем лице дыхание огромного старого города.

— Вы романтизируете столицу, — с улыбкой заметил я. — Вы говорите о Лондоне скорее как о живом существе, нежели о творении рук человеческих.

— Но он и вправду живое существо! — воскликнул мистер Горст с неожиданной страстью. — Именно поэтому он не похож ни на один другой город на свете. У него есть сердце, которое бьется, и есть душа. Впрочем, наверное, вы правы.

Он умолк, в очередной раз взъерошил волосы дрожащей рукой и взглянул в окно, на клочок пыльной земли, отделявший дом от обширной угрюмой пустыни из черного вулканического пепла.

— У меня действительно довольно необычное представление о Лондоне, — согласился он. — И в разлуке с ним оно, видимо, усугубилось.

Затем он подошел к буфету и достал оттуда деревянную шкатулку с приклеенным к ней листком, где значились имя и адрес его поверенного.

— Я вверяю в ваши руки свою жизнь, мистер Лазарь, — промолвил он, поставив шкатулку на стол. — Я знаю, вы ее сбережете и доставите в целости и сохранности по назначению. То, что остается здесь, никакая не жизнь, а жалкое существование, о скорейшем прекращении коего я молю небо. Я устал от бренного мира и хочу поскорее его покинуть.

Слова эти мистер Горст произнес с такой искренней печалью и горечью, что у меня сжалось сердце.

— Вы не можете говорить такое, — запротестовал я. — Вы молодой человек — во всяком случае моложе меня, а я отнюдь не считаю свою жизнь законченной. Я не знаю, что привело вас сюда или почему вы решили поселиться в столь безотрадном краю, и не осмелюсь вас спрашивать. Но вы говорите так, словно вас держит здесь некая неодолимая сила. Почему вы не найдете более благоприятное пристанище, коли уж решили жить в уединении от мира?

— Потому что я здесь узник, хотя и кажусь свободным, — отвечал он со странным огнем в глазах. — И я все сильнее тоскую и падаю духом, как любой узник, изо дня в день размышляющий об утрате простых, но бесконечно ценных прав и возможностей, которые некогда он считал само собой разумеющимися, но которыми никогда уже не воспользуется. Однако я не вправе жаловаться и не жалуюсь. Я сам себе тюремщик, видите ли, и буду держать себя здесь в заключении постоянным усилием воли.

С этими странными и для меня непонятными словами мистер Горст вручил мне шкатулку, мы обменялись рукопожатием, и я удалился.

Онлайн библиотека litra.info

Я не виделся с мистером Горстом, покуда коммерческие дела с сеньором X*** не вынудили меня снова вернуться на Канары, как упоминалось выше. За прошедшие три месяца с ним произошла разительная перемена: он чудовищно исхудал, ссутулился и запавшие глаза, редеющие ломкие волосы, землистый цвет лица и прочие признаки явственно свидетельствовали об угасании здоровья.

Сидя вместе с ним на пыльном заднем дворе дома, я сообщил, что шкатулка в целости и сохранности доставлена поверенному. К моему облегчению, он подтвердил, что нашел оставленное мной письмо от последнего.

В ходе дальнейшего разговора мистер Горст признался, что скудный запас денежных средств у него почти полностью истощился и он вынужден кормиться уроками английского и — поскольку учеников в этой вулканической пустыне мало — разной поденной работой. Слабо улыбаясь, он сказал, что, к своему удивлению, открыл в себе талант к починке заборов и покраске окон, ранее никак не проявлявшийся. По его словам, подобными нехитрыми трудами он зарабатывал достаточно, чтобы платить за аренду дома и держать немного съестного в буфете, но я-то ясно видел, что состояние здоровья у него плачевное, даже отчаянное.

Несмотря на краткость нашего знакомства и хотя я решительно не понимал, какая сила — муки ли совести или опустошившее душу горе — удерживает мистера Горста в добровольной ссылке вдали от родины, я посчитал невозможным бросить его в столь бедственном положении. Представлялось совершенно очевидным, что долго он не протянет, коли не оставит нынешний беспросветный образ жизни, а потому перед уходом я сделал ему одно предложение, пусть и не особо рассчитывая, что оно будет принято.

Торговые дела снова вынуждали меня провести длительный период времени на Мадейре — острове, чей благотворный ровный климат немедленно оказал бы целительное действие на мистера Горста. Если мне удастся уговорить его присоединиться ко мне на срок моего пребывания там, возможно, в конечном счете он захочет поселиться на Мадейре постоянно. А если не захочет, я отправлю его обратно на Лансароте за свой счет.

Такое вот предложение я изложил мистеру Горсту, когда мы стояли у двери, пожимая друг другу руки.

— Вы обещаете хорошенько подумать? — спросил я. — Я вижу, ваши обстоятельства здесь сложились нелучшим образом и вы, извините за бестактность, несколько стеснены в средствах. Разумеется, я не вправе отговаривать вас от твердо принятого решения остаться здесь. Я прошу лишь не отвергать мое предложение с ходу. Вы сделаете мне такое одолжение, как своему соотечественнику?

Мистер Горст улыбнулся, но промолчал. Тогда я вручил ему карточку с адресом сеньора X*** и настойчиво попросил к завтрашнему вечеру сообщить мне, принимает ли он мое предложение.

— У меня в Фуншале очаровательная маленькая вилла с видом на залив, — сказал я, — где вы устроитесь со всеми удобствами и будете вольны заниматься, чем душе угодно.

Он по-прежнему хранил молчание, рассматривая карточку со странным, напряженным выражением. Руки у него заметно дрожали.

— Вы очень добры ко мне, сэр, — наконец промолвил он. — Добрее, чем я заслуживаю.

— Пустое, — ответил я. — Вы меня премного обяжете своим согласием. Я устал в одиночестве путешествовать по Атлантике. И хотя на Мадейре у меня много хороших друзей, среди тамошних моих знакомых нет ни одного англичанина, с кем я мог бы проводить длинные вечера. Одним словом, я буду глубоко признателен вам, если вы составите мне общество до моего возвращения в Англию. Так вы дадите знать до завтрашнего вечера, коли надумаете присоединиться ко мне?

Мистер Горст кивнул, и на том мы расстались.

Честно говоря, я совершенно не надеялся получить от него весточку, но около шести часов следующего вечера в дом сеньора X*** в Тегизе доставили письмо, которое я сохранил по сей день и дословно привожу ниже.

Глубокоуважаемый мистер Лазарь!

Во исполнение Вашей любезной просьбы я пишу к Вам, дабы сообщить, что принимаю Ваше великодушное предложение отправиться с Вами на Мадейру.

Нынешние мои обстоятельства и впрямь оказывают пагубное воздействие на мое здоровье; и вот, обдумав положение вещей в свете Вашего предложения, я с немалым удивлением понял, что, хотя аппетит к жизни у меня пропал, мысль о смерти все еще внушает мне отвращение, естественное для человека.

Посему я с удовольствием и благодарностью предвкушаю провести на Мадейре несколько недель в Вашем обществе — за каковой срок надеюсь хотя бы отчасти восстановить свои силы, чтобы продолжить свое тяжелое существование здесь после Вашего возвращения в добрую старую Англию. Ибо в настоящее время, признаться, я слаб, как ребенок, и перспектива нескончаемого физического труда — пусть честного и единственного, каким я могу кормиться, — невыразимо страшит меня.

Итак — на Мадейру! (Этот остров римляне называли Пурпурария, как я сейчас вспомнил, чрезвычайно довольный, что память моя все еще хранит подобные сведения.) Пускай это будет короткая передышка, но зато в высшей степени желанная.

Я должен, однако, попросить у Вас прощения, что осмеливаюсь поставить Вам одно условие. Я не могу и не стану говорить ни о моей прошлой жизни в Англии, ни о причинах, по которым решил погубить себя в ссылке. Это навсегда закрытая книга. В наших беседах нам придется довольствоваться общими материями, представляющими отвлеченный интерес. Если такое условие для Вас приемлемо, я буду ждать от Вас обещанных указаний касательно приготовлений к нашему путешествию.

Засим остаюсь, глубокоуважаемый сэр, искренне Ваш

Э. Горст.

Хотя мне очень хотелось узнать побольше о моем новом спутнике и госте, я не мог не принять его условие. Что бы ни мешало мистеру Горсту вернуться на родные берега и ко всем, кого он покинул там, мне приходилось смириться, что это навсегда останется для меня непостижимой тайной.

III

Продолжение воспоминаний мистера Лазаря

Двумя днями позже, после всех необходимых приготовлений, мы с мистером Горстом отплыли на север, к Мадейре, на бригантине «Белстар».

В первой половине путешествия мой новый товарищ пребывал в задумчивом, молчаливом настроении. Он часами сидел в одиночестве на палубе, уставившись вдаль, но таким странным невидящим взглядом, словно был зачарован совсем другой картиной неба и моря, явленной одному ему.

Ближе к месту назначения мистер Горст внезапно стал оживлен, общителен и снова начал воодушевленно говорить о поразительной мощи Лондона и о том, как он скучает по грязной старой Темзе и мокрым от дождя, шумным улицам. Он спросил, поднимался ли я когда-нибудь на Золотую галерею собора Святого Павла, и я признался, что ни разу, хотя много лет жил рядом с собором.

— Оттуда, даже в пасмурный день, открывается головокружительный вид, — сказал он. — Только не ходите туда один, возьмите с собой кого-нибудь, с кем разделите наслаждение.

Потом мистер Горст с восторгом заговорил о книжных палатках на Лестер-сквер, где он однажды купил знаменитый перевод Плутарха, выполненный Томасом Нортом, от какового счастливого воспоминания он перешел к другому, и к следующему, и к следующему…

Нельзя было не понять, что для человека, столь страстно любившего свою былую столичную жизнь, разлука с ней поистине невыносима. И опять невольно напрашивался вопрос о характере непреодолимых обстоятельств, столь крепко приковывавших моего нового товарища — цепями его собственного изобретения — к образу жизни, разительно отличному от прежнего. Но поскольку я обещал мистеру Горсту не расспрашивать о прошлом, мне приходилось обуздывать свое любопытство — вернее, не столько любопытство, сколько острый интерес, порожденный искренним участием.

Наконец погожим августовским днем, незадолго до полудня, мы при слабом зюйд-весте вошли в фуншалский порт и встали на якорь неподалеку от пристани.

Высоко над городом начинали собираться темные тучи, выплывавшие из-за скалистых гор, и длинные щупальца темносерого тумана расползались по глубоким лесистым ущельям, расходящимся от зубчатых вершин. Но в гавани солнце припекало нам спины, весело сверкали пляшущие волны, и белые домики ослепительно сияли отраженным светом. Ослепительными казались и краски, явившиеся нашим уставшим от моря глазам: яркие цвета олеандров, гортензий, гелиотропов и белоснежное цветение кофейных деревьев; а на востоке — за старыми городскими стенами, ближе к Маунту и Палейро — широкая полоса золотистых зарослей ракитника.

Повернувшись к своему товарищу, стоявшему рядом со мной на баке, я увидел, что он улыбается. Натурально, я поинтересовался, что его развеселило.

— Да так, ничего особенного, — ответил он. — Я просто думал о том, что ваше имя Лазарь, но тем не менее вы воскресили меня, привезя на Мадейру, где, возможно, я снова почувствую себя живым и счастливым, хотя бы ненадолго.

— Что ж, я очень рад способствовать вашему выздоровлению, — сказал я, — ибо вы действительно больны, а здесь всенепременно поправитесь. Местный климат исключительно благотворен, как вы сами убедитесь, и я надеюсь в самом скором времени увидеть вас в добром здравии.

Я говорил весьма уверенно, потому что множество раз наблюдал случаи, когда тяжело больные иностранцы, поселившиеся на острове, навсегда исцелялись от страшных недугов и немощи. Брат моей дорогой жены, мистер Арчибальд Фрейзер, приехал сюда в самом плачевном физическом состоянии после дипломатической миссии в Индии, и по прошествии двух лет вернулся на родину совершенно здоровым.

Пока я рассказывал историю о чудесном исцелении своего шурина благодаря здешнему климату, к бригантине подплыла шлюпка с весело трепещущим на носу португальским двуцветным флагом, где сидели начальник порта, офицер санитарной службы и врач — в обязанности двух последних джентльменов входило выяснять, можно ли выпустить на берег людей с зашедшего в порт судна или же их надлежит поместить под карантин. За ними следом подошла таможенная лодка, а когда все формальности были улажены к удовлетворению всех заинтересованных сторон, мы с мистером Горстом заняли места в ялике, который переправил нас с «Белстара» на сушу.

Мы высадились на берегу, покрытом галькой вперемешку с тонким черным песком, и мой товарищ с минуту стоял неподвижно, глядя на лесистые горные склоны, вздымавшиеся за городком — вернее, полноценным городом, поскольку одним из предметов гордости Фуншала является кафедральный собор Се. Потом он опустился на колени, зачерпнул горсть песка и медленно пропустил его сквозь пальцы.

— Так и моя жизнь, — тихо произнес он, — утекает сквозь пальцы и развеивается ветрами со всех сторон света.

Не знаю, обращался ли он ко мне или разговаривал сам с собой, но я притворился, будто ничего не услышал и, весело похлопав его по спине, воскликнул:

— Добро пожаловать на Мадейру!

Carro de bois уже ждала нас, чтобы отвезти по крутым улочкам и переулкам на нижние склоны Серры. Там, среди густых сосновых и каштановых лесов, стояла скромная quinta, или вилла «Квинтала Пинейро», купленная мной в 1849 году, как рассказывалось в одной из предыдущих глав.

По нашем прибытии я распорядился подать чаю, и в ожидании, когда наш багаж доставят из таможни, мы с моим гостем сидели за беседой на балконе, защищенном от палящего солнца гигантскими листьями древней пальмы.

— Как вы полагаете, вам здесь будет хорошо? — спросил я.

Мистер Горст ответил не сразу, но продолжал задумчиво смотреть в сторону Дезертас, трех необитаемых безводных островов, вздымавшихся над сине-зеленым морем к юго-востоку от Фуншала. Наконец он повернул ко мне узкое загорелое лицо и промолвил с печальной улыбкой:

— Лучше, чем я заслуживаю.

— Бросьте, — возразил я. — Все мы заслуживаем немного удовольствия.

— С вашего позволения, я считаю иначе, — только и ответил он.

Сейчас было бы самое время начать исподволь расспрашивать мистера Горста о прежней жизни и попробовать выяснить, по каким причинам он осудил себя на ссылку в глухом краю, порвав все связи с прошлым; но я дал слово не заводить подобных разговоров, а потому ограничился замечанием общего характера — мол, зачастую мы судим наши поступки суровее, чем они заслуживают, и в любом случае неискупимых грехов нет.

— Хотелось бы мне разделять ваше мнение, — вздохнул он, а потом, не дав мне вставить слово, резко переменил тему, поинтересовавшись, нет ли у меня в доме каких-нибудь английских газет. — Я уже давно не держал в руках английской газеты, — продолжал он. — Единственное развлечение, которое я изредка позволяю себе, когда представляется такая возможность, это чтение устаревших новостей с родины.

Я быстро принес старый номер «Иллюстрейтед Лондон ньюс», случайно прихваченный из Лондона. Мой гость с нетерпением взял газету, сказав, что всегда отдавал предпочтение этому периодическому изданию, поудобнее устроился в кресле и принялся читать с превеликим вниманием.

В следующий момент стук в переднюю дверь и голоса в прихожей возвестили о прибытии нашего багажа, и я оставил мистера Горста, погруженного в чтение. Вернувшись через десять минут, я не обнаружил гостя на балконе.

Газета валялась на полу. Две первые страницы были выдраны, разорваны пополам и явно истоптаны, хотя нарочно или случайно, я не понял. Удивленный, я поднял изорванные страницы, чтобы посмотреть, нет ли там какой-нибудь подсказки на вопрос, почему мистер Горст выместил на них свой гнев.

На поверхностный взгляд они не содержали ничего необычного: статья по поводу американского вопроса; заметка о бале-маскараде в Королевской музыкальной академии и еще одна об открытии новой верфи в Хартлпуле. Неужели моего гостя привела в ярость одна из них или нижеследующие сообщения о ходе Гражданской войны в Канзасе и о заговоре с целью убийства королевы Испании? Я так не думал.

Потом я взглянул на сводку иностранных и отечественных новостей на второй странице.

В первой и самой длинной заметке говорилось о некой миссис Тадеуш Залуски, в девичестве мисс Эмили Картерет, которая вместе со своим мужем и новорожденным ребенком вернулась с Континента в Эвенвуд, поместье своего высокопоставленного родственника лорда Тансора. Я бегло просмотрел все прочие, гораздо более короткие сообщения, но они казались совершенно несущественными. Тогда я вернулся к первой заметке. Случайно ли на ней остался четкий отпечаток башмака? Или мистер Горст пытался вытоптать, уничтожить информацию, в ней содержавшуюся?

Я отнес порванные газетные страницы в кабинет и спрятал в ящик стола, хотя сам не понимаю, почему я счел нужным сохранить то, значение чего оставалось для меня полной загадкой. Потом я отправился на поиски мистера Горста.

В конце концов я нашел своего гостя в дальнем углу сада, где он неподвижно стоял, уставившись на замшелый комель старого дурманного дерева. Услышав мои шаги, он повернул ко мне искаженное отчаянием лицо.

— Мистер Горст… дорогой сэр! Что стряслось?

— Вот видите, — страдальчески прошептал он, — прошлое и здесь настигло меня. Даже здесь, в этом земном раю. От него нет спасения.

Я не знал, что сказать в ответ на эти странные слова, явно отсылающие к чему-то, что он прочитал в «Иллюстрейтед Лондон ньюс». Мистер Горст заметил мое замешательство, но не попытался выручить меня из неловкого положения и не стал объяснять свое поведение. Я же, со своей стороны, воздержался от упоминания о порванных газетных страницах, найденных на балконе.

— Ну довольно, — сказал я по возможности веселее. — Вы утомлены путешествием. Ступайте в дом и отдохните хорошенько. Мне нужно в город по делам, но я вернусь к шести часам, к ужину.

Мистер Горст кивнул, и мы в молчании прошли по тенистой тропинке на мощенный булыжником задний двор. Там мы попрощались до вечера, и он отправился в приготовленную для него комнату.