Прочитайте онлайн Завещание барона Врангеля | Санкт-Петербург, 4 ноября 1826 г.

Читать книгу Завещание барона Врангеля
4216+1504
  • Автор:

Санкт-Петербург, 4 ноября 1826 г.

Поостыв, Дибич начал жалеть, что исповедовался перед Марией Федоровной о пропаже серебряного сосуда, а затем — о странном возвращении его на место. С одной стороны, Дибич действовал верно, зная, что императрица все еще имела немалое влияние на Николая и могла при случае замолвить слово. Однако в тактическом плане генерал поступил несколько опрометчиво. Ведь «дела есаула» как такового пока еще не было. Неизвестно, куда выведет его расследование Прозорова. И не встанут ли в противоречие друг к другу, после его завершения, интересы императора и его матери?

В то время как Дибич озадачивал себя этими вопросами, полковник Прозоров готовился к разговору с Анцимирисовым. Он заканчивал чтение копий допросов, проведенных в крепости «штатным» следователем есаула генерал-адъютантом Левашевым. Прочитав в последний раз бумаги от начала до конца, Прозоров остановил взгляд на факсимиле Анцимирисова, сделанном по старославянски.

Отложив папку в сторону, полковник прочел пояснительную записку Левашева, адресованную императору: «Донос есаула основан на многочисленных фактах и заслуживает особого внимания».

«Стало быть, казак прав!» — Полковник мысленно унесся в далекий Таганрог, куда, судя по всему, ему придется в скором времени совершить путешествие.

Когда пушка в крепости пробила полдень, караульный ввел в комнату для допросов арестанта…

Увидев незнакомого ему офицера, Анцимирисов удивился. Между чем полковник коротко представился и перешел к делу:

— Я разделяю мнение генерала Левашева, что в Петербург вас привели действительно серьезные обстоятельства. Но вот что странно. Вы утверждаете, что ваши доносы «для лучшего чтения» переписывались неким печатником Библейского общества. Но ваша записка из Вологды отлична от той, что передали вы через егеря Иванова.

— Я человек военный и привык отвечать на то, о чем спрашивают.

— Ага! Значит, подпись под «вологодским» письмом сделана вами лично?

— Мной.

— Но почему по-старославянски? Разве за сорок с лишним лет жизни вы не выработали свою манеру подписывать документы?

— Это не относится к существу, — уклончиво ответил есаул.

— Как знать! — усомнился Прозоров, не настаивая, однако, на своем. — Яков Семенович, вы домогаетесь суда, который бы назначил лично император. Зачем? Вам мало генерал-адъютанта? Ведь следователь столь высокого ранга действует по указу государя!

— Господин полковник, мне ли не знать следователей! В шестнадцатом году я жаловался покойному императору на беспорядки в Черноморском войске — докладывал, как атаманы разграбили казну… Было следствие, но часть от трех миллионов ушла на утушение моих жалоб.

— Вы полагаете, что следователей подкупили?

— Конечно!

— То есть атаман Матвеев окружил себя врагами отечества?

— Это ясно, как божий день! — воскликнул есаул вдохновенно. — Возможно, что атаман «слеп», но полковник Табунец, майоры Журавлев и Дубонос — эти виновны несомненно. Они потакали чиновным старшинам урезывать у рядовых казаков наиплодороднейшие земли. Я знаю об этом не по наслышке, потому как сам — сотенный есаул, сиречь погоняла и держиморда в курене. Порядки известные, господин полковник… Простые казаки не чета знатным. «Панство» жалует земли друг другу в потомственное владение безнадзорно. Барабаш — Бурсаку. Григорий Лях — Порохне. Сумич — Перекрест-Самарскому. Все одним миром мазаны! Даже его превосходительство генерал Власов, приятель уважаемого генерала Ермолова, с ними заодно. А вспомните, господин полковник, горские подвиги! Тысячи казаков были награждены государем Александром Павловичем серебряными медалями. Где те медали? Атаманами Котляревским и Бурсаком переплавлены в посуду и припрятаны по домам.

Прозоров понимал: есаул рассказывает о застарелых болячках. Атаманы Донского и Черноморского казачеств почти неподконтрольны верховной власти, хотя из Петербурга на юг направлялись командирами выдающиеся военачальники.

— Ну что ж, есаул, добро, если так! Но веры вашим словам немного, коли они не будут подтверждены свидетелями.

— Я уже говорил о своих условиях… Можно ли запросто подставлять людей, как подставил я себя!

Полковник был согласен с доводами арестанта. Но не в его силах было что-либо изменить. Прозоров знал: участь есаула решена едва ли не с той минуты, как в руках Николая оказалось его письмо, присланное из Вологды. И вряд ли миссия полковника повлияет на дальнейшую судьбу казака.

— Догадываетесь ли вы, Яков Семенович, зачем я здесь?

Есаул понимающе хмыкнул.

— Тайна государевой смерти многого стоит.

— Вы правы, Анцимирисов. Но не спекулируете ли вы сей тайной, чтобы обратить внимание его величества на беспорядки в Черномории?

Лицо есаула приняло странное выражение. Прозорову показалось, что в данный момент Анцимирисову было наплевать на дела в казачестве и даже на трагедию в Таганроге. В глазах у есаула было нечто более сокровенное, чем все тайны царского двора вместе взятые.

Заметив пристальный взгляд полковника, Анцимирисов ударил себя в грудь кулаком.

— Клянусь жизнью, я говорю правду!

— Не спешите, есаул. Есть вещи поважнее самой жизни! В самом деле, разве безумные проделки вовсе без причин? В порыве отчаяния человек может забыть все на свете. Ему выход нужен, расслабление… И вот случай избавиться от давления начальства, недругов и завистников, ростовщиков, болезней, плохой погоды. Один поступок порой меняет враз всю жизнь.

— Ошибаетесь, господин полковник. Я не испытываю отвращения к жизни. У меня четверо детей.

— Неужели? Однако вы не похожи на примерного семьянина. Да вот и ваша склонность к бродяжничеству.

Анцимирисов сделался мрачнее тучи.

— Господин полковник, вы словно вьете вокруг меня паутину!

— Такова служба, — с откровенным простодушием ответил Прозоров. — Император ждет от вас подробнейших показаний о происшедшем в Таганроге. Запирательство ухудшит ваше положение.

— Я уже говорил, что предпочитаю следствию беседу с его величеством наедине.

— Это невозможно! Император тоже упрям. И подозрителен. Необъясненный донос, рассматривается им как ложный донос. Егерь, противу вас, повинен самую малость, но и он в крепости. Желаете убедиться? Не усугубляйте свою участь, есаул!

Анцимирисов сделал несколько шагов по комнате, похлопывая себя руками по плечам. В крепости было холодно.

— Господин полковник, почему вы не записываете наш разговор?

— Не беспокойтесь! О нем будет доложено императору.

— В таком случае, я — заложник вашей порядочности?

— Я на службе и принимал присягу.

— Ваш род известен?

— Да, я графского звания.

— Хорошо, господин полковник, я буду говорить.

— Меня интересуют только факты. Генерал Левашев чересчур очарован вами, но я готов согласиться с ним, коли вы перестанете делать из тайны молитву.

Прозоров вызвал караульного и велел подать есаулу шинель и горячего чаю. Отхлебывая из железной кружки кипяток, есаул начал свой рассказ.

— Это странная история… — Анцимирисов сделал паузу, освежая в памяти события годичной давности. — В то утро я зашел в помещение таганрогского карантина, к знакомому лекарю, что обучал меня, из любви к искусству, своему ремеслу. Лекаря на месте не оказалось, и я хотел было уйти восвояси, — но тут появился доктор — из тех, что занимались покойным императором. Он принял меня за одного из карантинных фельдшеров и приказал следовать за ним в дом градоначальника.

Прозоров внимательно слушал, не упуская из виду малозначимых, на первый взгляд, деталей.

— По какому случаю зашли вы к лекарю?

— У меня разболелась старая рана.

— Вы воевали?

— Да. В отряде графа Милорадовича.

— А точнее?

— В четвертом пехотном полку генерал-лейтенанта Остерман-Толстого.

— Положим, вы правы. Но в справке о вас сказано «в сражениях не был».

— Я воевал партизаном. Об этом знает бывший адъютант Толстого, барон Остен-Сакен.

— Сей генерал теперь далеко от Петербурга: воюет с персами в Нахичевани. Впрочем, это не суть важно. Продолжайте.

— После бальзамирования в офицерской казарме была пирушка. Фармаковский — тот доктор, что принял меня за фельдшера — хватил лишнего и проболтался, что первоначально, при вскрытии, печень императора была не та, что при бальзамировании. Получалось, что в этот промежуток времени кто-то поменял органы? Нет, подумал я, легче было поменять сосуды. Ночью я проник во дворец и стал искать… Так и есть — в двух разных местах подвала я нашел серебряные кубки. Прихватив их, я поспешил к лекарю, о котором рассказывал давеча. Исследовав содержимое сосудов, лекарь признал в одном из них наличие отравленной печени. Он не смог определить яд… Но ведь в посмертном акте докторов об этом нет ни слова! Когда поднялся шум и на ноги была поставлена вся полиция, я так же скрытно вернул один из сосудов на место. А второй — «истинный» — оставил на хранение у лекаря. Я заклинал его сохранить кубок и поспешил в Петербург, но меня схватили…

— И все же вы бежали!

— Бежал. Но судьба улики мне неизвестна. Я собирался воспользоваться ею только в случае открытого суда, назначенного лично его величеством.

— «Открытого суда»? — Прозоров недоумевал: в уме ли этот человек! — Вы полагаете, что император способен предпочесть спокойствию России сомнительные показания? Напрасно.

— Я полагаю, что правда стоит того!

— Согласитесь, Яков Семенович, что все это похоже на искусную мистификацию.

— Вы не верите мне?! — Анцимирисов в отчаянии схватился за голову.

— Помилуйте! — развел руками Прозоров. — Кто ж вам поверит, когда под актом анатомического освидетельствования стоят подписи тайных и статских советников! Верно, доктора не назвали причиной смерти императора отравление. Пусть даже случайное… Но они ясно указали, что болезнью была поражена первоначально печень.

— Подмена была совершена знающим человеком! — продолжал настаивать на своем есаул.

— Допустим. Но всему миру известно именно это и ничто другое. А вы хотите одним признанием смутить миллионы людей!

— Я не думал об этом. Я жил подозрениями…

— Вы отчаянный человек, Яков Семенович. Да, кстати… Давеча вы обмолвились, что знакомы с бароном Сакеном.

— Мы узнали друг друга в деле.

— Отлично! Сказывают, барон азартный картежник. Так ли это?

— Мы больше общались на богословские темы.

— Неужели! Выходит, барон состоял в Библейском обществе не галочки ради? Вы часом не были членом одного из Библейских кружков?

— Был. В молодости я примыкал к священству и строил собор в Екатеринодаре.

— Интереснейшая вы личность, есаул! Кабы не срочные дела, я с удовольствием познакомился бы с вами поближе. Жизнь ваша, судя по всему, была полна приключений.

Есаул вскинул голову. Полковник обладал недюжинной волей, но и он поддался мистической силе, исходившей от Анцимирисова. — Даст Бог, свидимся, — глухо произнес казак, и Прозоров почему-то поверил, что так оно и будет.

— Может быть, вы и пророк, Яков Семенович, — не рискнул усомниться в словах есаула Прозоров, — но теперешняя ваша участь трагична. А посему не усугубляйте свою судьбу новыми домыслами.