Прочитайте онлайн Завещание барона Врангеля | Остров заточения

Читать книгу Завещание барона Врангеля
4216+1499
  • Автор:

Остров заточения

Святой Елены остров, 26 ноября 1816 г.

По иронии судьбы именно англичане, а не русские, которые вынесли основные тяготы борьбы с «завоевателем Европы», решили участь императора Франции, сослав его на вечное поселение на затерянный в безбрежных просторах южной Атлантики остров… Именно здесь произошли события, основой коих явилась опять-таки московская добыча Наполеона.

Две небольшие комнаты — это все, чем располагал Бонапарт в Лонгвуде. Стены одной из этих комнат, где в данный час Бонапарт лежал на софе, были обтянуты темно-коричневой нанкой. Это придавало помещению мрачноватый вид. Всюду по стенам были развешаны портреты, по углам стояли бюсты. Здесь же на столике отсчитывали роковое время часы Фридриха Великого, захваченные Наполеоном в Потсдаме, в резиденции прусских королей. То было время триумфа!

Выстрелы береговой охраны заставили Наполеона вздрогнуть, однако взгляд его тотчас потух, и он перевернулся на другой бок…

Второй день кряду Наполеон заговаривал о смерти с камердинером Маршаном и врачом О'Меарой. Прочих экс-император просто не допускал до себя. Вот и сейчас, после полубессонной ночи, хандра не отпускала венценосного пленника.

— Маршан?

— Я здесь, ваше величество…

— Сегодня же скажешь Монтолону, чтобы продал мое столовое серебро! Пусть едет на базар в Джемстаун и особенно не торгуется. Желательно, чтобы покупателями стали купцы из Европы… Пусть весь мир узнает, каково мне тут при этаком негодяе губернаторе! На худой конец, я могу есть без сервиза. Питаются же собаки прямо с земли?! Дай грелку… Я скоро умру… Да, умру! О'Меара ничего не смыслит в моих болезнях! Позови его…

Хирург королевского английского флота был искренне привязан к Бонапарту, хотя многие на острове полагали, что он — шпион губернатора Святой Елены Гудсона Лоу. Как бы то ни было, но основная связь Бонапарта с Европой осуществлялась именно через О'Меару.

Доктор застал Бонапарта в страдальческой позе: у него действительно случился очередной приступ печеночной болезни.

— Не надо, доктор, увещеваний! Я вызвал вас не для того… Я хочу продиктовать вам свой… то есть ваш бюллетень о моем здоровье. Это конец! Молчите… Мне заранее известно, что вы скажете. Да, я мог уехать в Америку — бежать и тем спасти мое бренное тело. Императору Франции бежать?.. Никогда! Я должен был умереть в Москве! Тогда неудачу московского похода историки свалили бы на моих генералов… Опять эта каломель? Вы отравите ею мой желудок. Я не хочу больше пить эту гадость! Вы слышали: русский комиссар просится в отпуск?.. А ведь он всего полгода на острове. И живет, в отличие от меня, свободным человеком. Что в таком случае прикажете делать мне?

О'Меара поставил перед Наполеоном серебряный таз с водой.

— Ваше величество, умойтесь и посмотрите в окно: к острову следует корабль…

Наполеон не стал умываться, схватил подзорную трубу и босиком проследовал к окну.

— Вы шутите, доктор? Я вижу лишь мерзкие спины солдат во главе с ублюдком капитаном… Они устроили вокруг Лонгвуда настоящую осаду! Маршан, подайте ружье…

Испуганный камердинер подумал, что император хочет стрелять в охрану… Наполеон вскинул ружье, едва прицелился и выстрелил…

— Так ей, каналье! — воскликнул он, убив гулявшую по двору курицу. — Маршан, сварите из нее бульон. Видит бог, я не виноват, что глупая курица попала в мой сад. Так где же корабль, доктор?

— Ваше величество, я вижу его невооруженным глазом. Это фрегат!

— Да, вы правы. Впрочем, все равно… Я не жду от англичан пощады.

Фрегат «Горацио» пришел на Святую Елену с грузом продовольствия. На нем прибыли также австрийский комиссар барон Штюрмер и известный ботаник Велле, которому в Вене была дана трехмесячная командировка на остров для изучения фауны.

Впервые за несколько месяцев Лоу смягчил свой нрав: решил дать бал в честь новоприбывших и заодно попытаться заманить в общество Наполеона, который до последнего времени ни разу не вышел за пределы Лонгвуда…

Гостиная в доме губернатора в Плантешен-Гоузе блистала изысканными туалетами представителей четырех держав Европы. Среди них несколько человек из свиты Бонапарта.

Александр Бальмен танцевал с падчерицей губернатора, в которую был безумно влюблен. Это обстоятельство ставило его в щекотливое положение по отношению к сэру Лоу, который, конечно же, полагал, что русский комиссар будет безоговорочно поддерживать принятые им иезуитские меры но насаждению на острове целой сети шпионов и соглядатаев. Дело дошло до того, что Лоу решил перлюстрировать копии писем, отправляемых Бальменом в Петербург. По этому поводу посол России в Лондоне граф Ливен сделал соответствующее представление английскому правительству. Лишь тогда вопрос был улажен в пользу Бальмена.

Среди шифрованных депеш, полученных Бальменом недавно из Петербурга, была одна, касавшаяся некоего капитана Жолновского… Роль этого человека в окружении Наполеона являлась тайной для всех, кроме русского комиссара. Даже вездесущий Лоу знал лишь то, что Жолновский — бывший гвардеец польских улан, сопровождавший Наполеона на Эльбу, где ему было дано офицерское звание. В свое время Лоу получил от герцога Веллингтона приказ не препятствовать русскому комиссару в его связях с Жолновским. Ввиду чего Лоу предполагал, что у Бальмена существуют какие-то особые отношения с английским министерством иностранных дел. Ведь когда-то он работал секретарем русского посольства в Лондоне…

У Наполеона не было причин подозревать в чем-либо Жолновского, хотя о капитане ходили самые разные сплетни. Но чего Наполеон вообще не мог предположить, так это то, что миссия Жолновского на острове была напрямую связана с «московской добычей»…

В начале ноября 1812 года адмирал Чичагов послал секретный рапорт Александру I, сообщая о занятии частями своей армии Несвижа и о том, что в замке Радзивиллов обнаружены следы французского обоза, по-видимому, перевозившего награбленные Наполеоном в Москве сокровища. Чичагов сообщал, что найти удалось лишь незначительную долю этих ценностей…

Осерчавший император решил проблему весьма оригинально: женил графа Витгенштейна на дочери покойного пана Доминика, погибшего в январе 1813 года в бою возле Рейна. К тому времени Стефания возвратилась с матерью из Берлина, где гостила у дяди-музыканта. Так Витгенштейн стал сонаследником ненайденных сокровищ Несвижского замка. Добыча Наполеона была в его руках, но брак оказался неудачным… К тому же вскоре нашелся законный владелец имения Антон Радзивилл. Тайна трофеев осталась неразгаданной.

Капитан Жолновский — в то время капрал и вымышленный адъютант пана Доминика — был внедрен в гвардию Бонапарта, чтобы из первых рук попытаться узнать истинную судьбу загадочно исчезнувших сокровищ Москвы. Служба при Наполеоне на Эльбе, равно как и девятимесячное пребывание с ним на Святой Елене, не принесла Жолновскому успеха. И вот недавно Бальмену сообщили шифрованным письмом из Петербурга, что, возможно, на фрегате «Горацио» едет человек, который везет Наполеону сведения, разоблачающие Жолновского как секретного русского агента…

Танцуя с падчерицей губернатора, Бальмен мучительно думал: успел ли Жолновский сесть на отплывающий к мысу Доброй Надежды фрегат? Более других из окружения Бонапарта Бальмен опасался тридцатичетырехлетнего генерала Гранье. В то же время Бальмен уважал генерала за бесстрашие и независимость характера…

Присутствующий на балу новый австрийский посланник Штюрмер еще не сознавал, в какой ад он попал. Он мечтал «причаститься» Бонапартовых тайн, полагая, что быть рядом с такой личностью почетно даже в роли надсмотрщика. Мелкое самолюбие тешило его, как пигмея — лев, загнанный в клетку. Штюрмеру не терпелось проявить себя в новом обществе:

— С тех пор, как Мария-Луиза отказалась быть женой Бонапарта, она стала достойной своей великой тетки Марии-Антуанетты! И как жалок в сравнении с ней Наполеон, погнавшийся за сусальными атрибутами величия… Господин Бальмен, что думают об этой «философии» в Петербурге? Ведь ваш император более других ощутил на себе проделки венценосного шута…

Бальмен слегка склонил голову набок, как бы соглашаясь с некоторыми словами Штюрмера.

— Вы правы, барон… Однако справедливо ли, что происхождение человека суть причина его пороков? Еще наш великий Ломоносов говаривал: драный зипун не есть признак глупости. Что касается Бонапарта, то, не отрицая тяжести его проступков, нельзя судить о человеке дурно, коли он отсутствует.

…Штюрмер сделал удивленную мину, соображая, как бы получше ответить русскому комиссару, но в это время вошел лакей и возвестил:

— Генерал Гранье из Лонгвуда…

Барон Гаспар Гранье, чьи виски за прошедшие с окончания войны годы заметно поседели, галантно поклонился дамам, а мужчин удостоил легким кивком. Левой рукой он придерживал свою знаменитую шпагу, полученную в России из рук Бонапарта.

Сэр Лоу непроизвольно привстал на стуле, предчувствуя недоброе. Гранье щелкнул шпорами:

— Господин губернатор, я передал императору ваше письмо, в котором вы изволили пригласить «генерала Бонапарта» на бал. Его величество велели ответить, что они о таком «генерале» ничего не знают, а если письмо точно адресовано этому человеку, то чтобы оно ему и было передано. Правда, его величество вспомнили, что последний раз они слышали о названном «генерале», когда воевали в Египте. Честь имею!..

Крытая бричка остановилась у небольшого каменного здания в Джемстауне — административном центре Святой Елены. Из нее вышел ботаник Велле и, оглянувшись по сторонам, скользнул внутрь часовой мастерской.

За барьерной стойкой его встретил невысокий еврей в бархатной жилетке, с седыми всклокоченными волосами, окаймлявшими большую лысину. Он стряхнул очки на нос и вопросительно посмотрел на нежданного посетителя.

— Простите, сэр… Вы и есть часовщик Левис? — спросил нерешительно ботаник.

Старик улыбнулся:

— Вы думаете абсолютно верно. Других часовщиков в нашем городе нет.

— А-а… — Ботаник виновато улыбнулся. — Вам привет от «красной дамы»…

Услышав эти слова, Левис пулей вылетел из-за стойки и бесцеремонно закрыл Велле рот своей рукой.

— Т-с-сс… Безумец! Скорее сюда… — Он увлек ботаника в заднюю комнату и закрыл дверь. — Боже, как вы меня напугали!.. С вами можно умереть от разрыва сердца. Так нельзя… Кто вы?

— Я ботаник… — пролепетал Велле, вконец растерявшись. — Госпожа Маршан просила передать для вас кое-что…

Левис внимательно выслушал ботаника, а затем ткнул его в грудь тонким пальцем.

— Вы счастливый человек! Я тоже когда-то мечтал о науке и не помышлял о политике. Увы, если ты часовщик, то часы перестают быть просто часами. Они стучат в такт сердцам их владельцев, умолкая навсегда вместе с хозяевами… Часовщику невозможно быть вне политики! Это грязное дело, господин Велле. Советую вам навсегда забыть дорогу в мой дом, иначе вы можете больше не увидеть садов Шеннбруна.

Левис открыл створку шкафа и достал из него маленькую табакерку.

— Возьмите! В память о человеке, который мечтал о тихой жизни вдали от сует мира, но которому не удалось осуществить мечту. В ней нет ничего секретного. Она предназначена только для табака. Прощайте и не забудьте ваш саквояж…

Когда бричка отъехала от мастерской Левиса добрые полмили, Велле вспомнил, что не отдал часовщику посылку. Он крикнул было ямщику, чтобы поворачивал обратно, но, открыв саквояж, увидел, что он пуст.

«Действительно, этот ювелир большой мастер своего дела!» — сказал про себя Велле и облегченно вздохнул, устраиваясь поудобнее в углу кабины.

Император появился в гостиной в зеленом охотничьем платье, белых кашемировых брюках и белых чулках. Ни на кого не глядя, он проследовал к своему месту за столом…

— Шарль, почему нет вашей жены? — спросил Наполеон у «министра двора» Монтолона.

— Ваше величество, она пошла за нотами, чтобы, как обычно, сыграть вам что-нибудь приятное за десертом.

— Спасибо! Альбиния была всегда мне верным другом. Я позабочусь, чтобы после моей смерти ей назначили приличную пенсию. Садитесь, господа! Кажется, сегодня я чувствую себя значительно лучше. Боли в желудке почти исчезли… И все же, доктор, прошу вас писать обо мне в бюллетенях по-прежнему… У меня предчувствие, господа, что прилетевшая на фрегате «сорока» принесла на хвосте важные новости. Госпожа Бертран, вы говорите, что Штюрмер глуп, как ребенок? Кстати, каким вы нашли сегодня Бальмена? Женский глаз — верный глаз.

— Ваше величество, он чем-то обеспокоен. Падчерица Лоу едва удосуживалась его внимания…

После некоторого раздумья Наполеон обратился к Гранье:

— Барон, с завтрашнего дня переключитесь исключительно на Бальмена. Он наверняка получил какие-то известия из Петербурга. Сделайте так, чтобы их содержание стало известно мне. Я обещаю вам сто франков за каждую строку из дипломатической переписки Бальмена с его начальством. Англичане всячески хотят скомпрометировать меня перед Александром, чтобы он дал согласие ужесточить меры надзора за мной. Мы должны воспрепятствовать этому, если хотим когда-либо выбраться отсюда. Еще не все потеряно, господа! Для Франции революция не закончена. Если бы мне каким-то чудом удалось вернуться в Париж, я не пошел бы снова на Восток. Я уже не гожусь на роль всемирного завоевателя: время для этого ушло безвозвратно. Но, опираясь на армию, я мог бы создать в Европе федерацию свободных государств. Будущее континента именно в этом. Иначе он погибнет в пожарищах междоусобных войн. Коленкур говорил мне когда-то, что я не знаю Россию… Что ж, я достаточно наказан за пренебрежение к его советам. И все же, пока русские крестьяне пребывают в рабстве, фитиль новых войн тлеет… Пар из котла надобно выпускать… Александр знает это не хуже меня.

Наполеон встал из-за стола и кивнул на камин, где стояли бронзовые часы.

— Доктор, время Лонгвуда заметно отстает от Гринвичского… — Бонапарт многозначительно посмотрел на О'Меару — Надобно показать эту «игрушку» мастеру! — С этими словами он покинул гостиную.

27 ноября 1816 г.

В полдень О'Меара верхом на лошади прискакал на ранчо «Дуглас», где берейтор Форбес занимался уроками выездки с группой молодых людей. Среди новичков доктор увидел мисс Бетси, дочь местного банкира Балькомба. Поговаривали, что Балькомб — внебрачный сын английского короля Георга IV. Как бы то ни было, но именно у него — вплоть до постройки специального дома в Лонгвуде — жил прибывший отбывать ссылку Бонапарт.

Юная наездница лихо подскакала к О'Меаре.

— Браво, Бетси! — восхищенно сказал доктор. — Теперь я начинаю верить, что в ваших жилах течет королевская кровь.

Бетси ударила стеком по луке седла.

— Сэр, именно потому мы с отцом избегаем унизительной обязанности быть королевскими прислужниками. Здесь мы в большей свободе, чем дома.

— Мисс, откровенность делает вам честь. Вы так прекрасны, что я, грешным делом, подумал: не злоупотребляет ли мистер Форбес обязанностями берейтора? По-моему, вам уже нечему учиться…

— Не беспокойтесь, доктор. Господин Форбес получает сполна за свою работу и будет учить меня столько, сколько я пожелаю.

Девушка вздыбила лошадь и на прощанье крикнула:

— Судя по всему, сэр, Бонапарт нуждается больше в услугах берейтора, чем в ваших?! Не потому ли вы рассчитываетесь с Форбесом франками императора? С вашего позволения, сэр, я отмечу этот факт в дневнике…

О'Меара поморщился. Настроение было испорчено. Он с раздражением сказал подошедшему Форбесу:

— Вы крайне неосторожны с девчонкой!.. Она может нам здорово нагадить. Тогда, в лучшем случае, вы проведете остаток жизни среди диких африканских племен. А вернее — будете вздернуты на суку возле вашего дома. Никто в Англии не защитит вас, потому что все мы втянуты в игру, из которой невозможно выйти своей волей. Избавьтесь от девчонки! Придумайте что-нибудь… Скажите, что не ручаетесь за себя… что красота ее сводит вас с ума. Ну, что там у нас сегодня?

— Сэр, вам письмо…

Вскоре О'Меара мчался в Джемстаун, держа за пазухой письмо, присланное из Лондона на имя Форбеса. Подобные послания приходили регулярно, и часть из них предназначалась Бонапарту. Предварительно эта корреспонденция всегда просматривалась О'Меарой. На сей раз письмо было адресовано непосредственно доктору. Оно исходило от служащего Адмиралтейства Финлейсона, имевшего прямые контакты с парламентским секретарем этого ведомства Крокером…

Перед свиданием с берейтором О'Меара заезжал к часовщику Левису и отдал ему «в починку» часы Наполеона. Теперь, на обратном пути в Лонгвуд, он вновь посетил мастерскую тайного агента Бонапарта.

Передавая часы О'Меаре, часовщик неожиданно разоткровенничался:

— Господин доктор, я испытал особое удовольствие, занимаясь часами нашего знаменитого пленника. Исторические часы! Они отсчитывают последние годы жизни великого человека. Ради бога, не возражайте! Не омрачайте светлой радости иезуита. Я не боюсь такого признания. Для каждого из нас на небесах отлит свой колокол… И там же каждому отстукивают свои часы. Остановить их невозможно. Иначе наша жизнь была бы бессмертна, а это значит, что злодейства бесконечны…

О'Меара возразил:

— Уважаемый мастер, в таком случае и добро существовало бы вечно!

— Не отрицаю, доктор… Но всего лишь как подстилка из шкуры только что задранной горной козы, на которой царственный зверь отдыхал бы после удачной охоты.

Добродушно хмыкнув, О'Меара покинул лавку часовщика и поехал в трактир, на окраину Джемстауна. Хозяин этого заведения уже ждал его. Он провел доктора в одну из комнат, где заезжие матросы гуляли ночами с легкомысленными девицами.

Доктор распаковал часы, перевел большую стрелку на несколько оборотов и легко снял заднюю стенку… За ней был тайник, где лежал пакет, привезенный на остров ботаником Велле. О'Меара осторожно вскрыл его и вынул письмо, а вместе с ним — тончайший шелковый платок — подарок камердинеру Наполеона Маршану.

О'Меара прочитал послание «красной дамы» к своему сыну и с явным разочарованием вложил его обратно в пакет. Подержав над огнем свечи края сургучной печати, доктор ловко свел их воедино… После этого О'Меара занялся письмом Финлейсона… Это был ответ на предыдущее послание доктора в Лондон: «Записки ваши от 16 марта и 21 апреля я получил, и они доставили истинное удовольствие многим важным лицам… Ни одна ваша строка впредь не будет обнародована. Крокер списал с ваших писем копии и раздал их членам Кабинета. Он просил меня уверить вас, что никто в свете их больше не увидит…»

— Все это превосходно, господа, но здесь ни слова о повышении мне жалованья! — в сердцах воскликнул О'Меара и тут же принялся строчить ответ Финлейсону, угрожая прекратить доносительство о жизни Бонапарта в Лонгвуде, если обещанная за это прибавка в деньгах не прибудет с очередным кораблем на Святую Елену.

Дни ссылки тянулись для Бонапарта ужасающе медленно. Колоссальная энергия этого человека, помогавшая ему прежде восходить к власти и славе, теперь пожирала его… Вплоть до сегодняшнего дня Бонапарт не видел никаких шансов изменить свою судьбу. Порой он гнал прочь портного Сантини: до такой степени апатия сковывала его волю.

В данный момент Наполеон сокрушался от того, что в письме Маршан к сыну не было ничего лично для него. Свою желчь он решил излить на Монтолона, причем в его отсутствие. Играя с Гаспаром Гранье в шашки, экс-император сделал генералу предложение:

— Послушайте, друг!.. Почему бы вам не заменить Шарля? Вы могли бы записывать вместо него мои мемуары… Это утомительное занятие, но оно приносило бы вам от пятисот до тысячи луидоров в день!

— Ваше величество, раз-другой я не против, но вы же знаете, как я непоседлив. К тому же вы приказали мне потрошить Бальмена…

— Да, барон, вы правы. Но подумайте и о том…

Император не успел договорить. Дверь в смежную комнату приоткрылась, и на пороге появился Маршан. В одной руке он держал присланный ему из Шеннбруна шелковый платок, в другой — еще горячий утюг.

— Ваше величество, здесь важные новости…

Наполеон сбросил на пол шашки и выхватил платок из рук камердинера. Сквозь красные цветы, коими было усеяно поле платка, едва заметно проступали буквы… Император прочитал текст…

— Барон, я хочу услышать это из ваших уст: я не верю своим глазам!

Гранье взял теплый от глаженья платок и прочитал:

— «Польский капитан вовсе не тот, за кого себя выдавал. Александр живо интересуется вашим положением… Есть сведения, что в скором будущем войска союзников покинут Францию».

Наполеон многозначительно молчал. Его взгляд, устремленный в пространство за окном, был полон неясных надежд. Так смотрят в утренние сумерки, ожидая первых лучей восходящего солнца…

23 июля 1817 г.

В депешах, посылаемых Бальменом в Петербург, немало места отводилось рассказам о Бонапарте и его клевретах. Часто в основе их лежали слухи, сплетни, догадки, однако никогда Бальмен не делал из всего этого далеко идущих выводов и никогда не проявлял инициативу в том, что касалось его связей с обитателями Лонгвуда. Тем не менее именно к Бальмену были чаще всего обращены взоры Монтолона, Бертрана, Гранье и самого Наполеона. И все же Бальмен не ожидал, что барон нагрянет к нему с визитом без приглашения…

Со стороны Гранье это был шаг, ставивший русского комиссара в очень неловкое положение. Не только потому, что Бальмен был всегда щепетилен в исполнении посольских обязанностей. Но также по той простой причине, что подобные действия могли сказаться на отношении губернатора к своей падчерице Шарлотте Джонсон, которой Бальмен намеревался предложить руку и сердце…

Законы гостеприимства обязывали, однако, чтобы Бальмен принял Гранье должным образом.

Генерал сидел, положив на колени свою знаменитую шпагу, и с таким пристрастием осматривал жилище русского комиссара, как будто сам воздух в нем был насыщен важной информацией.

— Прекрасный пунш, господин Бальмен! Он напомнил мне несчастные дни в Москве… Наши солдаты буквально умывались русскими винами…

— Кажется, генерал, последующие события заметно отрезвили их?

— О, господин комиссар, не будем злопамятны! Можно ли жить одним прошлым… Москва! Не будь я французом — предпочел бы всем нациям русскую.

— Отчего так?

— Видите ли, граф, у вашего народа есть прекрасное качество: умение прощать даже злейшему врагу.

— Вы правы, барон. Мы умеем прощать, но не забывать…

— Я вас понял, граф. Согласитесь, однако, что у Наполеона тоже были причины обидеться на Александра. Но по прошествии времени мой император изгнал из памяти все, что было между ними худого. До сих пор он с удовольствием вспоминает Мальмезон и Эрфурт… Теперь, когда Наполеон — лицо частное, ничто не может помешать возобновлению дружбы двух великих людей. Не так ли?

— Барон, я не знаю намерений моего императора. Что касается исполнения посольских обязанностей, то я стараюсь быть объективным наблюдателем, без каких-либо корыстных целей.

— Помилуйте, граф! Я далек от мысли подозревать вас… И все же… Хотим мы того или нет, но история совершается не без нашего участия. Ваши депеши в Петербург со временем будут читать потомки. Скажу откровенно: свет гения упал на нас не случайно.

Бальмен застал Сантини в том положении, в каком тот находился, когда граф выскочил вслед за невестой из дому. А между тем, едва за Бальменом закрылась дверь, Сантини легкой, прыгучей походкой подскочил к письменному столу, осмотрел все ящики, в одном из них нашел ключ. Взгляд портного упал на железный сундучок… Мгновение спустя он открыл его и взял в руки то самое письмо, которое с таким неудовольствием незадолго до него читал комиссар. Сантини выхватил из-за уха карандаш, стал наносить какие-то знаки на белоснежный манжет своей сорочки… Закончив эту операцию, он сорвал манжет с руки и спрятал его в сумку с портновскими принадлежностями…

На лице итальянца сияла невозмутимая улыбка. Граф был рассеян и мрачен.

— Синьор Сантини, я вынужден прервать сеанс… Завтра после полудни…

— Какое «завтра», господин Бальмен! Хорошему портному довольно одного сеанса… Вам нечего больше беспокоиться. Прощайте, синьор!

— Прощайте, Сантини…

Наполеон, только что вернувшись с прогулки, лежа на софе, читал «Дона Санчо…» Корнеля, как в комнату не вошел, но влетел генерал Гранье — первый ординарец и шталмейстер двора. В нарушение субординации он крикнул:

— Ваше величество, Сантини только что от русского комиссара, и — вот…

Наполеон жадно читал записи, сделанные расторопным портным. Это была инструкция графа Нессельроде Александру Бальмену, присланная по вступлении последнего на пост русского комиссара при английском губернаторе Святой Елены.

Подбородок Наполеона дрогнул.

— Гаспар, вы вторично заслужили слова самой высокой благодарности… Ура! — сказал Наполеон с таким пафосом, будто перед ним стояли послы всех европейских государств. — Александр более не видит во мне врага. Смотрите, барон, что пишет Нессельроде: «Вы каждый день должны отмечать все, что узнаете о нем, записывая в особенности то, что в разговорах его с вами окажется особенно замечательным…» Но самое важное, Гаспар, вот это: «В сношениях своих с Бонапартом соблюдайте умеренность и пощаду, которые вправе требовать положение столь деликатное и личное уважение».

— Ваше величество, не кажется ли вам, что последние строки продиктованы лично…

— Несомненно, барон! Это стиль Александра. Бальмен нечестен со мной… Он уклоняется от общения вопреки указаниям из Петербурга. Видимо, Лоу затравил его вконец? Отныне, барон, вы будете встречаться с ним как можно чаще… Сегодняшний день стоит Аустерлица! — Наполеон был счастлив, как ребенок.

20 января 1818 г.

Бальмен склонился над листом бумаги… Это было письмо в Петербург, графу Нессельроде. В нем он просил дать ему отпуск, чтобы поехать подлечиться на воды.

Граф запечатал письмо и задумался: «Бонапарт, кажется, воспрянул духом? Он выезжает верхом, много времени гуляет в саду… До недавнего времени это было ему чуждо. На что он надеется?»

Бальмен вспомнил завсегдатаев петербургских салонов — аристократов, проклинавших Бонапарта публично на все лады, а за глаза преклонявшихся перед волей «злого гения». Граф снова пустился в размышления: «Ростопчин из их числа… Уехал к дочери в Париж и оттуда вещает о своей непричастности к пожару Москвы. Как будто не им были выпущены из тюрем колодники! Как будто не он приказал эвакуировать из города пожарные команды и брандспойты… Не простится губернатору разграбление московских церквей!»

Бальмен понимал, что тщательно скрываемый от остального мира интерес русского правительства к судьбе Бонапарта лежит в сфере политики. Очевидно, войска союзников когда-то уйдут из Франции. После этого может возникнуть новая ситуация… К тому же Россия не слишком обольщалась дружескими заверениями Англии, видя в ней по-прежнему основную соперницу своим колониальным интересам.

«И все-таки Бонапарт на что-то надеется… Иначе он не искал бы связи со мной!» — подытожил свои сомнения Бальмен и решил «сыграть партию», навязываемую ему Наполеоном. Играть надо было осторожно. Граф рисковал…

Через час Бальмен вышел на прогулку, полагая, что шустрый генерал-адъютант Наполеона отслеживает его. Граф не ошибся.

— Господин комиссар!.. — Гранье помахал перчаткой и ускорил шаг… — Наконец-то… Я ожидаю вас битый час, но дал слово не уходить, покуда не переговорю с вами наедине. Пройдемте к морю — там нас никто не услышит. Вы разве не замечаете слежку? Какой-то тип в черном все время крутится возле вашего дома. Учтите: англичанам нельзя доверять! Впрочем, вы сами бывали в Англии и можете судить о их нравах…

Гранье болтал без умолку, уводя Бальмена на край утеса, нависшего над морем подобно полю огромной шляпы. Волны с силой бились о камни, оставляя после себя белую пену. Крупные чайки «хохотали» мефистофельским смехом.

Бальмену сделалось слегка не по себе. Гранье, следуя привычке начинать разговор издалека, небрежно заметил:

— Знаете, граф, что будет интересовать потомков в истории последней войны между Францией и Россией? Нет, не баталии с их победами и поражениями, не искусство понтонеров или кавалеристов, даже не судьбы великих полководцев. Их будут занимать вещи малозначимые, но тайные: интриги, шпионаж… наше с вами поведение здесь, на острове, хотя это уже не война. Они будут смаковать историю болезни императора… О вас, граф, не вспомнят совсем, а если и напишут что-нибудь, то лишь как о враге Наполеона, ибо ваше имя неразрывно с именем Лоу. Вам нравится такая участь перед лицом потомков?

Бальмен не рассердился. Пихнув носком сапога камень, он подождал, покуда тот шлепнется в воду…

— Вы повторяетесь, барон. Вам следовало бы знать, что я не настолько тщеславен, чтобы думать о мнении потомков. Моя судьба есть судьба России!

— Граф, вы меня огорчаете! Все русские одинаковы. Отечество для вас Бог, в сравнении с которым один человек — ничто. Хорошо, пускай будет по-вашему! Тогда речь о другом… Александр — почитаемый в Европе монарх. Разве вам безразлична его слава?

«Экая бестия!» — подумал Бальмен, памятуя, что каждое его слово может быть истолковано превратно.

— Ваше молчание, господин комиссар, я принимаю за согласие. В свете этого я сегодня хотел поговорить с вами, ибо завтра мы будем действовать, а не рассуждать! И тогда важное дело, ради которого я столько времени обхаживаю вас, Наполеон поручит другому человеку, и вы не узнаете о нем ничего. Подумайте, граф!

Бальмен ответил не сразу, размышляя, как лучше построить разговор с хитрым генерал-адъютантом, чтобы не попасть в его сети, но в то же время выведать тайны Бонапарта.

— Вы так претенциозны, барон, что можно подумать, будто я сам сподобил вас на «обхаживание»… Но я не знаю, о чем речь…

— Простите, граф. Я действительно хожу вокруг да около… Тогда к делу! С вашей помощью Наполеон хотел бы установить связь с Александром. У моего императора к тому есть веские причины… Вы могли бы построить свою политику на участии в этом деле. Но, если вы опасаетесь прямого участия… Словом, вы можете остаться лишь посредником. В самом деле, что вам стоит послать за своей печатью письмо Наполеона к Александру? Со своей стороны, Бонапарт гарантирует тайну послания, даже если оно будет отвергнуто Петербургом!

— Я категорически против! — Бальмен стукнул тростью о землю. — Не забывайте, что моя миссия четко определена правительством… У государя императора не было и нет намерений интересоваться личной жизнью Наполеона!

— Позвольте усомниться… — усмехнулся Гранье.

— Что вы хотите этим сказать? — еще более вспылил Бальмен.

— Ничего особенного, сударь… Просто в Петербурге, видимо, не посчитали нужным посвятить вас в истинные намерения Александра относительно печальной участи Бонапарта?!

Гранье осмотрелся и понизил голос:

— Граф, вы не представляете, о каком важном деле идет речь… Не скрою, Наполеон очень заинтересован в его благополучном исходе, но суть не только в личной выгоде. Александр узнает из письма нечто такое… Эта тайна стоит многого, чтобы поверить ее кому-либо, кроме Александра!

На этот раз Бальмен постарался быть как можно более простодушным:

— Если так, то, что мешает Бонапарту избрать другой путь?.. Не проще ли открыть содержание тайного послания мне! Я без промедления сообщу о нем графу Нессельроде. Сказать откровенно, я давно передаю ему разные новости, почерпнутые мною из бесед с комиссарами и прочими жителями Лонгвуда и Плантешен-Гоуза.

Признание Бальмена шокировало Гранье.

— Вот уж не ожидал!.. Выходит, граф, я недооценивал ваши способности к тайной дипломатии? Итак, вы хотите, чтобы Наполеон раскрыл свои тайны простому послу?! Не выйдет! Даже если бы дело касалось частных вопросов, Наполеон не опустился бы до такой низости. Помнится, Александр был не менее щепетилен, отказавшись принять из рук помещика Яковлева предложение Наполеона о мире… — Гранье стоило больших усилий говорить спокойно. Напротив, Бальмен чувствовал себя вполне на высоте:

— Вы правы, генерал, так было. Но в то время мой государь следовал принципам, принятым между царственными особами. Первый попавшийся помещик не тот человек, посредством коего принимают предложения мира. Теперь иное дело… Бонапарт, как известно, уже не император…

— Вздор! — Гранье непроизвольно схватился за шпагу. — Вздор и вздор!!! Никто не лишал Наполеона его титула. Это все козни англичан! Они завидуют чужой славе и не могут простить Бонапарту похода в Египет. Лоу специально зовет его «генералом», чтобы оскорбить. Глупец! Кто он и кто Бонапарт? Наполеон навсегда войдет в историю Франции императором. Его венчал кардинал!

Бальмен видел, что генерала здорово заносит, и поэтому решил охладить его пыл:

— Барон, я не желаю обсуждать с вами поведение третьих лиц… — Бальмен имел в виду Лоу.

— Ах, граф, это нервы… Мы все здесь стали больными по милости… Извините, я опять за свое… Значит, вы отказываетесь от нашего предложения? Сожалею! В доказательство важности предлагаемого вам для передачи Александру письма Наполеон готов хорошо заплатить за пустячную услугу… Миллион франков!

Бальмен очень удивился, услышав о столь крупной взятке.

— Действительно, это очень большие деньги даже для Бонапарта, — согласился Бальмен. — Скажите, барон, сколько в таком случае стоит сама тайна?

Лицо Гранье сделалось небывало серьезным. Он вдруг перешел на плохой русский язык:

— Вы знает, куда Ростопчин отправляй сокровищ из Кремль?

В который раз за этот час Бальмен поражался вопросам Гранье.

— В Вологду… Нижний Новгород… А что?

— Сколько стоил весь сокровищ?

— Этого, господин барон, не знает никто. По крайней мере, точно не известно.

— Никому-никому?

— Я знаю одно: ценности Патриаршей ризницы, в денежном выражении, равнялись двадцати миллионам… Так утверждал Ростопчин.

— Хм, считайте, граф, что наша тайна стоит не меньше! — Гранье перешел на родной французский. Помните: пока интрига в ваших руках! Может быть, сама судьба дарит вам счастливый случай?!

Бальмен понял, что разговор исчерпан.

— Единственно, что я вам могу обещать, господин Гранье, так это передать наш разговор в Петербург. Постараюсь сделать это как можно скорее.

…По дороге домой Бальмен снова увидел за ближайшим холмом фигуру человека в черном. На этот раз, однако, граф не обратил на шпика никакого внимания. Мысли его были заняты другим: «Что же это за тайна, которая стоит миллион?»

13 февраля 1818 г.

Гранье более не искал встречи с Бальменом. В свою очередь, граф написал, как и обещал, в Петербург о своей беседе с генерал-адъютантом Наполеона, но умолчал в письме об интересе барона к пропавшим сокровищам древнего Кремля. Донесение Нессельроде Бальмен составил так, чтобы у Александра не возникло соблазна предпринять шаги к овладению тайной Бонапарта.

Отказ Бальмена исполнить поручение Наполеона имел далеко идущие последствия. Первой и главной сенсацией явился побег из Лонгвуда генерала Гранье. Формально причиной тому была ссора… Произошла она при свидетелях. Во время обеда, предавшись сентиментальности, Гранье вспомнил про мать… Он сказал, что обожает ее больше всего на свете.

Наполеон возразил:

— Вот что, барон… Уж коли я выбрал вас своим другом, вы должны быть привязаны только ко мне! Я не желаю делиться этой привилегией даже с вашими близкими!

— Ваше величество…

— Не перебивайте! Кстати, сколько лет вашей матушке?

— Шестьдесят семь.

— Бог с вами, генерал! Она умрет прежде, чем вы свидитесь.

Гранье поднялся из-за стола. Он был бледен и гневен.

— Ваше величество, я служил вам верой и правдой много лет. Я помогал вам обирать соборы Москвы и строить переправу на Березине. Перед Ста днями я кричал: «Да здравствует император!» — рискуя попасть на гильотину. Я спас вам жизнь при Бриене, а в Ватерлоо я хотел застрелить вас, чтобы вы не пережили своего позора… И вот награда?!

Наполеон недовольно поморщился:

— Я не забуду вашего усердия: вы получите приличную пенсию.

— Мне не нужны деньги! У меня достаточно всего, чтобы безбедно прожить в Европе остаток дней… Мой дневник в Англии оценят не меньше чем в пятнадцать тысяч фунтов, а ваши тайны… они стоят и того дороже.

Император молчал. Свита Наполеона была рада случаю, чтобы обрушить на любимчика адъютанта каскад оскорблений. После чего Гранье вызвал на дуэль Бертрана и Монтолона, но оба отказались, поддержанные Бонапартом. В тот же день Гранье оставил Лонгвуд и переселился в Плантешен-Гоуз. Вскоре он стал запросто бывать у сэра Лоу, поверяя ему некоторые подробности прежней своей жизни в окружении Наполеона.

Губернатор ликовал: наконец-то этому выскочке императору нанесен ощутимый укол! Лоу просил Гранье не оставлять Лонгвуд навсегда, а время от времени бывать там, чтобы знать о каждом шаге Бонапарта…

Бальмен смотрел на эту комедию со смешанным чувством недоверия и удивления. Он был готов принять внезапный «исход» Гранье за следствие его неудачной миссии к нему, Бальмену. Однако, зная почти собачью преданность Гранье своему патрону, Бальмен чувствовал, что здесь что-то не так…

26 февраля 1818 г.

Поздно ночью Наполеон лежал в теплой ванне, а Маршан читал ему Вольтерову «Генриаду». В третьем часу дверь неслышно отворилась… Это был генерал Гранье.

— Ваше величество, я прибыл… Кажется, ни один пес не учуял мои следы!

Наполеон сделал знак рукой, Маршан удалился.

Гранье был, как всегда, эмоционален:

— Ваше величество, Лоу спятил с ума от радости. Он готов носить меня на руках и даже отменить помолвку падчерицы с русским комиссаром в мою пользу. Это уж чересчур!.. Ваше величество, Монтолон считает, что я переигрываю роль. Он говорит, что иногда ему кажется, будто я в самом деле хочу убить его на дуэли, — Гранье тихо засмеялся. — И все же, ваше величество, если вы еще раз публично оскорбите мою матушку, я точно застрелю вас!

Наполеон с видимым удовольствием слушал болтовню генерала и восхищался талантами, отпущенными богом этому человеку. Ведь Гранье был превосходным математиком, профессором фортификации, отлично владел пером и умел заразительно рассказывать всяческие истории.

«У него есть все задатки, чтобы стать «вторым Бонапартом», — подумал Наполеон. — Если бы не было «первого», — император обрадовался удачному каламбуру.

Наполеон вылез из ванны: нескладный, коротконогий, с болезненно вздутым животом. Крупные брызги разлетались по сторонам, когда он отряхивался от воды. Гранье услужливо накрыл императора широкой простыней. Теперь Бонапарт стал похож на древнегреческого философа… Наполеон знал, что его частенько сравнивают с Сократом. Гордился этим и не упускал случая подчеркнуть — пусть внешнее — сходство с великим человеком древности.

Прошагав босиком до двери, Бонапарт окликнул Маршана и приказал подать вина:

— И проследите, чтобы ни одна муха не залетела сюда, пока я разговариваю с бароном!

Потягивая любимый рейнвейн, император сидел на софе, подвернув по-турецки ноги…

— Гаспар, вы не можете себе представить, как наша «ссора» отражается на моем самочувствии! В угоду подлому Лоу мы вынуждены приносить в жертву все святое, что есть между нами. Историки, пожалуй, могут истолковать это превратно… Вас сочтут моим врагом.

Гранье отставил в сторону недопитый бокал с вином и сказал:

— Ваше величество, если надо, я готов хоть трижды быть проклят потомками! Вам я отдал всю мою жизнь и не жалею об этом. Не будь вокруг так много трусов — Франция правила бы миром безраздельно и прекратила распри в Европе! Только всемирное правительство может удержать народы в повиновении.

— Благодарю, Гаспар! — Наполеоном овладела меланхолия. — Сказать по правде, я проиграл… Время ушло. Конечно, мне кое-что удалось… И все же… Когда Александр Македонский завоевывал Азию, он смело назвал себя Юпитером. Современники восприняли это за чистую монету. Не нашлось никого, за исключением мудрейших поэтов и нескольких афинских философов, кто решился бы возразить ему. Поверил весь Восток! А что бы стало, объяви я себя пророком? Отъявленная блудница — и та не поверила бы мне. Нет, друг мой, мне нечего больше делать в этом мире. Разве спасать бренное тело от медленного гниения под алчным взором ублюдка-губернатора?!

Гранье почел за лучшее не перечить императору. В отличие от своего господина, для которого политика была средством достижения неограниченной власти, Гранье упивался самим ходом ее. В данный момент он ожидал инструкций для продолжения начатой Бонапартом интриги и помалкивал только из вежливости.

Наполеон осушил еще один бокал. Желтоватая кожа его лица слегка порозовела. По мере того как хмель ударял ему в голову, взгляд императора прояснялся.

— Гаспар, эту ночь нам не придется спать. Я принял решение не медлить с вашим отъездом в Европу. О'Меара сообщил, что в середине марта на остров прибудет фрегат «Камден». Вы уедете на нем!

— Ваше величество, я не хотел бы ссорить вас с доктором, но, по словам Лоу, он подозревает меня в неискренности… Не испортит ли этот эскулап задуманное вами предприятие?

— И вы туда же!.. — Наполеон укоризненно посмотрел на генерала. — Если бы это сказала женщина… но вы?!

— Ваше величество, я лишь передал слова губернатора. Наушничанье доктора ему претит. Лоу считает, что вы специально подослали О'Меару, чтобы оклеветать меня.

— Хорошо, я выгоню хирурга из Лонгвуда, как только замечу за мим что-то неладное! — Наполеон был тверд в своем намерении. — Ваша безопасность в Европе и успешный ход намеченной операции станут гарантией его невиновности. Итак, вы едете на «Камдене»! Денег на дорогу я вам не дам, а предложенные мною… скажем пятьсот франков, вы отвергнете публично. Просите деньги у Лоу… кого угодно, но вы должны покинуть остров в ореоле мученика.

— Ваше величество, это гениальная идея! Думаю, Лоу не откажет мне в паре тысяч…

— Барон, покончим с деньгами… В одном из лондонских банков на ваше имя будет лежать сто тысяч франков. Получить их вы сможете у Голдшмидтов… Думаю, этой суммы вам хватит на первое время. За вашу дальнейшую судьбу я спокоен. Помяните меня, вы еще будете командовать французской артиллерией в какой-нибудь битве с англичанами! Они не упустят случая кольнуть Францию где-нибудь на колониальном островке, в защите которого наш флот не сможет тягаться с английским.

Наполеон перешел на диван и пригласил Гранье занять место возле себя. Он поправил звезду на мундире генерала и сжал ему руку повыше локтя.

— Прошу вас, Гаспар, если наше дело не увенчается успехом и мне придется сложить здесь голову, ходатайствуйте перед королем о перенесении моего праха в Париж. Смерть примирит меня с врагами, народ же всегда будет почитать во мне героя. Теперь, друг, я продиктую вам письмо, которое вы увезете в Европу… Это моя последняя надежда на свободу, если таковая вообще возможна. Мы слишком долго хранили некоторые наши тайны… Умру я — они станут легендами. Вы задумывались, Гаспар, над тем, что легенды хороши именно тогда, когда не разгаданы? Люди любят чудеса и не слишком жалуют тех, кто их опровергает. Таким образом, я беру на себя неблагодарную роль… Так начнем, барон!..

Наполеон, кажется, почувствовал себя прежним стратегом, что разрабатывал планы грандиозных сражений, от исхода которых зависели судьбы народов.

— Пишите, Гаспар: «Мой старый друг…» Нет, так не пойдет! Зачеркните. «Милостивый государь…» Не годится: чересчур подобострастно. Напишите просто: «Брат! Обстоятельства, зависевшие от состояния мира и его страстей, не позволили мне ранее снестись с Вами письменно, чтобы выразить Вам мое удовлетворение и радость по поводу нашего давнего знакомства и прежних встреч, кои были приятны и полезны во многих отношениях. Я помню наши палатки на плоту в Немане… братание русских и французов, обеды и беседы до рассвета наедине. Тильзит останется в моей памяти навсегда!

Благодарю Вас за дружеский привет, который мы получили через посла господина Бальмена, и особенно за приглашение приехать в Россию для конфиденциальной беседы с Вашим величеством…» Барон, почему вы перестали писать?

— Ваше величество, вы не оговорились?..

На губах у Бонапарта появилась лукавая усмешка.

— Вы умный человек, генерал, но одного ума в таком деле мало. Конечно, никакого «приглашения» не было. Будем считать, что вы неправильно истолковали некоторые слова Бальмена во время вашего последнего с ним разговора. Что из того? Император не имеет права на ошибку, но его слуги… Приведись мне встретиться с Александром — я сошлюсь на вас… Если я действительно окажусь в Петербурге, то подобная мелочь не будет иметь решающего значения. Так, на чем мы остановились?

— Вы говорили о русском после…

— Ах да! Продолжим, барон… «Господин Бальмен передал мне Ваши вопросы… Я считаю их вполне серьезными и хотел бы ответить вкратце уже сейчас, чтобы растопить лед предубеждения, охладивший наш братский союз.

Я понимаю Ваше пристрастие к Ольденбургам в силу Ваших родственных с ними отношений. Мы были не вполне, правы, пресекая выгоды, коими пользовалось это семейство на протяжении столетий… Тому, правда, были причины политические: укрепление тылов требовало присоединить к Франции Голландию и Ганзеатические города, а также и герцогство Ольденбургское, так как через него шли сообщения с нашими войсками, затруднявшиеся из-за имевшихся на территории герцогства таможен.

Понимаю и Вашу обиду, проистекавшую от того, что мы отказались ждать окончательного решения русского Двора на брак цесаревны Анны Павловны с нами. Если кого и следует винить в сем происшествии, то лишь мое воображение, предуказавшее мне, что Ваша матушка нарочито оттягивала время формального несогласия на этот брак, пусть и говорила послу Коленкуру, что вот-вот готова объявить положительное решение.

Кажется, время стерло обиды, заслуженные обеими странами… Мой поход в Россию был ошибкой. Она, как теперь видится, явилась следствием многих недоразумений. Нынче звание победителя дает Вам право отнестись ко мне с должным презрением. И все же мое теперешнее положение — несчастья, которые я испытываю, будучи пленником, — все это искупает мои прошлые вины и позволяет надеяться на Ваше снисхождение и доброе участие ко мне — вашему старому другу.

Брат! В знак полного примирения между нами, я хотел бы открыть Вам, по прибытии в Петербург, важную политическую тайну, которая, как я полагаю, поможет России в ее будущих сношениях с европейскими державами. Ваше влияние в Союзе и величие России позволяют мне питать надежды, что Вы, мой браг, вырвете меня из лап тюремщика… Я слишком поздно понял привилегию быть Вашим пленником, а не пленником англичан.

Ввиду особо доверительных отношений к Вашему величеству мы решили рассказать Вам при встрече и о другой тайне — не менее значимой, чем первая. Верно, казаки отбили немало ценностей, вывезенных моей армией из Москвы. Знаю также, что на Понарах брошены были остатки частных обозов, пушки и другое оружие… Однако никому не известна судьба моих личных трофеев. Они надежно сокрыты в одной из губерний России и навсегда останутся там, коли мне будет не суждено освободиться из ссылки. Сообщаю Вам как преамбулу к основной тайне, что молва о якобы увезенном мною в Париж кресте — сущая выдумка, возникшая по недоразумению. Надеюсь, Вы примете мои слова всерьез?! Прочие вопросы обсудим при личной встрече…

Остаюсь Вашим братом.

Наполеон».

Бонапарт взял из рук барона надиктованное им послание и ушел в другой конец комнаты, к конторке. Там он переписал письмо на хрустящий лист желтоватой бумаги, поставил свою подпись и скрепил ее печатью.

Возвращая документ Гранье, Наполеон сказал:

— Удачи вам, барон! И не забудьте передать от меня привет вашей матушке…

14 марта 1818 г.

Дул свежий ветер. Капитан Ларкекс, командир фрегата «Камден», удовлетворенно посматривал на чистое небо. Он вспоминал прощальный обед у губернатора, где в центре внимания был барон Гранье, уезжающий в Европу…

Несмотря на просьбу Лоу продолжать посещать Лонгвуд, барон наотрез отказался бывать там, сославшись на искушение застрелить Бонапарта. Австрийский посланник завидовал барону, мечтая тоже поскорее удрать со Святой Елены. Французский комиссар маркиз Моншеню отнесся к «бунтарю из Лонгвуда» по-отечески. Он снабдил Гранье рекомендательным письмом к друзьям-роялистам в Париже, аттестовав его «национальным героем Франции», имея в виду, что консервативный патриотизм бывшего гвардейца Людовика XVII возобладал в душе барона над республиканскими настроениями клеврета Бонапарта.

Сэр Лоу принял за личное оскорбление нежелание Наполеона ссудить Гранье на дорогу деньгами. В пику тому губернатор дал барону приличную сумму в фунтах…

За день до отплытия корабля О'Меара выловил Ларкенса в одном из трактиров Джемстауна и полчаса страстно что-то ему доказывал. Слушая доктора, Ларкенс упрямо качал головой, а под конец, осушив одним махом пинту пива, решительно возразил: «Нет, сэр! На суше я мог бы помочь вам, но в море… Там некогда заниматься посторонними делами».

Теперь Бальмен почти не сомневался, что отъезд Гранье — не личная его прихоть. Скандал, устроенный бароном в Лонгвуде, конечно, впечатлял своей неожиданностью, но казался Бальмену слишком хорошо устроенным, чтобы походить на правду.

В полдень к фрегату, стоявшему на рейде, отплыла шлюпка… В ней сидел генерал. Гранье. В руках он держал клетку с экзотическим попугаем, а на коленях у него лежал саквояж с личными вещами и рукописями.

О'Меара стояла на берегу и провожал лодку хмурым взглядом… Напрасно уговаривал он Лоу сделать тайный досмотр багажа барона. Среди бумаг Гранье они не нашли бы ничего такого, чего доктору рисовало воображение. Письмо Банапарта Александру I было надежно спрятано в потайном дне птичьей клетки. Прочие инструкции с шифрованными текстами Гранье хранил под подошвами своих сапог. Наиболее же тайные поручения Бонапарта он держал в памяти.

В ожидании отплытия корабля Наполеон пробовал играть сам с собой на бильярде, по не мог загнать ни одного шара в лузу. Не находя себе места, он начинал ходить по комнате, напевая под нос какую-то однообразную мелодию… Наконец он схватил подзорную трубу и выбежал на улицу… Над морем вспыхнуло облачко дыма. То был прощальный выстрел с фрегата…

Почувствовав облегчение и одновременно слабость в коленях, Бонапарт опустился на стоявшую рядом садовую скамейку. Он не замечал, что разговаривает сам с собой вслух:

— Теперь остается ждать и надеяться… Это хуже смерти! Смерть… она могла бы быть мне заслуженной наградой за все, что я сделал в этой жизни. Но я боюсь ее! Инстинкт жизни во мне так силен, что, кажется, я никогда не умру. И во прахе мозг мой будет ощущать прелести этого мира…

Наполеон прикрыл веки, пытаясь удержать в памяти видение белых парусов фрегата «Камден». Губы его беззвучно шептали: «И были мы, троянцы…»