Прочитайте онлайн Записки полярника | Разговор с Антарктикой

Читать книгу Записки полярника
5016+499
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Разговор с Антарктикой

Наступил январь. Через два дня после встречи Нового года заболел Кренкель. У него поднялась температура, и доктор нашел, что у Эрнста испанка — тогда так называли грипп. Мы ломали голову над тем, каким образом вирусы могли оказаться в Арктике. Все были несколько встревожены этим, но больше других волновался Борис Дмитриевич, который боялся, что болезнь может распространиться на всех.

Решили, что инфекция хранилась в кителе, который Эрнст держал в чемодане и надевал в день встречи Нового года. В профилактических целях доктор провел дезинфекцию помещения, предложил всем отутюжить белье и верхние вещи.

Несмотря на болезнь, в течение нескольких дней Эрнст не прерывал работы, не задерживал радиограмм.

В начале января улеглись ураганы и метели. Снова стали видны северные сияния. Но теперь они не столько доставляли нам удовольствие, сколько мешали: из-за тресков и шумов стало невозможно ни принять, ни отправить радиограммы. Если же все-таки случалось «спихнуть» какую-нибудь, то она шла с невероятными искажениями, и передачу приходилось без конца повторять.

Следует сказать, что радиотехника в те далекие времена была далеко не совершенной. На станциях чаще всего применялись коротковолновые передатчики «искровки». Да и техника связи не была еще изучена. Мы, например, не знали причин, влияющих на слышимость. Поэтому от каждого полярного радиста требовалось в то время великолепное знание аппаратуры, умение не только свободно и четко работать ключом, принимать на слух, но и «угадывать» едва слышные сигналы.

12 января, оставив Кренкеля плавать в «воздушном океане», я ушел к себе в механическую и углубился в чтение книги Ж. Верна «Завоевание Земли». Эту книгу я нашел в богатой библиотеке, которую нам подарили ленинградцы перед отправлением на Землю Франца-Иосифа.

Неожиданно мое чтение было прервано тяжелыми шагами и скрипом снега за стеной дома. Обернувшись, увидел за окном, в полуметре от себя, медвежью морду. Прильнув носом к стеклу, медведь с любопытством разглядывал меня. Ожидая, что зверь разобьет окно и сунется головой в механическую, я схватил фотоаппарат, чтобы его запечатлеть, но, пока заряжал кассету, наводил на фокус, залаяли собаки, и медведь скрылся.

В это время пришел Эрнст.

— Знаешь, я поймал какую-то очень далекую станцию, — сообщил он, закуривая трубку. — Дай ток, попробую зацепиться за нее, может, ответит.

Я завел мотор, включил рубильник и вместе С Кренкелем пошел в радиорубку.

— Еще работает, слушай, — передавая мне наушники, проговорил Эрнст.

Действительно, я услышал едва различимый далекий писк. Сигналы были довольно отчетливы, видима, работал хороший радист.

— Услышит ли он нас?

— Попробуем вмешаться в их разговор, — ответил Эрнст, надевая наушники, — он кончил говорить, сообщает свои позывные и длину волны. Перешел на прием.

Кренкель, подстроившись к волне станции, начал вызов. Он повторил его несколько раз, затем, выключив передатчик, перешел на прием. Почти целую минуту у нас в радиорубке царило напряженное молчание. Вдруг Эрнст сделал рукой знак.

— Слышу!.. Отвечает нам!.. Это какой-то иностранец, говорит по-английски, — шепотом сообщил мне Эрнст, записывая что-то в журнал, — спрашивает, каким языком я владею и где находится наша станция. Перешел на прием.

Эрнст ответил, что лучше всего знает немецкий язык, что местонахождение нашей станции на Земле Франца-Иосифа на 81° северной широты, и в свою очередь спросил, кто и откуда с ним говорит.

Ответ пришел не сразу. Очевидно, на другом конце произошла какая-то заминка. Затем услышали.

— Дорогие друзья! — передавал собеседник.— По-видимому, мы сейчас перекрыли все рекорды дальней радиосвязи. С вами говорит радист американской экспедиции адмирала Ричарда Бэрда в Антарктиде, в районе Южного полюса, наши координаты 78° 35' 30'' южной широты. Мы находимся у ледяного барьера Росса.

Радисты говорили на фантастическом языке, состоящем из смеси английских, немецких, французских и русских слов. И все-таки понимали друг друга.

Американец рассказал, что у них хорошая погода, стоит летний день, температура хоть и минус 2°, но светит солнце и лед понемногу оттаивает. Он сообщил, что адмирал Бэрд хотел лететь к полюсу, но помешала облачность. В распоряжении экспедиции три самолета. На днях вернулась сухопутная партия из глубины Антарктического материка. Американское судно «Сити оф Нью-Йорк», пройдя Новую Зеландию, приближается к кромке льда. Оно идет, чтобы сменить береговой состав экспедиции. Всего на барьере Росса 42 человека и ни одной женщины. Словом, городок холостяков. Полгода назад прошла полоса шестидесятиградусных морозов.

Кренкель, в свою очередь, рассказал о нашей зимовке.

Около часа длился этот невероятный разговор двух полюсов.

Неожиданная связь с Южным полюсом, естественно, взволновала зимовщиков.

Об Антарктике тогда мы знали очень мало. Открыта она была в 1820 году нашими мореходами капитаном 2-го ранга Фаддеем Фаддеевичем Беллинсгаузеном и лейтенантом Михаилом Петровичем Лазаревым во время кругосветного плавания на шлюпах «Восток» и «Мирный».

В 1911 году Руаль Амундсен открыл Южный полюс, опередив экспедицию капитана английского флота Роберта Скотта, который и погиб там.

Об американце Бэрде мы знали, что в 1926 году он летал к Северному полюсу, но о существовании его экспедиции в Антарктиде и полете к Южному полюсу понятия не имели.

На второй день наша связь с американской экспедицией продолжалась. Американский радист, узнав, что у нас пропала всякая слышимость, предложил посредничать в передаче метеосводок, но наш радист без санкции свыше не рискнул воспользоваться этой любезностью. На третий день связь с Южным полюсом оборвалась.

Конечно, по поводу такой сверхсенсации, как радиосвязь с Антарктикой, было устроено празднество. В этот день Владимир Антонович приготовил селедку под провансалем с «зеленым» луком. Дело в том, что последние оставшиеся от нашего запаса несколько луковиц он высадил в консервную банку с водой и растил их без земли и света. Лук пророс, но перья его были белы как снег. И все-таки это был свежий лук!

Илляшевич поздравил Эрнста с достижением.

— Я человек непьющий, но сегодня позволю себе выпить рюмку за прогресс, — закончил Илляшевич.

— Товарищи! — поднялся доктор. — Я считаю рекорд Кренкеля фантастическим. Связи на такое расстояние человечество еще не знает. Мы вправе считать Эрнста первооткрывателем. Я поднимаю бокал за здоровье нашего и американского радистов.

Неожиданно весьма серьезно заговорил Шашковский:

— Не укладывается в голове все, что произошло... Мы иногда не могли связаться, здесь под боком, с Маточкиным Шаром и Юшаром, и вдруг нам отвечает станция, которая находится в двадцати тысячах километров от нас! Это невероятно, уму непостижимо. Не мистифицирует ли нас какая-нибудь иностранная рация? Может быть, это развлекаются норвежцы с кораблей, застрявших на пути к Земле Франца-Иосифа, а они совсем рядом.

— Жорж, ты смотришь на мир сквозь черные очки, — не согласился Алексин.

— Я высказал свои сомнения. Разыграть нас вполне могли — был такой случай на Новой Земле.

— Это было бы вопиющее безобразие! — сказал Кренкель. — Такими вещами не шутят...

— Я лично согласен с Эрнстом Теодоровичем, но раз появилось сомнение, нам следует воздержаться от сообщения в институт об этой радиосвязи. Надо сначала проверить, есть ли на Южном полюсе экспедиция Бэрда, — решил начальник зимовки.

Эрнст начал проверять. Теперь постоянно он сидел за приемником.

Время шло, и мы уже смирились с мыслью, что нас разыгрывали, как вдруг спустя десять дней, к всеобщей радости, Кренкель сообщил, что ему удалось подслушать одну американскую радиостанцию. Она передавала информацию о том, что Бэрд из-за туманов все еще не может осуществить свой полет к Южному полюсу, что на барьере Росса произведена смена зимовщиков и судно «Сити оф Нью-Йорк» возвращается в Америку.

Все наши сомнения рассеялись. Тут же была составлена радиограмма в Институт по изучению Севера, где мы сообщали о радиосвязи с Антарктикой. По-видимому, Рудольф Лазаревич не сразу поверил, потому что несколько раз просил сообщить подробности. Через несколько дней ленинградская радиостанция передала сообщение ТАСС о нашей связи с Южным полюсом.

Однажды, записывая в дневник события последних дней, я заснул над тетрадью. Сквозь сон мне показалось, будто кто-то бьет молотом в стены нашего дома. Я проснулся. Встал из-за стола. Подошел к окну. В черноте ночи ничего нельзя было разглядеть. Но рев и грохот были такими, точно сталкивались айсберги.

Я прошел в кают-компанию. Там было пусто. Свернувшись в комочек, спал на диване котенок. Медленно, едва заметно раскачивалась висячая лампа. Я решил выйти из дома, чтобы посмотреть, что делается снаружи. Надев полушубок и захватив с собой винтовку, вышел в тамбур. В темноте нащупал крюк, сбросил его. Откуда-то сверху, вместе с ветром, в лицо понеслись тучи снега. Ничего не подозревая, двинулся вперед, но что-то мягкое преградило путь.

Медведь! Я отскочил в угол тамбура. Сорвав винтовку, приготовился встретить его пулей. Прошла долгая минута — никто на меня не нападал. Я достал спички, чиркнул. То, что я увидел, поразило меня больше, чем если бы это был медведь. Передо мной была ровная снежная стена, и только вверху еще зияла темная дыра, в которую неслись снежные вихри.

— Эрнст, вставай! Нас заносит ураган, — проговорил я, входя в каюту Кренкеля.

— Что случилось? —услышал я голос доктора за перегородкой. — Опять полярное безмолвие заговорило?

Через минуту мы все собрались у плохо открывавшейся двери.

— Товарищи, это надо сфотографировать. Тащи аппарат, а я протяну провод с лампой, — обращаясь ко мне, попросил Эрнст.

Пока мы занимались фотографированием, дверь заносило все больше и больше. В кают-компанию все вернулись сосредоточенные, разговоры не вязались. Против обыкновения много курили.

— Если ураган наберет силу, нам придется искать крышу собственного дома в Британском канале, — сказал Шашковский.

— Ничего с крышей не случится, а вот ты лучше подумай, как пойдешь снимать показания приборов. Сегодня, кажется, твоя очередь? — серьезно задал вопрос доктор.

— Моя, — подтвердил Шашковский.

— Георгий Александрович, через два часа, хотим мы или не хотим, а идти в метеогородок должны. Но как выбраться из дома? — спросил Илляшевич.

— Одному идти нельзя, — вмешался Алексин.

— Да, конечно. Сегодня пойдут трое.

В это время появился Кренкель и сказал, что дыра, которая оставалась некоторое время над входной дверью, занесена окончательно.

— Как быть? Как найти выход из этого в буквальном смысле безвыходного положения? — задал вопрос доктор.

Илляшевич сосредоточенно молчал.

— Давайте попробуем выбраться через слуховое окно на крыше, — предложил Алексин.

— Нет, это не выход. Ветер снесет человека. Рисковать мы не можем, — не согласился начальник зимовки.

— Попробуем сделать разведку, — настаивал Алексей Матвеевич Алексин.

Илляшевич уступил. Взяв фонари и веревку, поднялись на чердак. Но как только мы выдернули засов, ветер сорвал раму с петель и унес куда-то наружу. Фонарь сразу потух. Первым, перевязанный веревкой, переступил подоконник Алексин и мгновенно исчез в метели. Мы трое, едва удерживая веревку, втащили его обратно на чердак.

— Там что-то невероятное, — едва переводя дыхание, сказал Алексин. — Вряд ли кому удастся дойти до метеогородка.

— Наблюдения мы должны провести во что бы то ни стало, — решительно заявил Петр Яковлевич.

— Придется рисковать людьми, — осторожно заметил Алексин.

— На Новой Земле я ходил в такой ураган и — ничего, — сказал Илляшевич.

Алексей Матвеевич Алексин остался заделывать окно, а мы спустились в кают-компанию.

— Товарищи! — обратился к нам начальник зимовки. — К сожалению, выйти через слуховое окно совершенно невозможно, мы едва спасли Алексея Матвеевича. Остался второй, пожалуй, единственный способ — прокопать тоннель. Это несложно, и у нас еще есть время. Снег будем носить в кладовые и на кухню. Когда будет готово, с Георгием Александровичем Шашковским пойдут Борис Дмитриевич Георгиевский и Михаил Степанович Муров. Надеюсь, возражений нет?

Конечно, никто из нас и не думал возражать. Правда, Кренкель стал настаивать, чтобы разрешили идти ему, но начальник заметил:

— Эрнст Теодорович, каждого из нас можно заменить, но без вас станцию придется закрыть.

Эрнст вынужден был подчиниться. Вооружившись лопатами, начали делать тоннель. Минут через тридцать снегом были забиты обе кладовые. Начали таскать его на кухню, но конца работы еще не было видно. Между тем время, когда надо снимать показания приборов, приближалось.

Наконец Эрнст, вылезая из тоннеля, проговорил:

— Лопата проходит насквозь!

— Товарищи, пора идти! — скомандовал Илляшевич. — Помните: вам ничего не удастся записать. Все показания приборов вы должны запомнить, — предупредил Илляшевич.

— Ну, пошли, — проговорил Шашковский, жестам руки предлагая мне идти первым.

Сгибаясь в три погибели, я нырнул в тоннель. Метров через десять достиг конца, но едва выбрался наружу, как был оглушен ревом моря и урагана. Ветер стал хлестать по лицу мелким и крепким, как морской песок, снегом. Не успел я подняться, как был сбит с ног. Пытался снова встать, но в этот момент сила, которой невозможно было сопротивляться, подняла меня и швырнула куда-то. Через секунду я потонул в сугробе. Надо было что-то предпринимать, и прежде всего — искать товарищей. Достав электрический фонарик, зажег его. В слабом свете я увидел только снег. В этот момент почувствовал толчок в спину. Думая, что это медведь, быстро схватился за нож.

— Кто здесь? — услышал крик Шашковского.

— Где доктор? — вместо ответа спросил я.

— Не знаю... Давай к дому пробираться, — крикнул он и исчез во мгле.

Оторвавшись от сугроба, я бросился за ним и через минуту благополучно достиг стены. Ни Шашковского, ни доктора здесь не оказалось. У дома было значительно тише и к тому же светло. Это Илляшевич предусмотрительно выкинул через форточку механической мастерской яркую электрическую лампу, Я выстрелил из нагана и через минуту увидел бегущего вдоль дома доктора, а за ним следом и метеоролога.

— Меня сбило с ног, и я едва добрался сюда, — крикнул Георгиевский.

В это время открылась форточка, и Алексин, оставив у себя один конец, выбросил нам целую бухту веревки. Это было неплохо придумано, но мы не сумели правильно использовать «нить Ариадны». Вместо того чтобы перевязаться и бухту оставить разматываться, мы потащили ее целиком. До бани дошли без каких-либо усилий, так как находились под защитой дома. Здесь мы надеялись найти леер — длинную веревку, протянутую к метеогородку, держась за которую, мы ходили снимать наблюдения. Но веревку, по-видимому, занесло снегом.

— Ладно, так дойдем, здесь недалеко, — прокричал доктор.

— Без нее нельзя идти... Заблудимся...— ответил Шашковский.

Действительно, до метеогородка было не больше 120 метров, но путь лежал по бугру и совершенно открытому месту, причем нужно было идти наперерез ветру. Если говорить откровенно, испытав уже всю ярость урагана, мы мало верили в успех нашего предприятия, но в то же время борьба со стихией даже увлекала.

— Тронулись! — крикнул Борис Дмитриевич Георгиевский и первым ринулся вперед.

Мы последовали за ним. Нас сразу же куда-то понесло. Я вдруг почувствовал, что лечу вниз, в яму, по-видимому, в обрыв сугроба. Ползу, кричу, но едва слышу свой голос.

Пытаюсь найти товарищей, но тщетно. Я уже решил один добираться до городка, как вдруг услышал:

— Я задыхаюсь... Нам не дойти... Надо вернуться...

— Нельзя. Пойдет сам Илляшевич.

Оказалось, что друзья находятся совсем рядом.

Мы собрались идти дальше и тут вспомнили о веревке, но она исчезла. Очевидно, мы потеряли ее, когда ветер разбросал нас в разные стороны. Искать веревку среди снежной вакханалии казалось безнадежным делом, да у нас и не было времени.

— Пошли без нее! — скомандовал доктор.

Взявшись крепко за руки, мы выбрались из ямы, но едва поднялись, ветер подхватил и погнал нас. Сопротивляться его силе было невозможно. Через несколько шагов нас швырнуло головою в снег. Опять так же — на четвереньках — стали искать друг друга.

— Ветер нас гонит в море, надо брать правее... — услышал я крик метеоролога.

Это было легче сказать, чем осуществить. Снова сделали десятка два шагов, однако порыв ветра слова сбил нас с ног. Благодаря тому, что мы крепко держались за руки, нам удалось подняться и вновь ринуться вперед.

Долго еще нас сбивало, сносило к морю. Мы увязали в сугробах, теряли направление. По нашим предположениям, мы должны были быть уже на метеоплощадке, но ни мачты флюгера, ни света лампы на ней, ни метеобудок все не было и не было.

— Неужели Эрнст не зажег лампу на мачте? — крикнул мне доктор.

— Этого не может быть, — ответил я.

Конечно, когда вас окружает тьма и стена несущегося снега, мудрено увидеть свет на высоте 10 метров. Но мы об этом не подумали. Долго кружили. Вдруг доктор зацепился за что-то и упал. Когда осветили фонариками место падения, увидели полузанесенный снегом флюгер. Очевидно, ветер сорвал его с мачты, и вот теперь он валялся в снегу, и мы не могли узнать скорости ветра. Это было досадно, тем более что именно скорость ветра нас интересовала больше всего. Шашковский достал анемометр и хотел им определить скорость ветра, но шкала анемометра кончалась на 40 метрах в секунду.

Ориентируясь на мачту, вскоре нашли и метеобудки. Снимая показания, обратили внимание на то, что ртутный столбик стоял на отметке минус 32°. Когда закончили наблюдения, тотчас же собрались в обратный путь. Теперь нас волновал только один вопрос: хватит ли сил дойти до дома?

Отдохнув немного, пригибаясь к земле и стараясь преодолеть упругость ветра, пошли гуськом. Морозные снежные вихри сразу же стали стегать по лицу. Казалось, что они вырывают куски кожи. Снег проникал в горло, затрудняя и без того тяжелое дыхание, слепил глаза. Казалось, все попытки преодолеть ураган были бесполезны, и все-таки мы упорно шли вперед. Каждый шаг брали с бою. После трех отвоеванных шагов отдыхали, уткнувшись лицом в снег, а затем снова продолжали путь.

На разгоряченном лице снег быстро таял и тут же превращался в ледяную маску, которая примерзала к бровям, усам и бороде. Снег проникал через плотно затянутый шарф и, тая там, за воротом, холодными струйками растекался по спине.

В этой явно неравной борьбе прошло довольно много времени. Мы изрядно устали, а до́ма все не было. Постепенно нами начала овладевать мысль о том, что мы заблудились. Стали чаще останавливаться, отдыхать и советоваться.

Мы находились уже в каком-то полубредовом состояния. Появилось безразличие ко всему, в том числе и к собственной судьбе. Одолевала усталость. Укрываясь за сугробами, в изнеможении падали, а подняться не было сил. Да и куда было идти?

Не знаю, сколько времени мы пробыли в таком состоянии. Вдруг доктор, тормоша нас, прокричал на ухо:

— Мы далеко ушли от берега... Я различил в шуме гул моря... Нам надо идти направо...

— Черт его знает! Шли направо — пришли налево... — отозвался наш метеоролог.

Правда, с трудом, но и мы уловили характерный шум моря. Отдохнув еще немного, поднялись и, круто повернув вправо, снова двинулись в путь. Первый же порыв урагана разбросал нас в разные стороны. В поисках товарищей я неожиданно натолкнулся на нашу радиомачту и сразу же дал несколько выстрелов. Первым меня нашел Борис Дмитриевич, а за ним появился и Георгий Александрович. Судя по всему, от дома мы отклонились метров на двадцать. Пока товарищи отдыхали, я проверил оттяжки мачты.

Все они были в отличном состоянии и великолепно сдерживали удары ветра. Здесь мы считали себя уже дома. Через несколько минут увидели свет лампы в форточке механической. Полуживые, окоченевшие, мы прошли через тоннель и ввалились в дом. Нам помогли раздеться. Горячий кофе, приготовленный Володей, несколько взбодрил нас.

— Досадно! — проговорил начальник зимовки, когда Шашковский доложил ему о сломанном флюгере. — Ведь главное было узнать силу ветра.

— Надо сообщить о случившемся на «большую землю» и изложить наши соображения о силе ветра, — заметил Кренкель.

— Да, конечно.

По мнению наших специалистов, скорость ветра была около 50 метров в секунду. Так мы указали в сводке.

Любопытно, что, когда Шашковский, будучи нештатным корреспондентом газеты «Известия», нависая статью о пережитом нами урагане, ей кое-кто не поверил. Он рассказал о том, что наш дом занесло выше крыши, описал и наш путь к метеогородку во время урагана, сообщил о дровах в печке, прыгающих во время сильных порывов ветра. Через два дня на имя метеоролога пришла радиотелеграмма без подписи, в которой была написана только одна фраза: «Ну и загнули же вы выше крыши!»

После урагана прошло много дней, в течение которых не случилось ничего существенного, о чем бы следовало написать. Шла вторая половина ночи, и переживалась она нами значительно тяжелее, чем первая. В кают-компании уже не было веселья, да и разговоры начали иссякать. Все стали угрюмы, порой раздражительны. Вызывалось это долгам отсутствием солнца, бессонницей. К тому же следует добавить, что мы ощущали жесточайшую нужду в самой обыкновенной картошке и репчатом луке. Конечно, утомляло и то, что каждого окружали всегда одни и те же люди. У всех, разумеется, были недостатки, теперь они стали заметнее и раздражали сильнее.

Во всем чувствовалась усталость. Мы возненавидели даже чудесные мелодии, которые так любили прежде. Теперь граммофон, как опальный, пылился на книжном шкафу.

Не скрою, бывали и вспышки ссор, и «крепкие» разговоры. Возникали обиды. Справедливости ради надо сказать, что в умиротворении страстей большую роль играла дисциплинированность и тактичность нашего начальника зимовки.

Все с нетерпением ждали восхода солнца, некоторые из нас даже стали утверждать, что на юге. уже видели зарю. Но желаемое они принимали за действительное.

Что нас спасало от утомительного однообразия, так это работа, а ее было предостаточно. Теперь приходилось часами откапывать дом, добывать из-под двух-трехметровой толщи снега керосин, бензин и уголь.

Когда появлялось свободное время, пытались ходить на лыжах, но из-за крепких, как камень, заструг поверхность снега превратилась в драчовую пилу, и лыжи совершенно не шли. Пришлось оставить это занятие. Мы с доктором начали ежедневно делать большие прогулки без лыж. Особенно любили ходить при свете луны.

В одну из таких прогулок у мыса Медвежьего я убил трехметрового медведя, но такого старого, что клыки его были наполовину съедены.

Однажды, возвратясь с прогулки, мы узнали, что наш, доктор Борис Дмитриевич Георгиевский распоряжением правительства назначен уполномоченным по управлению архипелагом Земля Франца-Иосифа со всеми правами, присвоенными представителям Советской власти.

— Теперь вы, Борис Дмитриевич, наша высшая власть! — пожимая руку, поздравил Илляшевич.

Это назначение стало для нас большим событием. Все искренне поздравляли Георгиевского и шутя стали называть его генерал-губернатором.

— У нас в «губернии» обсерватория, семь здоровых мужиков, и очень может быть, что летом к нам явятся с визитом заморские «гости», и «губернатор» необходим, чтобы встретить их с почетом, —добавил Алексин.

Конечно, мы воспользовались этим событием и устроили торжественный обед. Скажем прямо, что он был не менее изыскан и роскошен, чем губернаторский. На закуску Володя подал нам холодную треску под хреном. На первое — уху из семги, а на второе — тушеную медвежатину с брусничным вареньем. Затем, как обычно, пили кофе и курили трубки. Потом пели любимые студенческие песни тех времен. Вершиной торжества стал вечер самодеятельности. Чтобы было интересней, в радиорубке установили микрофон, а в кают-компанию принесли репродуктор: получалась как бы трансляция.

В роли конферансье выступил Эрнст.

— Георгий Александрович! Тебе, как самому длинному из нас, предоставляю право выступить первым перед микрофоном, — начал Кренкель.

— Я тронут вашим благосклонным вниманием! Что же вам прочесть?

— Давай про любовь!

Шашковский блестяще прочел «Военно-морскую любовь» Маяковского, и его появление в кают-компании была встречено криками «Браво!»

Затем Эрнст вызвал меня.

— Что ты споешь?

Я предложил ему спеть со мной старинную песню «Где друзья минувших дней» Давыдова, но Кренкель настоял на том, чтобы я тоже пел про любовь. Пришлось вспомнить одну шуточную кавалерийскую песенку.

Затем выступил наш повар Володя Знахарев. Он с большим настроением спел под аккомпанемент гитары старинный романс «Дремлют плакучие ивы» и прочел свое любимое стихотворение «Змея подколодная».

После концерта пили чай с тортом, который был специально приготовлен для начальника архипелага

В начале февраля мы увидели наконец в южней части горизонта белое пятно. До восхода солнца оставалось меньше месяца, и настроение у всех стало бодрее и веселее.

Однако в это время у некоторых из нас появились боли в пояснице и ногах — первые признаки цинги.

Нужна была свежая медвежья кровь. Нужна была и медвежатина — корм для псов. Дело в том, что за длинную ночь звери основательно пограбили запасы мяса, и теперь собак почти нечем было кормить. Но тут случилось невероятное. Медведи, от которых не было отбою, вдруг исчезли.

Ежедневные вылазки на охоту не давали никаких результатов. Вспомнили случай с Петром Яковлевичем и решили превратить баню в западню, а для приманки жечь в ней тюлений жир. Это предложил Алексин. Идея всем понравилась. Теперь по очереди дежурили и топили сало. Отвратительный запах ворвани в течение двух недель отравлял воздух Арктики, но хитрость наша не имела успеха. Как мы поняли потом, медведи в погоне за пищей, в частности за тюленями, ушли к кромке льда, очень далеко от тех мест, где была расположена наша станция.

А между тем болезнь у товарищей стала ощущаться острее. По настоянию доктора стали ходить на лыжах вдоль берега, где не было заструг. Это, по-видимому, пошло на пользу, ибо боли в ногах и пояснице стали затухать. Но апатия не проходила.

В последние дни мы даже перестали слушать радио. Исключением был один Георгий Александрович Шашковский, который утрам, за завтраком, сообщал нам последние новости.

Однажды около 12 часов ночи, когда уже все улеглись спать, на весь дом, словно иерихонская труба, прогремел голос Шашковского:

— Товарищи! Скорее сюда...

Неприятно было вылезать из-под одеяла в начавшую уже остывать комнату, но пришлось. Я, живший ближе всех к радиорубке, прибежал первым. Следом за мной появились остальные — кто в одном белье, кто в накинутом на плечи полушубке. А Илляшевич и Алексин, думая, что появился медведь, прибежали с винтовками. Шашковский, жестом руки указывая на громкоговоритель, попросил молчать.

Раздался голос диктора: «Слушайте, слушайте, слушайте! Земля Франца-Иосифа! Вас вызывает Ленинград». Вызов был повторен три раза. Затем тот же голос в громкоговорителе продолжал: «15 февраля 1930 года Ленинградская широковещательная станция приглашает директора Всесоюзного Арктического института Рудольфа Лазаревича Самойловича и профессора Владимира Юльевича Визе, а также родных и близких зимовщиков Земли Франца-Иосифа для односторонних переговоров. Товарищи зимовщики Земли Франца-Иосифа! Сообщите, слышали ли вы нас?»

— Товарищи! Это не сон?! Ущипните меня, — попросил метеоролог.

— Черт побери, — обрадовался доктор. — Действительно, это может только присниться!

Конечно, после такого известия спать уже никто не захотел, и все отправились в кают-компанию. Вскоре на столе появился самовар, и мы всю ночь проговорили о предстоящих переговорах. Утром Ленинградскому радиоцентру послали радиограмму, в которой извещали о том, что слышали вызов, и благодарили за заботу о работниках Севера.

Теперь все ждали не столько восхода солнца, сколько дня, когда услышим голоса родных и близких. Заря с каждым днем увеличивалась все больше, и в полдень было уже довольно светло. Мы не узнали своей бухты. Она вся была под толстым слоем снега, а наша наглухо занесенная обитель выглядела громаднейшим снежным курганом.

Наконец наступило 15 февраля, когда должна была состояться передача. Нетрудно понять, какое приподнятое настроение было у всех нас в ожидании этого часа.

Задолго до начала мы уже сидели за столом перед репродуктором.

— Интересно, что скажут Рудольф Лазаревич и Владимир Юльевич о полете Нансена, — проговорил начальник.

— Наверно, узнаем подробности, — предположил Борис Дмитриевич.

— Счастливцы! С вами будут говорить близкие, а нам с Володей, архангельским, не суждено услышать жен и ребят, — сетовал Алексин.

— Не горюй, Алеша, — успокаивал доктор.

Оставалось 15 минут до начала передачи. Некоторые уже не в силах были усидеть за столом и, вскочив, начали возбужденно ходить по комнате. В репродукторе были слышны последние известия, но вряд ли кто понимал, о чем в них говорилось. Кое-кому начало казаться, что слышимость стала хуже. Наконец последние известия кончились. У нашего репродуктора воцарилась тишина.

Прошла минута, другая, третья... Все начали волноваться, и вдруг диктор извиняющимся тоном сообщил, что разговор с Землей Франца-Иосифа отложен. Нам будет предоставлено время после 12 часов ночи. На этом Ленинград стыдливо умолк.

— Тысяча чертей и один дьявол! — выругался Шашковский.

— Жорж, это, наверное, твоя несравненная опоздала и вот ждут ее, — засмеялся Алексин.

— Скажи спасибо, что не отложили на будущий год, — бросил реплику Знахарев.

Однако нам ничего не оставалось делать, как смириться и ждать. Время двигалось как-то особенно медленно, и, когда напряжение товарищей, казалось, достигло предела, репродуктор вдруг заговорил: «Слушайте, слушайте! Земля Франца-Иосифа!» — и так три раза.

Все насторожились. Диктор сообщил, что ввиду срочного отъезда в Москву директора института профессора Самойловича, а также и профессора Визе слово предоставляется геоморфологу Ивану Маркеловичу Иванову. С Иваном Маркеловичем мы познакомились, когда «Седов» доставлял нас на Землю Франца-Иосифа. Иванов был тогда в составе научной экспедиции. Но то, что говорил он, а не Рудольф Лазаревич или Владимир Юльевич разочаровало нас: хотелось услышать наших «ледовых профессоров».

После Иванова начали говорить наши родные и близкие. Все мы превратились в слух, боясь пропустить хоть одно слово.

Описать сейчас, спустя сорок лет, все, что пережили мы тогда, я не в силах. Однако помню навернувшиеся на глаза слезы, когда говорили мать, отец или любимая девушка.

— Если может быть счастье, то именно здесь, на зимовке, — взволнованно проговорил доктор. — Этот день уже невозможно забыть.

Из передачи мы узнали, что экспедиция Нансена откладывается на неопределенное время из-за болезни ее руководителя. Это нас чрезвычайно огорчило.

На другой день Ленинградскому радиоцентру была послана радиограмма, в которой выражалась благодарность за доставленную радость и за поддержку в тяжелые дни. Одновременно мы вынесли решение выделить в подарок радиоцентру медвежью шкуру для чучела.