Прочитайте онлайн Записки палеонтолога. По следам предков | Глава II. В пещерах Крыма и Кавказа

Читать книгу Записки палеонтолога. По следам предков
4616+887
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава II. В пещерах Крыма и Кавказа

Большинство пещер Северного полушария — это узкие, холодные и грязные щели с осклизшими стенками, капелью, с острыми камнями или мокрой глиной пола, с коварными колодцами и скользкими спусками, с опасными навесами потолка, грозящими обвалиться и похоронить очередную любознательную, ползущую на коленях или на брюхе жертву. Роскошные подземные залы с кальцитовыми колоннами, сталактитами и сталагмитами, решетками и занавесями кристаллов, с прозрачными озерами и с рисунками первобытных художников на стенах встречаются исключительно редко. Тем не менее современных туристов и самодеятельных спелеологов словно магнитом влечет под землю в любые расщелины без лампы Аладина и даже без особых надежд на открытие новых чудес и кладов.

Откуда эта любовь к подземному царству? Быть может, она попросту унаследована от наших далеких предков — дикарей каменного века, находивших в пещерах убежище от непогоды и защиту от двуногих и четвероногих врагов? Или, быть может, любители-спелеологи, в противоположность альпинистам, надеются поставить новые рекорды глубинного спуска в царство Плутона? Но тогда — странное дело, — почему, очутившись в действительно прекрасных подземных залах с белоснежными изваяниями, над созданием которых природа трудилась десятки и сотни тысячелетий, эти случайные одиночки, пары, а нередко и люди, организованные в большие группы, стремятся в первую очередь осквернить их? Зачем нужно коптить факелами и кострами девственно чистые стены, оставлять на них свои безвестные позывные и даты, отбивать на память сувениры — иглы сталактитов или просто куски искрящегося кальцита, которые, как правило, выбрасываются из-за тяжести, да и просто за ненадобностью на первом же привале, по выходе на свет божий?

Сам я побывал во многих пещерах мира — видел различные «окультуренные» и «дикие» пещеры Северной Америки, благоустроенные для туристов всемирно известные пещеры Франции, плавал на моторных лодках по освещенным со дна подземным озерам Чехословакии, забирался в малоизвестные пещеры Румынии. В Советском Союзе мне знакомы многие пещеры Молдавии, Карпат и Крыма, а в пещерах Кавказа, Урала и Приморья я вел специальные палеонтологические исследования.

Многие пещеры действительно таят клады особого свойства, рассказывающие о событиях далекого прошлого. Эти клады никак нельзя, однако, освоить без кропотливой, а временами тяжелой и скучной работы — планомерных раскопок. Поэтому прежде чем лезть в пещеру, всегда полезно поразмыслить о том, что может дать та или иная из них для истории давно минувших времен. Есть ведь пещеры «немые» — с каменным полом, на котором не накопилось рыхлых отложений с костями и каменными орудиями; есть холодные, продуваемые воздушными потоками, сырые, с выходом на север, и поэтому не заселявшиеся ни животными, ни человеком; есть пещеры-ловушки, улавливающие все живое скопившимися ядовитыми газами или коварными колодцами; наконец, существуют пещеры, заполненные доверху отложениями пыли, речного ила или погребенные под обвалившимися, сползшими участками склонов.

Людей каменного века и нашей эпохи всегда привлекали пещеры сухие и теплые с выходом на юг, юго-восток или юго-запад, с наличием поблизости родничка, озера или речки, из которых можно было утолить жажду.

По вполне понятной причине при исследовании пещер меня интересовали не подземные рекорды, а конкретные результаты раскопок. Идеалом же палеонтолога всегда являлись пещеры, в которых происходило универсальное накопление костных остатков животных — самопогребение пещерных обитателей, остатков обедов четвероногих и пернатых хищников, первобытного человека, отложения трупов животных, занесенных сюда водой.

В предгорном Крыму

Некоторые выдающиеся отечественные биографы и геоморфологи начала века считали, что современный Крым — это жалкий остаток большой горной страны, провалившейся в Черное море. Доводов для таких утверждений уйма: круто обрывающиеся, как бы съехавшие, или соскользнувшие, к морю южные берега; открытые на юг «сквозные» долины в восточной половине полуострова, напоминающие устьевые остатки больших ущелий; глубокие каньоны в северных отрогах полуострова, которые были разработаны явно более мощными потоками, нежели современные малые ручейки, текущие по их днищам. Об этом же свидетельствует наличие высокогорных реликтовых животных и растений, как бы застрявших на этом обломке большого горного массива. Таковы альпийская галка и крупный козел, исчезнувшие здесь в конце каменного века. И еще один факт: большое сходство современных моллюсков, ящериц и растений Крыма с таковыми севера Малой Азии, говорящее за недавнее сухопутное соединение нашей страны с турецким берегом.

Вот только по поводу датировки этой катастрофы мнения геологов и биогеографов расходятся. Одни уверяют, что она произошла еще в плиоцене, другие называют чуть ли не эпоху раннего неолита! Быть может, подводные исследования в Черном море помогут когда-нибудь установить истину.

В третичном периоде Крымская суша была обширна и даже соединялась временами с Кавказом и Балканами. На южном берегу Крыма обнаружены слои с остатками миоценовых гиппарионов, антилоп трагоцерусов, некрупных тюленей. Близ Керчи известны ожелезненные кости позднеплиоценовых слонов, лошадей и оленей, совершенно подобных находимым на Тамани и у подножий Балкан. Между тем северный Крым, его степные равнины и предгорья служили в ледниковые эпохи четвертичного периода убежищем для способных к миграциям животных мамонтовой фауны. Холод и снег загоняли сюда на зиму несметные стада сайгаков, лошадей, ослов, северных оленей. Проникали с равнин Причерноморья даже песцы, белые куропатки, полярные совы. Ведь при низком уровне Мирового океана и Черного моря в ледниковые эпохи теперешние мелководья Сиваша были необозримыми степными равнинами. Итак, всего в пределах 15—70 тысяч лет тому назад, т. е. в эпоху вюрма, в районе Симферополя и Евпатории был животный мир арктической тундры! Современным жителям жаркого Крыма трудно даже представить себе такие ландшафты относительно недавнего геологического прошлого.

Попав впервые зимой 1956 г. в окрестности Бахчисарая («Города-сада»), я не уставал восхищаться здешними ландшафтами и реликвиями недавнего прошлого. Бахчисарайский дворец был построен татарами Уланской орды на левом берегу ручья Чурук-Су. Его уютный дворик-сад заполнен теперь старыми деревьями вяза, шелковицы и ясеня. Занятна зарешеченная башня для обитательниц гарема, наблюдавших оттуда для «поддержания тонуса» дикие схватки — игрища джигитов. Массивна небольшая мечеть со слезоточивым мрамором фонтана, загадочны полутемные палаты, выходящие на затененные от солнца веранды. Весь этот комплекс старого разбойничьего гнезда уже давно превращен в местный краеведческий музей. В одном из его помещений я часами разбирал и определял многотысячные коллекции костей, добытых местными археологами в береговых крепостях генуэзцев, поселениях тавров, гробницах скифо-сарматов и пещерных жилищах охотников нового и древнего каменного века. Даже без просмотра орудий, предметов домашнего обихода, украшений и письмен, при раскладке и определении обломков черепов, трубчатых костей и зубов диких и домашних животных перед мысленным взором биолога вставала волнующая картина смен крымской фауны, появления и развития животноводства, вспышек жизни, войн и угасания поселений разных племен и народов в пределах этого земного рая.

Целое поколение археологов конца прошлого и начала нашего столетия вскрывало тайны тысячелетий при раскопках пещерных стоянок крымских неандертальцев и кроманьонцев. Глубокие каньоны, вертикальные и неожиданные обрывы их известняковых стен создавали идеальные места для загонных охот, особенно на лошадей и ослов, которые любили отдыхать на ветерке, стоя над самыми кромками пропастей. Первобытным охотникам в ту пору здесь было раздолье. Навесы и пещеры давали убежища от непогоды и уют для пиршеств после удачных охот (рис. 8).

Г. А. Бонч-Осмоловский исследовал мустьерские слои пещер Кийк-Коба, Аджи-Коба и обнаружил в первой остатки скелета крымского неандертальца. С. И. Забнин и О. Н. Эрнст вскрыли палеолитические слои и придавленный обвалившейся скалой завал мамонтовых костей в пещере Чокурча недалеко от Симферополя. О. Н. Бадер раскопал там же пещеру Волчий Грот, а С. Н. Бибиков — предгорные пещеры Сюрень, Шайтан-Коба, Фатьма-Коба и ряд других. В фаунистическом смысле состав кухонных костных остатков из пещерных слоев показывал отчетливую картину его полной зависимости от местоположения пещер. В слоях предгорных стоянок здесь явно преобладали остатки ослов, сайгаков, мамонтов. В стоянках или, быть может, временных бивуаках, запрятанных в горных распадках, откладывались остатки пещерных медведей, пещерных гиен, встречались кости баранов и козлов. Иными словами, древние охотники осваивали то, что было, так сказать, под рукой.

Особый интерес археологов вызывали способы охоты на мамонтов и копытных, а также назначение каменных орудий — крупных остроконечников, скребел, пластин, изготовленных из желваков превосходного дымчатого мелового кремня.

Как правило, археологи приходили к выводу, что мамонтов гнали на обрывы скал факелами и криками, заставляя валиться вниз, ломать ноги и шеи... Зная осторожность, ум и свирепость слонов, трудно поверить в возможность таких операций, тем более, что в районе Чокурчи и Волчьего Грота нет сплошных линий скальных обрывов. Более вероятно, что древние крымчане использовали для поимки мамонтов ямы и природные скальные расщелины, а также били их копьями.

В 1954 г. молодой археолог А. А. Формозов обнаружил мустьерскую стоянку Староселье в Канлы-Дере («Кровавой Балке»), восточнее Бахчисарая. Там рядом с небольшим навесом оказался шлейф обломков известняка и конус наносов ручья мощностью метра в два с половиной. Он был буквально нашпигован целыми и разломанными костями диких ослов, лошадей, носорогов, бизонов, северных оленей, сайгаков, мамонтов. Все это было кухонными остатками древних крымчан. Мне и моим помощницам пришлось тогда перебрать и определить в Зоологическом институте АН СССР более 66 тысяч костных обломков. Мелким осликам принадлежало по крайней мере 95% всех костей, минимум от 435 особей. Впрочем, трехлетние раскопки затронули менее одной трети всего объема завала.

Охотники на ослов, как видно, имели на мыске вертикального обрыва у устья Канлы-Дере свой опорный пункт. Сбросив под обрыв очередную порцию длинноухих ишаков, они разделывали их туши на плато и в самой балке. Из отходов таких пиршеств, а также из чешуйчатых обломков известняка, снесенных с плато дождевыми потоками, и образовался конус завала, принятый археологом за саму стоянку (рис. 9). На самом деле это была свалка, древняя помойка. Остатков других животных оказалось мало, они были единичны. Это кости мамонтов, носорогов, лошадей, косуль, бизонов, сайгаков, лисиц и зайцев русаков. Вместе с костями носорога из одного квадрата был извлечен и кусок нижней челюсти человека, при этом с отличным подбородочным выступом, от которого не отказался бы и англосакс.

Онлайн библиотека litra.info

Рис. 8. Предгорное плато Крыма рассечено глубокими каньонами. Фото автора 1956.

В сезон загонных охот у древних старосельцев пища была в изобилии. Об этом можно было судить по находкам целых трубчатых костей, которые в других стоянках и условиях бывают тщательно разбиты и обсосаны в поисках животворного мозга. Не удалось подметить и следов погрызов костей грызунами и хищниками, что указывало на довольно энергичное, быстрое образование компоста из земли, обломков известняка и костей.

Все кости из Старосельского и Чокурчинского завалов оказались светло-палевого цвета, практически лишенными коллагена и при поскабливании давали лишь белесую пыль и крошку без запаха сырой кости. При перекладывании на столе они издавали шуршащий звук битой фаянсовой посуды. Такие признаки характерны для древних костей, происходящих из аридных областей и вообще захоронений в условиях большой сухости.

Что касается характера охот на ишаков, то загонный способ близ Староселья не вызывает сомнений. Скорее всего, что именно в Кровавую Балку с ее вертикальными стенками и загоняли ослов, выходивших пастись на плато.

Закончив на третий сезон раскопку нижнего участка завала, А. Формозов решил забить шурф в его задернованной вершине, рассчитывая пройти всю его трехметровую толщу. На глубине 1.5 м рабочие неожиданно наткнулись на скелет подростка — мальчика лет 14. Установить, что это было — погребение или естественное случайное захоронение трупа, сброшенного или свалившегося с обрыва, в спешке раскопок не удалось. Тем не менее наши антропологи признали в этой находке древнего представителя мустьерской эпохи Крыма, главным образом на основе «примитивных» особенностей зубов.

В конце последней ледниковой эпохи, около 12 тысяч лет тому назад, в Крыму начали исчезать северные холодовыносливые звери: мамонты, северные олени, песцы. Их места занимали кабаны, гигантские и благородные олени, косули. Вместо пещерных львов, гиен и медведей появились бурые медведи, дикие кошки, рыси и барсы. Судя по такой смене фауны, лиственные леса расселились из ущелий, заняв все холмистые предгорья полуострова. Еще два-три тысячелетия, и под скальными навесами северного Крыма вместе с редкими костями оленей, волков, барсуков стали откладываться обильные кости полудиких свиней, мелких домашних коз, овец и собак. На протяжении веков бронзы и позднейших металлических культур Крым постепенно терял своих прежних диких обитателей одного за другим. Однако в скифские времена, тысячи за две с половиной до наших дней, по речке Салгир еще жили речные бобры. Позднейшие обитатели Крыма — тавры, занимаясь разведением крупного и мелкого рогатого скота, постепенно стравливали и сжигали предгорные и приречные леса и выжили мудрых строителей плотин. В средние века нашей эры, когда Бахчисарайское ущелье оккупировали орды татар хана Гирея, а на пещерном плоскогорье Джугут-Кале были поселены караимы, в Крыму еще жило множество кабанов, благородных оленей, косуль, волков и рысей. Встречались здесь изредка даже барсы.

Онлайн библиотека litra.info

Рис. 9. Завал отложений у навеса в балке Канлы-Дере близ Староселья частично раскопан. Фото автора, 1956.

В ущельях Кавказа

Величественное горное сооружение — Кавказ отделяет широкими кулисами стен своих широтных хребтов юго-восточную Европу от Передней Азии. На протяжении миллионов лет эти хребты вздымались среди древних морей, волны которых оставили в предгорьях перемытые наносы кавказских горных потоков.

К нашим дням глинистые, песчаные и ракушечниковые отложения третичных морей в Предкавказье и Закавказье оказались также приподняты в предгорьях на высоту 300—400—600 м над ур. м. В восточной части перешейка они образуют даже особые гряды размытых временными потоками возвышенностей, серых гор — «боз-дагов». Эти выходы дряхлых антиклинальных складок обычно и включают остатки животных третичного периода, обитавших в субтропических саваннах и джунглях Кавказского полуострова, а позднее и перешейка. Кости слонов, жирафов, гиппарионов и носорогов залегают, конечно, не повсеместно, а в участках бывших заливов и речных дельт — там, где потоки выносили в море трупы погибших зверей. Кости мастодонтов со странными совкообразными бивнями, загадочных кавказотериев, древних медведей, гигантских волков — амфиционов и примитивных лошадиных — анхитериев найдены по обрывам берега Кубани в песках близ станицы Беломечетской. На Ставропольском плато есть замытое песком и гравием русло плиоценовой речки, врезавшейся в древний ракушечник Сарматского моря. Под ударами геологической кайлушки этот песок издает особый шуршащий звук.

В июне 1952 г. я часами работал под вертикальной стенкой карьера с кайлушкой и ситом, обгорая на жгучем солнце. В песке встречались обломки костей гиппарионов, двурогих носорогов, тапиров, древних оленей и плиоценовых косуль, арвериских мастодонтов, динотериев, медведеобразных диноционов, кротов и мелких выхухолей, бобров, хомяков и мышей. Это был увлекательный поиск, и мне не хотелось прислушиваться к предупреждениям рабочих карьера о том, что пятиметровая стенка может рухнуть в любой момент и устроить новое захоронение.

Более поздние ископаемые териокомплексы эпохи отложений акчагыльских и апшеронских глин, галечников и конгломератов Таманского полуострова и боздагов восточного Предкавказья и Закавказья в районе Грозного и Мингечаура состояли из огромных южных слонов, крупных стеноновых лошадей, оленей, винторогих антилоп, бобров трогонтериев, гиен и махайродов. Все это были фаунистические комплексы теплых низменностей и предгорных наклонных равнин. Остатков представителей горной фауны той поры мы пока не знаем. Не знаем пока также, как происходил переход от субтропических условий и их теплолюбивых фаун позднего плиоцена к умеренным, а порой и холодным условиям раннего плейстоцена, к его холодовыносливым фаунам.

Бешеные потоки в теснинах ущелий перемалывали в щебне и валунах любые органические остатки, а крутизна склонов не создавала условий для накопления осадков. Между тем высокогорность Кавказа относительно недавняя. В миоцене Кавказские хребты вряд ли были выше 1.5—2 км. По представлениям геоморфологов, его центральные хребты поднялись на высоту до 2—3 км при жизни нескольких тысяч поколений первобытных людей — на протяжении последних 250—300 тысяч лет. Первобытные племена были также свидетелями грандиозных извержений Эльбруса, Алагеза, Арарата и Демавенда, сыпавших пепел даже на Русскую равнину. Обширные излияния лав перекрывали в разных направлениях Армянское нагорье.

Следы деятельности первобытных людей и богатых фаун ледниковых и межледниковых эпох плейстоцена сохранили в карстовых районах Кавказа пещеры. Таких пещер много в известняковых массивах Западного Кавказа — в районе Сочи, Хосты и Сухуми, в окрестностях Кутаиси и Чиатури, по ущельям речек Цхал-Цитела и Риони, а на Малом Кавказе — по южным и восточным склонам Карабаха и в Нахичеванском крае. Наиболее обширны и величественны пещеры Черноморского побережья. Многие из них, например Воронцовская, Ахштырская, Абласкира, служили пристанищем и пещерным медведям, и первобытным охотникам. В одних гибли в темных колодцах-ловушках одно за другим целые поколения пещерных медведей, из других этих огромных мохнатых зверей выживали первобытные охотники, третьи оставались «запечатанными» обвалами, оползнями и натеками кальцита на тысячелетия. Имеются здесь и провалы в сотни метров. Теперь многие эти пещеры уже настолько окультурены и захожены туристами, а также самодеятельными «спелеологами», что потеряли интерес для ученых.

Особенно эффектны и заслуживают всяческой охраны и научного изучения пещеры по ущелью Цхал-Цитела — севернее Кутаиси. Здесь в известняковом массиве правобережья у села Цуцхвати образовалась гигантская воронка диаметром около 200 м, прорвавшаяся к днищу ущелья на такую же глубину. По ее стенкам расположена целая серия пещер с отложениями разных эпох. Особый интерес представляет небольшой ритуальный грот, заполненный сложенными черепами пещерных медведей. Черепа надежно законсервированы в натеках кальцита (рис. 10). Раскопки этой замечательной серии пещер, которые ведутся в течение ряда лет под руководством Л. И. Маруашвили, позволили проследить последовательность их заселения человеком, смену культур, ландшафтов и фауны. На этом мы остановимся позднее.

Вообще-то палеолит в Западном Закавказье, в частности в Имеретии, был открыт еще в половине прошлого столетия. Имеются сведения, что первые находки каменных орудий были сделаны будто бы швейцарцем Э. Фавром в 1863 г. в Гроте Язона — пещере Сакажия близ Кутаиси. Эта уютная сухая пещерка в известняковом массиве на левом борту ущелья речки Цхал-Цитела копалась в 1914 г. Р. Шмидтом и А. Круковским, а в 1936 г. Г. К. Ниорадзе. Там неплохо было бы жить и в наши дни, но прежнего обилия дичи в округе уже не осталось. Первобытные троглодиты охотились как на равнине, так и в горах. Среди двух тысяч определимых костных остатков преобладают здесь кости первобытных бизонов, затем идут кости кавказских козлов, благородных оленей, лошадей, кабанов, пещерных медведей. Единичны, но примечательны остатки бобров, дикобразов, пещерных львов, лося, серны. Орудия, изготовленные из красивого бледно-розового кремня, относятся к солютрейскому типу и представлены резцами, ножевидными пластинками, скребками и проколками. Особенно насыщены костными остатками и каменными изделиями слои пещеры Гварджилас-Клде в ущелье ручья Чирулы. Неглубокий каньон, источник чистейшей воды у входа, обилие зверя в живописных окрестностях создавали здесь условия процветания древних обитателей, оставивших на память археологам обилие резцов, скребков, наконечников дротиков, пластинок и проколок эпохи позднего палеолита — мадлена-азиля.

Обитатели этой пещеры охотились преимущественно на кавказских козлов, на бизонов-зубров, благородных оленей, кабанов. До и после заселения этой небольшой пещеры людьми здесь селились сычи и филины, которые натаскали массу косточек кротов, ежей, прометеевых полевок и золотистых хомячков. Особый интерес палеонтологов вызвала первая находка челюсти росомахи. Вместе с костями пещерного медведя было найдено небольшое число костей бурого медведя, охотится на которого было гораздо труднее.

Среди других пещер, которые копались и копаются археологами в пределах Кавказа на протяжении последних десятилетий, наибольшего внимания заслуживают несомненно пещеры Кударо в верховьях Риона и пещера Азох в Карабахе.

Онлайн библиотека litra.info

Рис. 10. Ритуальный грот с черепами пещерных медведей у села Цуцхвати. Фото автора, 1972.

Пещеры горы Часовали-Хох в урочище Кударо были замечены еще в 30-х годах этнографом Е. Г. Пчелиной, которая и указала их мне и молодому тогда аспиранту В. П. Любину в начале 50-х годов. Василий Прокофьевич обнаружил в окрестностях этих пещер серию крупных ангельских андезитовых рубил, а затем организовал и планомерные раскопки в пещерах Кударо I—III, которые продолжаются и по сей день (рис. 11).

Онлайн библиотека litra.info

Рис. 11. Расположение пещер в урочище Кударо в верховьях Риона (показано стрелкой). Фото автора, 1956.

Уже первые палеонтологические находки в слоях пещеры Кударо I показали огромную их ценность для зоогеографа, палеофауниста, ландшафтоведа. В наши дни пещеры эти находятся на высоте 1700 м над ур. м. и на 300 м над днищем ущелья речки Джоджори. В эпоху палеолита речка протекала, вероятно, не далее 50—60 м от устья пещер. Подъем хребтов и врезание русла обусловили эту разницу.

Орудия из нижних слоев относятся к ашелю, из средних — к мустье, изготовлялись они преимущественно из окремнелого песчаника. На первых порах мною было просмотрено и определено более 30 тысяч костных фрагментов млекопитающих. Древние кударцы охотились преимущественно на пещерного медведя, раздробленных костей которого уже извлечено к настоящему времени несколько десятков тысяч. На втором месте по обилию кухонных остатков здесь стоит благородный олень, затем следуют козлы типа ибекса, косуля. Из грызунов встречаются остатки дикобраза, сурка, речного бобра, тушканчиков и мышевидных, прометеевой полевки. Среди хищных характерны остатки пещерного льва, барса, пещерной гиены, волка, красного волка, росомахи, барсука. Кроме остатков красных волков, особый интерес представила находка в ашельских слоях нескольких зубов макаков. Это была первая находка остатков обезьян в слоях четвертичного периода в пределах СССР. По-видимому, древние кударцы питались также лососями, которые заходили из Черного моря в древний Рион. Несколько десятков тысяч позвонков, челюстей, плавниковых лучей лососей, достигавших веса 8—10 кг, свидетельствуют о заметной роли этих рыб в питании древних кавказцев, что вообще-то было мало известно до сих пор (рис. 12).

Новые находки остатков носорогов, лошадей, баранов в слоях пещер Кударо указывают на слабо расчлененный рельеф, сухой малоснежный климат центрального участка Кавказа в эпоху нижнего палеолита.

На Малом Кавказе недавние раскопки пещеры Азох в Нагорном Карабахе показали возможность новых замечательных открытий. Эта пещера, заселенная в начале века летучими мышами, содержит палеолитические слои мощностью в 8—9 м! Здесь уже найдено обилие костей бизонов, верблюдов, оленей, пещерных медведей, массы грызунов переднеазиатского корня и, что особо интересно, костей карабахского неандертальца! По-видимому, это одна из наиболее древних стоянок в пределах Советского Союза.

Онлайн библиотека litra.info

Рис. 12. Идет раскопка пещеры Кударо II. Фото автора, 1956.

Петроглифы и животный мир Гобустана в начале пашей эры

На подходах к Баку скорый поезд пересекает основание Апшеронского полуострова. Из окон бывают видны железные леса нефтяных вышек, обдутые нордами и закопченные, серые корпуса новостроек Сумгаита и Карадага, временами мелькнет гладь или седые волны сияющего либо хмурого занефтеванного Каспия. Потом вновь потянутся унылые, мертвенно-желтые летом и серые зимой холмистые пространства полупустыни с такырами, с сизыми шапками грязевых вулканов и россыпями скал. Скучающие пассажиры и не подозревают, что там, в этих пустынных холмах, на протяжении последних тысячелетий кишела своя, насыщенная событиями жизнь многих поколений разных племен и народов. История пустынных пространств Восточного Закавказья и его приморского участка — Гобустана была отнюдь не менее интересна, нежели история побережий Средиземного и Черного морей, а также сходных по ландшафтам территорий Балканского полуострова и Малой Азии. Она только не изучалась и не обсуждалась в должной мере, так как волею судеб была упомянута в античных трактатах мельком, мимоходом. Как выяснилось в 40-х годах, фрагменты этой истории запечатлели первобытные художники послеледниковой эпохи на скалах столовых гор Беюкдаша, Кичикдаша и Джингирдага в Гобустане. Там же в слоях суглинков прискальных убежищ сохранились каменные орудия, керамика и кости животных.

В 1938 г. у поселка Бинагады, севернее Баку, аспирантом А. Мастанзаде была открыта известная теперь всему научному миру бинагадинская плейстоценовая флора и фауна. Из пластов пропитанных нефтью суглинков и тягучего асфальта ученые извлекли остатки древесины, побегов и плодов иволистной груши, многоплодного можжевельника, граната, тамарикса, тростника. Там же обнаружили более сотни видов жуков, собрали десятки тысяч костей 97 видов перелетных и оседлых птиц, 40 видов крупных зверей и мелких зверушек — от носорога, дикой лошади, первобытного быка, оленя, сайгака, бурого медведя, пещерной гиены, пещерного льва и гепарда до дикобраза, тушканчика, ежа и крохотной землеройки.

Абсолютный возраст остатков бинагадинских растений и животных по комплексу признаков датируется в пределах 130—70 тысячелетий до наших дней. Эту эпоху принято считать и называть в Западной Европе риссвюрмским, а у нас днепровско-валдайским межледниковьем. Ландшафты Гобустана тех времен рисуются в виде саванны — засухоустойчивого редколесья с фисташкой, боярышником, иволистной грушей, можжевельником и гранатом, с остепненным травяным покровом из злаков-эфемеров, а также из полыней и солянок. Отметим, что явных следов пребывания первобытного человека на Апшероне и в Гобустане в ту эпоху (ашель и мустье) пока не обнаружено, но он, конечно, бывал здесь, хотя бы мимоходом.

Когда, как и почему погибла, обеднела, откочевала или трансформировалась бинагадинская фауна? Эти вопросы чрезвычайно занимали тогда нас — бакинских зоогеографов и палеонтологов. Ведь в наши дни от бинагадинской растительности и животного мира в Гобустане уцелели лишь немногие виды в качестве реликтов, т. е. жалких остатков в своеобразных убежищах, под защитой россыпей скал.

Гобустан, или Кабристан,— пустынная страна, лежащая к западу от Баку,— был особо привлекателен для нас весной — в феврале, марте, апреле. В это время здесь быстро поднимались в рост весенние эфемеры — яркие алые маки, тонкоразрисованные черными полосками белые ирисы; в скалах расцветала мелкоплодная вишня. На низких, сизых от полыни плоскогорьях, среди розовых ковриков ползучего аистника тут и там поднимались треснувшие бугорки земли, скрывавшие плодовые тела пустынного трюфеля Terfezia leonis, как и в Сахаре, бесподобного вкусом, особенно — жаренного в сметане. В россыпях скал порхали кривоклювые стенолазы и красноклювые клушицы и перебегали, кудахтая, каменные куропатки, а по карнизам лежали, подстерегая песчанок и мышей, тяжелые и беспощадные песочного цвета полутораметровые гюрзы. По долинкам и каньонам пересыхающих летом потоков, среди кустов древовидной солянки ползали видавшие невзгоды греческие черепахи, а в далеком мареве широких долин мелькали стайки быстроногих джейранов или поднималась на крыло пара огромных дрохв. В воде залитых зимой обширных низин — шоров — плавали странные белые рачки — Artemia salina.

В 30-х и 40-х годах мы любили экскурсировать здесь осенью, зимой и весной с палеонтологом Н. О. Бурчаком в поисках следов былых эпох. Нас привлекали причудливые формы рельефа: каньоны ручьев, вертикальные обрывы столовых гор, сотовое выветривание известняковых скал, — своеобразные оазисы древесно-кустарниковой растительности с диким виноградом, инжиром и терном, редкими папоротниками, возможность добыть парочку диких голубей или кекликов, зазевавшегося зайца, серую лисицу — караганку, увидеть на размокшем такыре следы погони волков за стайкой джейранов. После первых осенне-зимних дождей здесь всегда можно было утолить жажду чистейшей водой, скопившейся в небольших блюдцеобразных углублениях на поверхности известняковых плит.

Однажды весной, когда мы возвращались из лабиринта каньонов и вулканических конусов внутреннего Гобустана к железнодорожной станции Дуванный (теперь Гобустан), Бурчак заметил на одной из глыб известняка у подножья горы Беюкдаш рисунки лодок с гребцами и с изображением солнца на высоко поднятом носу. Лодки явно напоминали драккары викингов. Это дало толчок к нашим специальным поискам других рисунков, в результате чего на здешних скалах была обнаружена целая галерея изображений животных и людей эпохи неолита, бронзы и позднейших веков. Вскоре выяснилось, что специалистам эти петроглифы не были известны. Бакинские археологи И. М. Джафарзаде и И. П. Щеблыкин знали со слов кочевых скотоводов только о рисунках на скалах ритуального холмика Язылы под горой Джингирдаг, что находится в 15 км к западу от берега Каспия и в 10 км по прямой от группы рисунков Беюкдаша. После консультаций с академиком И. И. Мещаниновым мы опубликовали наши новые находки петроглифов, призвав затем научную общественность и правительство Азербайджана к организации охраны ценнейших исторических памятников и к созданию здесь национального парка (Верещагин, Бурчак-Абрамович, 1948).

Дело в том, что строительные организации Баку еще в 30-х годах замахнулись на твердыню горы Беюкдаша, ее пятнадцатиметровые стены великолепного строительного известняка, начав беспорядочную ломку камней при помощи отбойных молотков, взрывчатки и спецпил. Сама гора Беюкдаш с ее вогнутой верхней поверхностью представляла, по мнению академика В. С. Щукина, уникальную для Закавказья реликтовую форму рельефа — в виде остатка синклинальной складки — и уже поэтому заслуживала охраны (рис. 13).

История образования этих возвышенностей вкратце такова. Столовые горки Беюкдаш, или Кызылкум по топографической карте (высотой 206 м над ур. м.) и Кичикдаш (117 м над ур. м.), сложены в основании рыхлыми суглинками Апшеронского моря и лишь сверху прикрыты, как щитом, 10—25-метровой толщей ракушникового известняка. Площадь верхнего плато Беюкдаша овальной формы, достигает примерно 1.5 км2. Образование такого феномена закономерно в условиях сухого и ветреного климата. Апшеронское море усохло около 800 тысяч лет назад, и его днище, слегка измятое в пологие складки, стало подвергаться разрушению ветром и дождевыми потоками. Северные ветры постепенно разработали по образовавшимся балкам широкие ложбины. Участки бывшего морского дна с более прочным ракушечным известняком остались в виде низких плоскогорий, но волны новых плейстоценовых морей, Хазарского и Хвалынского, разрезали их на отдельные блоки. Дальнейшее усыхание Каспия в послеледниковую эпоху вновь открыло эти расчлененные участки действию дождевых вод, мороза, солнца и ветра. Наши столовые горки продолжали разрушаться по краям. Толщи подстилающих рыхлых суглинков размывались ливнями и оползали, а за ними обрушивались и скатывались по склонам глыбы и скалы кроющего известняка, образуя «море скал». В хаосе уступов развалин и трещин скал появились миниатюрные рощицы цельтиса, инжира, граната, увитые местами диким виноградом. В таких россыпях селились лисицы, волки, полосатые гиены, размножались огромные желтопузы, полозы и гюрзы. Здесь же первобытные охотники легко находили уютные гроты, а скотоводы и пастухи устраивали навесы и убежища, перекрывая простейшей крышей расселины между скальных стен.

При раскопках под такими-то убежищами в местах скоплений рисунков бакинские археологи и обнаружили кости первобытных туров, джейранов, козлов, куланов и даже челюсть гепарда.

В 1945 г. я показал бакинскому археологу Исааку Джафарзаде основные участки обнаружения рисунков Беюкдаша, и тот организовал с 1947 г. их систематический учет и изучение. Наиболее интересной личной находкой Джафарзаде была, пожалуй, надпись на одном из камней, высеченная легионерами «блистательного» и «молниеносного» XII легиона императора Домциана в 90-х годах нашей эры. Эта надпись отчетливо доказывала, что после неудачного похода Помпея на древних албанцев римляне все же проникли до берегов Каспийского моря и устроили привал под скалами Гобустана.

Онлайн библиотека litra.info

Рис. 13. Участки петроглифов Гобустана (показаны стрелками).

После 20-летнего изучения рисунков Исаак Джафарзаде опубликовал Альбом, посвященный древнему искусству неолитических и позднейших племен Гобустана. Он пришел к выводу, что большая часть рисунков Гобустана относится к эпохе неолита, меньшая — к мезолиту, веку бронзы и различным векам нашей эры. К сожалению, эти датировки даже по такой археологической шкале слабо документированы. Сюжет, стиль, техника выполнения, размеры рисунков — все это мало доказательные вещи, и не случайно, что Джафарзаде даже не пытался обосновать свои соображения. Столь же мало познавательного дали в этом направлении и остро полемические сумбурные экскурсы и попытки географических корреляций А. Формозова (1969). Его «I, II, III пласты» рисунков и попытки абсолютных датировок с точностью до тысячелетия не более доказательны, чем у Джафарзаде. Хорошо отличаются только рисунки кочевых пастухов последних веков нашей эры. Линии этих рисунков, прочерченные небрежно и поверхностно — в виде неровных царапин обломками ножей, кинжалов,— имеют белесый или палевый цвет, свежи, не покрыты лишайниками, не законсервированы. Такие рисунки крайне примитивны и изображают чаще всего всадника на лошади, иногда домашних животных: быков, лошадей, одногорбых верблюдов. Это жалкое подражание искусству древних мастеров. Между тем латинская надпись, вырубленная бронзовыми или железными зубилами, законсервирована на первый взгляд так же основательно, как и линии большинства неолитических рисунков, изображающих козлов, быков и людей.

Консервация рубленых линий рисунков объясняется процессами миграции солей в толще известняковых глыб. Намокание скал после дождя и их высыхание сопровождаются выщелачиванием солей кальция в глубинных участках глыб известняка, их миграцией и выпотеванием на поверхности с образованием плотной кальцитовой корочки. Этот процесс захватывает на протяжении веков и каждое новое поранение поверхности камня, будь то прорубленная линия рисунка или надписи. Иногда у такого законсервированного желобка контура рисунка возникают даже повышения краев, образующие небольшие валики. Не исключено, что именно процесс образования консервирующей корочки, его скорость и толщина кальцитового покрова могут дать реальную основу для датировок рисунков.

Особенностью скал Гобустана является еще их своеобразное выветривание и образование пленок лишайников. Некоторые свежие поверхности разломов скал оказываются без притока растворов, а следовательно без консервации, и начинают подвергаться более или менее энергичной ветровой эрозии с образованием каверн, расположенных либо беспорядочно, либо в виде ячеек, сот, разделенных сеткой твердых стенок. В результате некоторые глыбы со временем превращаются как бы в пустотелые «шкафы», «чемоданы» и в конце концов рассыпаются в прах. Пленки пустынных серых, коричневых, оранжевых и зеленоватых лишайников покрывают не все поверхности. Лишайники селятся преимущественно на устоявшихся наклонных поверхностях глыб камня.

Как бы то ни было, петроглифы Гобустана зафиксировали после бинагадинских асфальтов следующий — послеледниковый (голоценовый) этап истории фауны млекопитающих Восточного Закавказья. При сопоставлении видового состава изображенных животных с составом костных остатков из раскопок древних стойбищ получилась довольно правдивая картина смены фауны. Наш тщательный просмотр рисунков на месте и эстампов Джафарзаде в его Альбоме позволил составить список видов животных эпохи неолита и ранних веков металлов. Он насчитывает 22 вида.

Из 985 рисунков (по Альбому Джафарзаде, 1973), зарегистрированных в трех местах их скоплений — у холмика Язылы под Джингирдагом, у Беюкдаша и у Кичикдаша, — 348, т. е. 34.3%, изображают человека (не считая гребцов или воинов, сидящих в лодках и схематично или условно обозначенных палочками — зарубками). О них речь позднее. Остальные 587 рисунков — изображения животных: рыб, пресмыкающихся, птиц, зверей.

Три великолепных рисунка метровой длины посвящены рыбам, а именно несомненной белуге, изображенной, возможно, в 1/2—1/4 натуральной величины. Из рептилий — 5 изображений змей, определить которых точнее невозможно, но скорее всего это либо страшная ядом и коварством гюрза, либо агрессивный и огромный желтобрюхий (малиновобрюхий) полоз — обычные змеи Гобустана и в наши дни, которых особенно боится местное население. Среди рисунков зверей обильны копытные, составляющие основу пищевых рационов древних насельников-охотников, а потом и хозяйства скотоводов. В убывающем порядке копытные дали такое соотношение: безоаровые козлы — 224 (41.7%), быки — 102 (18.8%), лошади — 44 (8.2 %), куланы — 34 (6.3 %), олени — 29 (5.4%), джейраны —26 (4.8%), кабаны — 7 (1.3%), бараны — 6 (1.1%). Возможно, такое соотношение связано не только с эмоциями древних мастеров, но и с практической значимостью видов.

Хищные — всего 7 видов — представлены львом с характерной кисточкой на хвосте — 11 (2.0 %), барсом, тигром или гепардом — 5 (0.9 %) и единичными изображениями лисиц, волков, медведя, куницы, гиены. Из домашних хищных присутствуют изображения собаки — 6 (1.1 %) и кошки — 4 (0.7 %). Имеется единственный, при этом неудачный рисунок зайца — обычного зверька в Гобустане и в наши дни. Изображений птиц совсем мало. На камне 63 верхнего уступа Беюкдаша представлена какая-то птица, напоминающая гуся, да на камне 258 нижней террасы той же горы показан всадник с ловчим соколом или ястребом на правой руке.

Древние рисунки эпохи неолита в Гобустане в большинстве вполне реалистичны. Животные изображались в профиль с конечностями одной стороны тела. Большего требовать от древних умельцев нельзя. Шершавая поверхность известняка имела мало сходства с холстом наклонного мольберта, как и кремневый остроконечник — с бронзовым резцом Фидия или кистью Рубо и Сомокиша.

Судя по видовому составу изображавшихся животных, от бинагадинской плейстоценовой фауны к эпохе неолита — 6—5 тысячам лет до наших дней — и даже к веку бронзы кое-что осталось: из хищных — лисицы, волки, медведи, гепарды; из копытных — лошади, кабаны, олени, бараны и первобытные туры. Исчезли: носороги, сайгаки, ослы, гигантские олени, пещерные гиены и пещерные львы. Взамен появились новые пришельцы: полосатые гиены, тигры, барсы, азиатские львы, куланы, безоары, джейраны.

Безоаровые козлы, вероятно, водились в неолите на скалистых горушках Гобустана и были легкой добычей охотников. Позднее ареал дикой формы отступил в Дагестан (рис. 14).

Наиболее древние изображения быков создавались в 1/2—1/3 натуральной величины. Судя по направленным вперед рогам, они относятся к первобытному туру, — возможно, потомку бинагадинских туров. Меньшие и более поздние изображения — в 1/5—1/6 натуральной величины — принадлежат, вероятно, уже домашним животным, показанным иногда с веревкой на шее. На скалах Беюкдаша — камень 45 — уникальная композиция атаки двух лучников на трех первобытных туров, передний из которых наклонил голову, готовясь к взаимной атаке или обороне. Все же древних изображений сцен охоты мало. В первых публикациях мы указали лишь на один неолитический рисунок лучника, стреляющего в оленя.

Онлайн библиотека litra.info

Рис. 14. Камень 63 у холма Язылы. Изображения козлов. Фото автора, 1945.

На втором и третьем месте по частоте изображений копытных находятся лошадиные. Лошади без всадника — 44 рисунка — представлены животными сухой конституции. Возможно, это были потомки бинагадинской степной лошади. К куланам отнесены 34 более грацильных изображения. Следует иметь в виду, что в бинагадинской фауне существовал не кулан, а особый вымерший в неолите Средиземноморья ослик, похожий на кулана, но меньше размерами.

Благородный олень изображен по крайней мере 29 раз, начиная с раннего неолита (датировка условна!) и кончая поздним средневековьем. В наши дни олени заходят в Гобустан весной по молодой траве из горных лесов Большого Кавказа. Фигуры газелей и антилоп, которые можно неуверенно отнести к джейранам, частью к аравийским ориксам, встречены 26 раз. Четкое изображение джейрана — всего лишь одно (рис. 15). Рисунков сайгаков среди гобустанских петроглифов пока не обнаружено. Относительно редки — встречены на скалах Беюкдаша 6 раз — изображения одиночных и пар диких свиней — кабанов. В сухих предгорьях — боздагах с фисташкой к западу от Гобустана эти звери обитают и в наши дни. Наконец, изображения барана — муфлона или архара — обнаружены 6 раз. Гобустан был местом, вполне подходящим для баранов, подобным мелкосопочнику Восточного Казахстана и Усть-Урту Закаспия.

Интересно, что изображения хищных животных очень немногочисленны, что характерно и для других групп петроглифов в Средней Азии и Сибири.

В приводимой ниже таблице показана эволюция части фаунистического комплекса Гобустана с плейстоцена до наших дней. Вымирали одни, но приходили другие виды.

Основным сюжетом петроглифов Гобустана были все же люди, преимущественно мужского пола. Это воины или охотники, вооруженные луками, закинутыми за плечи, а также танцующие фигуры, одиночные или в хороводе. Наконец, встречаются изображения воинов или гребцов в лодках. В последнем случае люди обозначались либо вертикальными палочками, либо палочками, перекрещенными косой линией. Такая линия могла изображать и весло, и копье, и лук. Скорее всего — именно весло, так как во время морских походов оружие до момента атаки лежало по бортам и не демонстрировалось без толку. В одном случае (камень 42, Беюкдаш, верхний уступ) показано, что лодка с 23 гребцами наскочила на камень и переломилась.

Некоторые поздние рисунки изображают всадника на лошади, пытающегося поразить копьем убегающего оленя. Очень интригующе выглядит серия крупных рисунков воинов в набедренных поясных повязках с торчащими в стороны концами материи или перьев (камни 29, 39 и др. верхнего уступа Беюкдаша). Эти воины изображены анфас, и, как правило, каждый из них держит в левой руке небольшой лук (рис. 16). За плечами у них пучки стрел или короткие копья — ассегаи. Рисунки эти, динамика тел, повязки, чрезвычайно напоминают туземцев Восточной Африки, их ритуальные танцы, африканские поясные набедренные повязки. Быть может, несколько тысяч лет тому назад, во время потепления климата, здесь действительно обитали какие-то африканские племена. Возможно, эти охотники и скотоводы ходили нагишом и летом и зимой. Уместно вспомнить, что далеко на севере в позднем палеолите долины Дона у Костенок был найден скелет и череп негроида.

Онлайн библиотека litra.info

Рис. 15. Животные петроглифов Гобустана.

Гора Беюкдаш: 1 — джейран, камень 46а; 2 — бык и лошадь, камень 49; 3 — кабаны, камень 48. Холм Язылы: 4 — безоаровый козел, камень 2.

Женщины в Гобустане изображались реже, но и им уделено посильное внимание. Рельефно отмечались характерные особенности их телосложения: маленькая головка, выпуклые груди, мощные ягодицы, бедра и икры — все, что обеспечивало (и обеспечивает) эмоции, нормальную репродукцию и воспитание потомства. Изображения женщин по размерам всегда оказывались меньше мужчин.

Фаунистические смены в полупустыне Восточного Закавказья.

Онлайн библиотека litra.info

Особая группа рисунков — изображения восьми вооруженных женщин на камне 78 верхнего уступа Беюкдаша. Пять из них стоят в ряд и частично перекрывают туловище первобытного тура, явно более древнего изображения. Все женские фигуры показаны, по-видимому, сзади, причем грубо дан силуэт головы, туловища и ног. Узкую талию охватывает пояс, кроме того, под углом от бока к копчику видна особая повязка в две-три линии. Ноги, перехваченные у колен, даны общим контуром и без ступней (рис. 17). Через правое плечо, наискось вниз перекинут спущенный сложный лук. Если это действительно лук, то данные рисунки относительно поздние и должны датироваться по крайней мере скифской эпохой, когда лук был усовершенствован. Женщины-лучницы в Гобустане!? Не подтверждают ли эти рисунки легенду о мифических амазонках времен Геродота и Александра Македонского?!

Онлайн библиотека litra.info

Рис. 16. Петроглифы горы Беюкдаш.

1 — олень, камень 22, 2 — воин, камень 39.

По нашему убеждению, анималистические сюжеты на скалах — это художественное воплощение эмоций древних гобустанцев под влиянием увлекательной действительности. Можно, конечно, приписывать этим рисункам и роль опосредованных фетишей в первобытных магических обрядах, культовых ритуалах. Ведь изобразительное искусство изредка бывало и бывает результатом более или менее сложных парапсихологических переживаний. Не следует сомневаться и в том, что рациональная расшифровка этих петроглифов возможна только на основе широких историко-этнографических параллелей и сравнений. Легкомысленные наскоки и умозаключения наезжих археологов и искусствоведов, без оценки всех фактов, относящихся к древнему быту, хозяйству, экономике и истории гобустанских племен, мало что могут добавить к простой констатации характера и состава петроглифов. Особенно это относится к изображениям лодок с их носовыми украшениями в виде зубчатой спирали или светящегося диска (солнца?). Мы уже высказывали в печати мысль о том, что рисунки лодок могли быть нанесены мореплавателями — пришельцами, поклонявшимися солнцу, а также местными мастерами, владевшими мореходным искусством. Существование рыбного промысла у неолитических и раннеметаллических (века бронзы) племен подразумевало и владение мореходными средствами, а следовательно, и связями с югом Каспия, где был лес, пригодный для кораблестроения.

Онлайн библиотека litra.info

Рис. 17. Петроглифы горы Беюкдаш.

1 — амазонки (?) Гобустана, камень 78; 2 — белуга, камень 104.

Что касается животного мира, то в петроглифах он нашел довольно полное отражение и, что для нас особенно важно и ценно, состав изображавшихся животных подтвержден костными остатками зверей в слоях раскопов под скальными стенками с древними панорамами.

* * *

В 50-х годах усилиями научной общественности район петроглифов Гобустана был объявлен заповедным. Тем не менее строительные организации Баку предприняли разработку известняка на плато Беюкдаша. Посередине его была выпилена грандиозная ступенчатая выемка 300×400×20 м в виде опрокинутой усеченной пирамиды. Транспортировка известняка предполагалась вначале по наклонному туннелю, прорубленному в восточной стенке горы, и по автомобильной дороге, проложенной через участок наиболее интересного скопления рисунков. В связи с протестами ученых туннель был замурован, а блоки известняка перевозились по подвесной канатной дороге до железнодорожной станции Гобустан.

Гобустанский национальный парк еще ждет действенного культурного надзора и хозяина-исследователя — археолога и палеонтолога. Здесь необходимо категорически запретить выпас отар овец, устройство пикников среди скал. Необходимо также снести столбы подвесной дороги, по которой транспортировался известняк из центра столовой горы Беюкдаш, а на месте бывшего машинного строения установить павильон-музей.

По капищам Дигории

Перспектива зоологического обследования древних языческих святилищ в ущельях Кавказа уже в 40-х годах манила меня в связи с работой над историей и географией фауны этой страны.

Еще западноевропейские путешественники позднего средневековья, гостившие у черкесов, — Жан де Люк, Спенсер и другие — упоминали о своеобразных жертвоприношениях, которые устраивались некоторыми племенами Предкавказья. Было известно, что в так называемых дзуарах — священных рощах, пещерах — и на живописных холмах в особые праздники устраивались пиршества, а черепа съеденных диких и домашних парнокопытных складывались в общую кучу или развешивались на деревьях и под навесами скал. Охотники приносили в святилища вываренные черепа добытых косуль, оленей, козлов, серн, зубров, посвящая их божеству охоты Авсати вне зависимости от праздников. В результате за ряд столетий накопились своеобразные остеологические коллекции, изучение которых, по моему мнению, могло улучшить представление о прежнем распространении диких копытных и о развитии животноводства горных племен. Академик А. Я. Гюльденштедт видел черепа зубров в пещере ущелья Уруха в начале прошлого столетия, а известный кавказский натуралист Н. Я. Динник напечатал в 1890 г. описание специальной экскурсии в пещеру Урухского ущелья Олисай-Дон.

В моем сознании возникали горы неворошенных черепов быков, овец, зубров, оленей, кавказских козлов, пересыпанных вековыми слоями пыли. Смутно маячила надежда отыскать в этих коллекциях остатки лосей. О лосях, живших на Кавказе, скупо звучали слова древних трактатов, и зоологи вели академические споры по поводу достоверности этих сообщений уже в течение столетия. Мне чудились дикие картины средневековых охот в живописных ущельях, где гибкие горцы кололи кольями и пронзали стрелами обезумевших от ужаса рогатых исполинов.

И вот в начале августа 1947 г. с благословения академика Е. Н. Павловского мы едем скорым поездом из Ленинграда в Орджоникидзе. Мой помощник молодой зоолог Олег Семенов-Тян-Шанский бодро цитирует по утрам Лермонтова, вдохновляясь предвкушением горных походов. Он уже давно прославил себя в Лапландском заповеднике отличными биологическими очерками о северных животных. В Орджоникидзе мы провели короткие консультации с местными зоологами, получили разрешение от Совета Министров Северной Осетии на исследование святилищ, и нанятый грузовичок помчал нас по предгорной наклонной равнине к Алагиру. Ближайшей целью было Ардонское ущелье и знаменитое капище Реком.

Обширная Владикавказская наклонная равнина, выполненная наносами левых притоков Терека, ныне вся распахана под посевы, но чувствуется, что еще совсем недавно, менее сотни лет назад, она была покрыта широколиственными лесами. От этих лесов сохранилась только священная роща Хетаг близ Алагира, с вековыми вязами, липами и невиданно крупными деревьями лесного ореха. Наши поиски в ней святилища были безуспешны. Как оказалось, в порядке «антирелигиозной пропаганды и выполнения плана заготовок утиля» огромная куча черепов была вывезена из Хетага перед второй мировой войной на костеобжигательные заводы.

Миновав Алагир с его белыми домиками и садами яблонь, мы попали в устье Ардонского ущелья. Первая гряда невысоких гор носит здесь название Лесистого хребта. Сглаженные меловые увалы покрыты буково-грабовыми лесами и кустарниками. Субтропическое тепло и влажность царили сейчас в этих ущельях, заросших орешником, гигантскими лопухами, борщевником. Куртины ольхи были обвешаны колючими и гладкими лианами. Над речкой и в стенках меловых обрывов, промытых много тысячелетий тому назад, виднелись местами уютные ниши, гроты, пещеры. Дальше горы резко повышались, ущелье суживалось, обрывы скал начали громоздиться один над другим, уходя под облака. Начиналась теснина второй гряды — Скалистого хребта. Наш грузовичок подлезал под скалы, нависшие в диком хаосе, рычал на выбоинах, но продолжал рваться вперед. Вдруг стало светло и просторно. Как-то внезапно мы очутились в другом мире — в ландшафте внутренних продольных долин и горной степи.

Продольные долины — это цепь гигантских пологих воронок, образованных скрещением ущелий меридианного и широтного направлений. Долины зажаты между двумя параллельными хребтами, образующими северный склон Кавказа. Загороженные от северных ветров и туч утесами Скалистого хребта, внутренние долины обладают сухим, теплым климатом. Снега здесь бывает мало. Вместо леса пологие склоны покрыты луговинами мелких злаков, полынью, барбарисом и шиповником.

Древние племена уже давно оценили благодатные свойства этих долин. В век бронзы в них селились кобанцы, хоронившие с покойниками известные теперь всему миру изящные бронзовые и золотые изделия, изображавшие обычно кавказских козлов, оленей, лосей. Побывали здесь и скифо-сарматы, оставившие в первом тысячелетии до нашей эры кромлехи и менгиры вместо курганов предгорных равнин. В средние века нашей эры аланы построили здесь множество укрепленных замков, храмов и боевых башен, отстаивая свою свободу и независимость от подавляющих численностью кочевых степняков. Считают, что их потомки — осетины — были оттеснены в горные ущелья левых притоков Терека лишь самыми поздними пришельцами — тюркскими племенами — в первой половине последнего тысячелетия.

Большинство ущелий меридианного — поперечного — направления было раньше непроходимо в участке Скалистого хребта. Эта гряда, поднимаясь десятки тысячелетий, постепенно распиливалась текущими на север речками, образовавшими узкие теснины с вертикальными стенками. Поэтому население внутренних долин к востоку от Эльбруса сообщалось с низменными равнинами лишь вьючными тропами, шедшими через перевалы Скалистого хребта. Перевалы было удобно охранять, защищая жизнь, жалкий скарб и основное богатство — скот. Но кочевников, опаленных зноем равнин, также манили прохлада и зелень высокогорных лугов, белизна ледников и голубая прозрачность горных ручьев. В диких теснинах и на перевалах разыгрывались беспощадные битвы, в которых на помощь горцам приходили лишь природа да знание потайных тропинок в лабиринте скал.

Только под вечер, миновав шахтерский поселок Мизур, мы добрались по ущелью речки Цей в туристский и курортный городок. Здесь в сосново-березовой роще, зажатой меж скал, нам удалось отлично устроиться на ночь в голубом домике турбазы.

Ранним утром следующего дня, обдуваемые струями свежего горного воздуха, мы поднимались пешком меж гигантских замшелых скал и валунов по ущелью Цея. Здесь было прохладно и тенисто, но высоко на склонах да и на самых вершинах елей и сосен уже играли солнечные блики. Кусты желтой азалии обдавали холодной росой. Через полчаса нашим восхищенным взорам открылась полого наклоненная к югу поляна. Темные гранитные скалы, увенчанные соснами, окаймляли ее с юго-запада. Под ними, окруженный невысокой каменной оградой, стоял темный бревенчатый сарай с двускатной крышей, украшенной резными выступами. Мы сразу же узнали величайшую святыню Северной Осетии — капище Реком.

Весь облик поляны с видом на Цейский ледник и черные скалы перевалов как бы говорил о ее пригодности для древних таинственных обрядов. Археологи обнаружили здесь следы пребывания кобанцев, их бронзовые изделия, характерную керамику.

С капищами тесно связан ритуал пиршества и миф о жертвенном животном. Зарождение мифа теряется в глубине тысячелетий, но известно, что он бытовал у разных племен и народов, как на далеком севере, так и на юге. Сущность его несложна. Уже в античные времена в начале сенокоса, жатвы или осеннего охотничьего промысла жителями устраивался торжественный праздник. На его открытие к священным скалам, роще или к пещере якобы прибегал дикий бык, благородный олень. В Карелии и у ненцев на Печоре к часовне прибегал северный олень или прилетал лебедь. На берегу Черного моря у абхазов из пещеры Оггин выходил белый бык. Старейшины закалывали животное и съедали его во время пиршества. Но когда настали худшие времена и дикие животные перестали являться вовремя для добровольного заклания, их быстро научились заменять для той же цели домашними. Год за годом росли кучи черепов съеденных копытных.

Перебравшись через ветхую каменную ограду, мы с грустью убедились, что коллекция рогов и черепов Рекома сильно пострадала от расхищения: ни одного из черепов оленей рогалей, которые мы видели на старых фотографиях Рекома, не висело уже на стенах под цоколем крыши. Только завалинки были обложены старыми отбеленными черепами кавказских козлов, их отпавшими и расслоившимися под дождем и солнцем роговыми чехлами. Местами виднелись разрозненные обломки рогов оленей. На полочке под слуховым окном лежало штук пять довольно свежих вареных черепов кавказских козлов. Стены сарая, сделанные, по описаниям, из бревен истребленного ныне тисса, сохранились великолепно, хотя и насчитывали уже более 400 лет. Нам эти бревна напомнили, впрочем, просто засмоленную сосну.

Мы разделили сферы влияния по завалинкам и начали подсчет и изучение древних трофеев. Через несколько часов удалось установить, что на завалинках находятся остатки 298 особей восточнокавказских козлов — туров, 72 домашних баранов, 39 коров и быков, 17 оленей и 6 домашних коз. Отыскать черепа зубров не удалось, а о них писал еще зоолог К. А. Сатунин в начале века. Возможно, они сгорели в сарае, стоявшем когда-то в стороне, или были похищены.

Наибольшее число рогов и черепов приходилось на 8—13-летних козлов. Более молодых бог Авсати, очевидно, не любил. Только одна пара рогов имела 16 зарубок — зимних угнетений роста — и принадлежала, следовательно, 17-ти летнему козлу.

К концу дня нам удалось выбраться на отдых выше по ущелью. Сосновый лесок с черничником на гранитных россыпях живо напомнил нам моренные ландшафты Карелии. Даже цветущий рододендрон с жесткими полусвернутыми листьями как бы замещал здесь багульник наших северных моховых болот. Ухо невольно пыталось уловить мелодичный посвист рябчика и тяжелый взлет глухаря.

Постепенно мы забрались в березовую рощу на боковой морене Цейского ледника. Мы карабкались и спускались по замшелым гранитным глыбам величиной в маленький дом, продирались сквозь заросли малинника, красной смородины и перистых папоротников и постепенно убеждались, что находимся в царстве снеговых полевок. Под сухими навесами скал зверьки усердно сушили на зиму облиственные веточки лазоревой жимолости, малины, березы, папортника. Присмотревшись, мы заметили обкусанные на высоте полутора метров побеги кустарников, даже кончики плакучих ветвей берез были подстрижены. Было трудно поверить, что неуклюжие, коротконогие полевки способны влезать на гладкие стволы берез и даже спускаться по их ветвям подобно соням или белкам.

После расстановки ловушек-давилок можно было заняться черникой и двинуться к леднику. Мы уже завидовали альпинистам, черные цепочки которых пересекали ледовый склон учебными курсами под самой кромкой тумана.

Язык ледника, вложенный в изъеденное потоком русло ущелья, был грязен и лишь местами сверкал на солнце просветами чистого фирна. Из голубого грота на его конце бешено била и растекалась по камням мощная коричневая струя. От верхней опушки леса пришлось преодолеть две высокие гряды валунов, упиравшихся по краям в зализанные до блеска скалы ущелий — бараньи лбы. Взобраться на ледниковое поле не составило труда. По нему, журча и извиваясь, текла ледяная речушка. Она врезалась в лед уже на полметра. Выше — под границей плотного тумана — начинался ледовый перепад. Ледник, очевидно, перескакивал здесь через какой-то порог, потому что фантастически изрытая и разломанная поверхность его как-то дыбилась местами, а в других зияла трещинами. Вскоре мелкий моросящий дождь заставил нас спуститься вниз.

На следующее утро, забрав ночной улов снеговых полевок, мы вернулись обратно в Мизур. Отсюда, наняв двух лошадей для перевозки багажа и пройдя по узкому ущелью на запад мимо свинцовых рудников Садона, мы поднялись к перевалу Ход. Запомнились какие-то низкие каменные гробницы-ульи, стоявшие местами по днищу ущелья, туман, скользкая, круто идущая вверх тропинка, копны и валки свежескошенного разнотравья с обилием темно-фиолетовых генциан.

Семенов вначале бодро взбирался по круче, но, непривычный к горам, вскоре выдохся и начал ворчать, так как наш проводник преспокойно ехал верхом на менее загруженной лошади. Дигорец явно не понимал наших ощущений. Кончилось тем, что в ответ на усилившиеся выражения недовольства проводник, не желая слезать, предложил Олегу ухватиться за лошадиный хвост, и тот, быстро освоив этот еще неведомый ему способ передвижения, был торжественно вытащен на перевал.

Крутой скользкий спуск в ущелье Донисер-Дона был не слаще, и, достигнув пологости, мы решили заночевать у стен какой-то полуразвалившейся крепостцы. В стороне темнел низкий, истерзанный скотом и вырубкой лесок, но топливо для приготовления ужина нашлось и поблизости.

Пасмурным утром следующего дня развалины крепости выглядели столь же неуютно, как и накануне. Через проломы в стенах можно было проникнуть в заросший крапивой дворик и в остатки боевой башни. В темных расщелинах циклопической кладки на разных уровнях виднелись какие-то пучки высушенной травы — побегов манжетки, клевера, погремка, журавельника. Их можно было набрать здесь целую охапку. Одна из наших лошадей, наевшись сочной травы, со скуки выискивала в стене торчащие стебельки и, вытащив губами сухой пучок, бросала его. Это были запасы полевок. Мне сразу же вспомнился древнегрузинский миф о сожительстве джикви и шуртхи — кавказского козла с горной индейкой, изложенный в «Географии Грузии» царевича Вахушти. Басню эту создали сами же горные охотники. Горцы часто встречали козлов и индеек в одних и тех же местах — в скалистых обрывах перевалов и амфитеатров ущелий. Они не раз испытали горечь неудач, когда, взбудораженные звонким свистом зорких невидимых птиц, козлы уходили в недоступные места. Зимой в тех же россыпях скал они видели вытащенные козлами из-под камней остатки насушенного кем-то зеленого сена. Кто же мог сделать это, как не те же беззаветно преданные козлам индейки, довольствующиеся сами лишь пометом своих друзей?! Связав птиц и рогатых зверей человечьей дружбой, охотники проглядели третьего члена биоценоза: маленьких пушистых труженников — ограбленных снеговых полевок. Эти зверьки прочно освоили развалины. Пучки травы торчали повсеместно из стен, всюду, где не просачивалась вода, но гулял сухой горный воздух.

Позавтракав остатками разогретого ужина, мы навьючили лошадей и снова двинулись вниз.

Слева кипела стремнина Донисер-Дона, а вьючная тропа превратилась в проезжую дорогу, близ которой местами стояли узкие, тесанные из известняка плиты, разрисованные красной и синей краской — надгробья осетинских джигитов. Потом дорога отошла от обрыва куда-то вправо в соседнее ущелье, и на повороте показались заброшенные железобетонные казармы бельгийских горнопромышленников. Ниже казарм в защищенной от ветра котловине, на мыске меж двумя оврагами стоял целый городок каменных шалашей-ульев.

Это были гробницы средневековых дигорцев у рудника Фаснал. Хижины вечности, сложенные из валунов и квадратных кирпичей, раза в полтора превышали рост человека, напоминая поселок каких-то негритосов. Небольшой круглый ход, в который можно было просунуться разве лишь подростку, располагался на уровне глаз. Через него и через узкие бойницы в полутьме «ульев» виднелись смешанные в страшном беспорядке ветхие обрывки каких-то полувыцветших ярких материй, растерзанные бурые мощи скрюченных рук, вытянутых как в столбняке позвоночников и ног, разрозненные скелеты и навеки оскаленные черепа. Очевидно, грабители проникали внутрь через узкий «леток улья» и, срывая украшения, пуговицы, пряжки, кинжалы, не очень-то заботились о их бывших владельцах.

Миновав тощие ячменные поля, мы выбрались наконец к ущелью Уруха и районному центру Дигории — Мацуте. Жалкий поселок с двумя запущенными казармами расположился на уютном мысочке между Урухом и Донисер-Доном. Выше казарм здесь также уцелело несколько приземистых дигорских усыпальниц. На запад и на север по всем холмам виднелись развалины средневековых укреплений — замков, застав. Сколько карликовых битв, схваток из-за кровной и кровавой мести, из-за земельных участков и скота, ради пустого тщеславия мелких феодалов видели эти ущелья на протяжении веков!.. Наш багаж удалось пристроить довольно быстро в одной из пустых комнат райисполкома при любезном содействии секретаря. Теперь можно было свободно экскурсировать, вместе и порознь разыскивать дигорские святилища.

На следующий день вечером Семенов встретил меня, загадочно улыбаясь под влиянием свежих впечатлений от самостоятельно разысканного святилища селения Камбулта, будто бы наполненного зубровыми черепами.

К святилищу Камбулты мы карабкались от базы прямо вверх. Выжженный солнцем склон с россыпями андезита и базальта был чуть прикрыт редкими побегами овсяницы, маков и кустиками барбариса. Солнце пекло невыносимо, крупные сплющенные улитки — геликсы уже забрались на теневые участки валунов.

Святилище находилось в развалинах средневекового укрепления. Это была просто небольшая комната из камня, по одной из стенок которой было уложено десятка три черепов крупных быков, коров, овец и несколько черепов восточнокавказских козлов. Терять время здесь не стоило. Произведя запись и пощелкав фотоаппаратами, мы спустились обратно. Нас неудержимо манила знаменитая пещера Олисай-Дон, или Дигоризед.

Добраться до Заделеска по узкой тропинке, вниз по правому склону ущелья Уруха, не составило труда. Приземистые прочные домики, сложенные из камня, лепились по склону один над другим. Крыша каждого строения обычно служила двориком для более высоко расположенного соседа. К северу от Заделеска, всего в двух километрах, высилась отвесная стена слоистых юрских известняков Скалистого хребта. Она была распилена по вертикали метров на 800 рекой Урухом. Мы жадно обшаривали ее неровную розовато-палевую поверхность в бинокли. Вверху на наклонных, залитых солнцем площадках и обрывах лепились курчавые сосны. Белая боевая башенка как бы приклеилась на трети высоты обрыва в небольшой нише. Немного левее и выше ее темнел треугольник наших стремлений — пещера Дигоризед. Нам редко приходилось видеть что-либо живописнее этой стены. Вокруг нас уже толпились юноши, с любопытством рассматривая наши автоматические малокалиберки и оптику. Они услужливо объясняли, что право участвовать в пиршестве имеют лишь почетные старики. Замечательной особенностью пещеры, по их мнению, бывает особая бодрость, возникающая после обильных приемов под ее сводами ячменной самогонки. Ведь ни один старик на выходе ни разу не сорвался с крутого обрыва. Чувствовалось, что и сами они были бы не прочь получить право участия в пещерном пире (рис. 18).

Миновав небольшой травянистый амфитеатр с чуть заметным источником на дне, мы быстро поднялись по крутой тропинке, вьющейся меж известковых скал. Она привела к узкой площадке над обрывом и сложенной на извести стенке, закрывающей вход в пещеру. Серые от лишайников скалы были украшены кустами можжевельника, шиповника и барбариса. Со священным трепетом мы отворили бревенчатую калитку и проникли внутрь.

Перед нами открылась высокая пиршественная зала с бурыми от копоти стенами. Грубые, низкие скамьи и такие же узенькие столы, сделанные из сырых свежерасколотых сосновых бревен, занимали ее центральную часть. За скамьями виднелся большой очаг, сложенный из тесаного камня. У задней стенки лежали две большие глыбы известняка, оборвавшиеся когда-то с потолка. Меж ними была зажата куча черепов и рогов разных копытных. Там же на сучковатой жерди висела гигантская деревянная уполовня и пук деревянных резных фетишей, низанных на мочальную веревку. Под ними стояла жестяная копилка для приношений и огромные деревянные посудины для раскладки мяса, заполненные кубками — футлярами рогов зубров. За очагом справа виднелся сплошной серый завал черепов домашних быков, зубров, оленей, уходивший в глубину темного отрога пещеры (рис. 19). На столбе перед завалом висела старая жестяная иконка с выцветшим ликом не то Николая Угодника, не то Георгия Победоносца.

Онлайн библиотека litra.info

Рис. 18. В стене юрских сланцев темнел треугольник пещеры Дигоризед. Фото автора, 1947.

Лежащая на жердях и бревнах огромная куча побелевших от дождей и солнца оленьих рогов, вырубленных с куском лобной кости, нависала многопудовой тяжестью над пиршественной залой. Она являла собой как бы апофеоз оленьих охот в Дигории, так как эти великолепные звери были окончательно уничтожены здесь лет сорок тому назад (рис. 20).

В целом все это напоминало трапезную каких-то фантастических троглодитов и бесподобную смесь христианско-языческих культов.

Вспоминая описание Н. Я. Динника, мы убеждались, что за 60 лет здесь почти ничего не изменилось. В переднем ряду костного завала можно было насчитать те же 19—20 черепов зубров, а то и несколько больше. Здесь же виднелись три или четыре крупных уродливых черепа «верблюдов», о которых писал великий кавказский немврод и натуралист. Эти обломанные, а местами и обрубленные топором безрогие черепа очень смахивали, впрочем, на черепа крупных оленей или лосей.

Пока мы осматривались, горная ласточка хлопотливо влетела под свод, подкармливая запоздалых птенцов. Из-под груды черепов выбралась сизо-пепельная снеговая полевка и, блеснув на нас бусинками глаз, быстро быстро полезла куда-то вверх по вертикальной стенке. В течение ближайшего получаса были слышны лишь жужжание и щелчки компуровских затворов наших фотоаппаратов.

Онлайн библиотека litra.info

Рис. 19. Среди тысяч черепов быков и оленей встречались черепа зубров. Фото автора, 1947.

В конце концов мы понемногу освоились и, не теряя драгоценное время, принялись за разборку костного завала меж каменными глыбами. Были сняты сверху три черепа кабанов, череп буйвола. Далее пошли вываренные черепа баранов, быков. Изредка попадались черепа оленей, косуль. Обильно пересыпанные тяжелой известковой пылью, местами слегка жирные, они чередовались с изогнутыми прутиками — символически изображавшими ярмо, с обломками полуистлевших древков стрел. Иногда звенели и исчезали в пыли выпадавшие серебряные монеты, железные наконечники стрел. Большинство их имело либо широкую плоскую ромбовидную пластинку, либо копьевидный шестигранник. Семенов быстро и аккуратно записывал и отмечал под мою диктовку вид, возраст и пол забитых животных.

Наконец из-под скалы был вытащен последний рог оленя и между камнями забит шурф. Прокопать рыхлую известковую пыль удалось лишь на 60 см, дальше саперная лопатка натыкалась на сплошную каменную плиту. Оба мы были вконец измучены впечатлениями, разборкой черепов, раскопками и остальную часть дня использовали на обследование соседних с пещерой мелких гротов по террасам обрыва.

Онлайн библиотека litra.info

Рис. 20. На полатях лежала груда рогов оленей. Фото автора, 1947.

В сумерках, когда мы раздобыли в Заделеске великолепной картошки, у пещеры объявился мой бакинский приятель палеонтолог Н. О. Бурчак-Абрамович. Он был как всегда совершенно бесподобен. Из-под огромного козырька допотопной кепки хитровато и добродушно щурились маленькие глазки и топорщились короткие рыжеватые усы. За широкой сутулой спиной отвисал огромный драный рюкзак и притороченный к нему обрывками шпагата спальный мешок. Из-под спального мешка в свою очередь торчала ржавая штанга гигантского циркуля, выделывая при каждом повороте хозяина сложные пируэты, явно небезопасные для окружающих. Не найдя попутной машины из Чиколы, он прошел пешком километров двадцать, собирая по пути любезные сердцу папоротники и ящериц.

Пользуясь чудесной погодой, мы разостлали свои спальные мешки прямо у источника и, поужинав, заснули сном праведников.

С помощью палеонтолога работа пошла быстрее. Мы стремились по возможности сберечь древнюю святыню. В ближайшие два дня ряд за рядом осторожно разбирались и перекладывались черепа большого завала. Изредка хрустели нежные межчелюстные кости, вываливались зубы, отпадали роговые чехлы. На некоторых черепах виднелись какие-то свежие поломы, смазанные налеты пыли. Черепа лежали рыхло. Все больше создавалось впечатление, что кто-то уже до нас переворошил эту коллекцию. Кто был это? Археолог, палеонтолог или просто авантюрный турист, разыскивавший какие-то жалкие приношения покровителю охотников — языческому Авсати или осетинскому Георгию Победоносцу — Восчерджи?! Ржавые железные наконечники стрел продолжали по-прежнему изредка вываливаться из черепов в пыль завала.

За разборкой и промерами время быстро уходило, и после второй тысячи записанных черепов было решено прервать работу. Оставалось разобрать еще немного меньше половины завала, но нас потянуло устроить разведочный поиск других коллекций.

На левом склоне ущелья, против Заделеска, виднелось небольшое селение Лесгор и развалины старого Лесгора. Обрывы Скалистого хребта были там не менее живописны, и можно было ожидать новых интересных капищ, которые носили здесь название «куфтона». Переправившись туда на следующий день, мы разыскали на току председателя сельсовета — молодого дигорца и, сославшись на распоряжение райисполкома, попросили его показать десгорскую куфтону. Молодой человек сделал это без всякого энтузиазма.

Шагая впереди, он скоро подвел нас к отвесной скале Скалистого хребта, рассеченной неглубокой щелью. Здесь у подножья валялось несколько отбеленных солнцем черепов кавказских козлов, свалившихся откуда-то сверху. Председатель начал быстро карабкаться вверх, на выступ угловой скалы. Мы с упоением лезли вслед за ним. Тропинка, чуть заметная вначале, становилась все более четкой, и через несколько десятков метров перед нами открылась очень удобная, небольшая травяная площадка, огороженная скалами. У вертикальной стены виднелся небольшой каменный заборчик, а за ним в открытой сверху расщелине — небольшая выставка: иконостас из выбеленных черепов животных. Было заметно, что куфтона уже давно не посещалась. Заборчик и нижние ряды черепов проросли высокой крапивой и сборной ежей. Не видно было и свежих приношений. Лишь подкопченный костром череп зубрихи с сохранившимся роговым чехлом и с обрывками связок, надетый на сук соснового бревна, свидетельствовал об относительно недавней гибели зверя.

Пока мы фотографировали костный завал, наш чичероне, потоптавшись, распрощался и в заключение попросил не ворошить костей, иначе, по убеждению стариков, «может испортиться погода». Не протестуя, мы пока что принялись за завтрак, вполне оценив уют площадки.

Разбор и подсчет иконостаса дал еще один череп лосихи, череп маленького зубренка, десятки черепов кавказских козлов, оленей и около сотни домашних быков, овец и коз.

Покончив с разборкой, мы попытались разыскать самостоятельно куфтону старого Лесгора в глубине щели и по окраине скальной стены. Местами на различных высотах в стене попадались уютные ниши, пещерки, полузакрытые кустами шиповника, можжевельника. В двух навесах у подножья стены нашлись, правда, две семейные куфтоны с десятком овечьих и козлиных черепов, но и только. Меж тем надвинулся туман и возможность дальнейших поисков исчезла.

Стая штук в 150 красноносых клушиц уже давно крутилась рядом с нами, кормясь попеременно то на поле, то на скалах. Крикливые птицы не обращали на нас никакого внимания, нередко планируя прямо над головой. На отвесной стене они лепились по карнизам, обрывая ягоды можжевельника. Нуждаясь в коллекционных экземплярах, наш неутомимый Семенов пустил в ход малокалиберную магазинку и быстро снял с карнизов пару черных красавиц. Утомившись, мы спустились к развалинам Лесгора отдохнуть и пообедать.

В развалинах обитал выводок каменных куропаток — кекликов, из которого нам удалось добыть двух птиц. Пользуясь теплой погодой, мы расположились на открытой уютной лужайке одного из двориков под защитой старой каменной кладки. Пока в котелках кипел клушицево-кекликовый суп, мы нежились на свежем сене. Мясо клушиц насквозь пропиталось можжевеловым скипидаром и оказалось вовсе несъедобным, но от кекликов вскоре остались лишь косточки. В рассуждении «утро вечера мудренее» мы вскоре заснули на чистом горном воздухе.

Утром мы напрасно водили биноклями по всем живописным выступам и лазали под известняковыми скалами — куфтоны не было. Отчаявшись, мы уже повернули назад к Мацуте, когда на тропе показался высокий охотник со старой военной берданкой за плечами и в поршнях на босу ногу. Узнав о наших горестях, дигорец Аршиев очень любезно указал нам местонахождение лесгорского дзуара и даже предложил провести нас туда. В ответ на наши замечания о запретах и о святости дзуаров он беззаботно усмехнулся, сказав, что все это было в прошлом — у стариков.

Итак, стараясь не отставать от нашего нового знакомца, мы снова полезли вверх по расщелине. Тропа тянулась круто вверх, как на эскалаторе метрополитена, и где-то в вышине скрывалась в сизоватом тумане, облаках. Аршиев невозмутимо шагал вперед, не сбавляя темпа. Как оказалось, он отправился за сернами и косулями на северный склон Скалистого хребта.

Вскоре плотные подушки белоуса начали чередоваться с мохом и ягельником, укрепленным местами зарослями молодых сосенок. Стали попадаться маслята, разноцветные сыроежки, и постепенно создавалось впечатление, будто мы находимся где-то у Вологды или Ленинграда, на какой-то наклоненной под углом градусов в 50 гривке.

Но вот слева, невдалеке от вертикального обрыва, показался серый навес скалы. Снова типичная каменная загородка, а над ней вешала с белесыми рогами оленей. Аршиев, кивнув на прощанье головой, полез выше, а мы, все трое, устремились туда — к навесу. Какую зоогеографическую новость даст нам этот дзуар?!

Дзуар был заброшен давно, об этом говорило отсутствие большинства роговых чехлов у черепов козлов, Многие черепа вросли у каменной стенки в дерн, и их приходилось вырывать оттуда. Выковыривая из дерна последние черепа овец, я радостно вскрикнул, наткнувшись на обломок черепа молодого лося-самца.

Спускаться обратно к Мацуте после удачной разведки было особенно приятно и легко, несмотря на то что погода испортилась и ущелье помрачнело. Холодный ветер гнал к югу тяжелые облака. Над опустошенными полями тут и там кружились и стояли временами в воздухе пролетные канюки.

Перед нами вырисовывалась все яснее картина безудержного истребления крупного зверя в лесах и горах Центрального Кавказа на протяжении последних столетий. Примерно во время нашествия Наполеона здесь были убиты из луков и кремневых самопалов последние зубры и лоси. В 20-х годах XX в. осетины добили из трехлинеек последних оленей. Непомерный пресс охоты выдержали только кабаны, косули, серны и кавказские туры.

В Мацуте на базе нас ждали телеграммы, отзывавшие обратно на север.

* * *

Только в конце зимы следующего года удалось мне побывать снова в ущелье Уруха. Было получено известие, что окончательное забвение древних традиций может повести к полному уничтожению туристами коллекций черепов в святилищах. Надо было спасать самое ценное. На этот раз моими спутниками были отважные осетины — Наниев и Дзакоев из университета города Орджоникидзе.

Подобравшись на автомашине к теснине Уруха, мы проникли далее пешком по щебневой дороге. Над ней нависали гигантские скалы известняков и песчаников. Глубоко внизу в узкой щели ревела и пенилась речка. Дальше, за скалистым экраном было по-прежнему сухо, безснежно и солнечно. Зеделеск стоял на месте, пологие, стравленные скотом склоны долин были мертвенно желты и серы.

Очутившись в пещере, мы немедленно принялись за продолжение разборки большого завала. Зубровые черепа откладывались в сторону для детальных измерений. Среди двухсот оленьих черепов был найден еще один череп лося-самца великолепной сохранности. Череп был оригинален, отличаясь некоторыми деталями от ранее найденных. Самих рогов вновь не оказалось, они были отломаны посмертно.

Через несколько часов напряженной работы я извлек из толстого слоя известковой пыли последний череп домашней козы. Общее количество черепов достигало здесь 2956, из них на долю оленей приходилось 661, на долю зубров 78 и на лосей 6. Черепа некрупных косуль, серн и козлов были единичны.

Отрог заканчивался глухо, легкая кирка наталкивалась всюду на прочный известняк. Только небольшая щель шириной в ладонь, промытая много столетий тому назад, уходила куда-то в толщу породы. Оглянувшись, я увидел в треугольнике зева пещеры нежно-фиолетовые облака с золотистым отливом, быстро тускневшие под исчезавшими лучами уже скрытого за хребтом солнца. В пещере теперь царил дикий хаос. Гора черепов отгораживала меня от зала с грубыми скамьями. Полтораста отборных пар выбеленных дождем и солнцем оленьих рогов свисали там с рамы полатей. Все это воскресило мрачный апофеоз охот и пиршеств каких-то гигантов.

Укладка черепов на место отняла еще два часа. Весенний день кончался, похолодало и надвигались сумерки. Уставшие и проголодавшиеся, мы решили заночевать прямо в пещере. Набрав в скалах сухой травы, устроили близ костного завала мягкое теплое ложе, а потом развели в очаге небольшой огонь из сухих корявых сучков арчи. Большой огонь разводить не решались, чтобы не обеспокоить заделесских стариков. Вскипятив чай и поужинав захваченными припасами, мы примостили в головах вместо подушек по зубровому черепу и улеглись в ряд, согревая друг друга...

Как бывает обычно в начале лагерной жизни, заснуть сразу не удавалось, обилие впечатлений давило на мозг и, поворачиваясь с боку на бок, в чуткой дреме я улавливал какие-то шорохи, легкие сотрясения скалы и ровное дыхание спутников. В сознании возникали на миг и угасали картины охот и пирушек — то мчавшихся всадников, колющих копьями обезумевших косматых зубров, то отбивающихся от собак красавцев-оленей, падающих вслед затем под ударами стрел. То вдруг рядом с нами на грубых сосновых скамьях появлялись силуэты седобородых горцев. Они бесшумно раскачивались, чокаясь кривыми кубками из зубровых рогов.

Временами через сетку свисавших сверху оленьих рогов проглядывали звезды, Засыпая, я пытался подсчитать, сколько острых и тупых отростков пронзит нас во сне, если этой многотонной громаде заблагорассудится обрушиться вниз.

* * *

В предвидении разрушительных действий «разбуженного зверя» — всепроникающих туристов — в последующие дни мы отобрали в дзуарах несколько выдающихся черепов зубров, лосей и рогов оленей, поместив их затем в национальных краеведческих музеях Ленинграда и Орджоникидзе.

Кавказский лось оказался особым мелким подвидом, уцелевшим здесь с палеолита.