Прочитайте онлайн Заложница любви | Глава 19

Читать книгу Заложница любви
4118+4896
  • Автор:
  • Перевёл: И. Е. Гаврась
  • Язык: ru

Глава 19

Небо сияло лазурью,Сердце надеждой горело,Но скрылось солнце за тучей,Счастье навек улетело.Поль Верлен

Пассажиры маленькой яхты, снятой Коленом, производили в совокупности странное впечатление: они прямо ненавидели друг друга и объединялись только у ложа бесчувственного Жюльена.

Во-первых, доктор Варрон, худощавый человек мрачного вида, циник и заядлый морфинист, или упорно молчавший, или отпускавший злобные, язвительные замечания; затем капитан, подозрительно и агрессивно настроенный, и, наконец, сам Доминик Гиз, терзаемый тревогой и все время начеку, чтобы не забыть принятой на себя роли. Поистине это был корабль, одержимый нечистой силой, над которым носились злобные испарения преступных душ его пассажиров.

Колен раздобыл эту яхту у одного из своих знакомых, с которым его связывали не только обычные дружественные отношения: несколько лет тому назад Колен, благодаря своей опытности и связям, спас этого человека от неприятных последствий разоблаченных злоупотреблений.

– Уступите мне вашу яхту на месяц или на два, – медоточиво запел Колен в телефонную трубку, – для хороших знакомых, близких мне людей, которые находятся в затруднении. Мне нет надобности объяснять вам это подробнее, вы по опыту знаете, что значит превратность судьбы.

Приятель, который и своей свободой, и своим состоянием был обязан исключительно Колену, немедленно дал свое согласие, телеграфировал своему капитану и предоставил Колену полную свободу действий.

Очевидно, капитан Росер давно привык к такого рода отправлениям, без определенного места назначения; во всяком случае, он ни о чем не расспрашивал.

Варрон походил на него в этом отношении; «живи и давай жить другим» – звучало для этого малодушного закоренелого морфиниста как «умирай и давай умирать другим», и он никогда ни во что не вмешивался из боязни недоразумений.

Он тоже, хотя и менее непосредственно, был находкой Колена. В высшей степени забавно следить за тем, как проводятся в жизнь замыслы сильных мира сего, по крайней мере, те из их замыслов, которые могли бы запятнать их непорочную репутацию и которые требуют для своего осуществления несколько ржавых орудий, находящихся, как это и полагается, в менее чистых руках, руках людей, настолько обездоленных, что повелевающие ими сверху даже не подозревают об их существовании.

В этого рода делах обязанности строго классифицированы: инициатор, который всегда пользуется богатством и всеобщим уважением, имеет среди своих подчиненных кого-нибудь, кто ему чем-нибудь обязан, который, со своей стороны, знает о ком-нибудь другом нечто такое, что не подлежит оглашению; от этого третьего зависит четвертый, тоже не вполне уверенный в своей правоте перед законами, и т. д., пока в самом низу этой своеобразной иерархии мы не наталкиваемся на «беднягу», который беспрекословно выполняет самую грязную работу и замыкает, таким образом, этот порочный крут. Верх и низ не имеют представления друг о друге и входят в соприкосновение, только если этого требуют их взаимные темные выгоды.

Варрон принадлежал к самому последнему разряду, он был именно таким «беднягой»; это не мешало ему довольно удачно врачевать Жюльена, если старый Гиз успевал вовремя отнять у него морфий.

Жюльен все время находился в беспамятстве и не знал, что взволнованный процессом Сары Париж интересуется им и что в тех кругах общества, где он с ней вращался, всесторонне обсуждается печальное «увлечение молодого Гиза».

– Какое счастье, что он успел уехать в Тунис, не дождавшись этой ужасной развязки!

Ходили слухи, что он вернется, чтобы лично защищать Сару, и такой романтический финал был очень популярен в глазах широкой публики.

Но вскоре стало известно (министерство иностранных дел даже подтвердило это официально), что он опасно болен, настолько опасно, что не может приступить к исполнению своих обязанностей и находится в отпуске.

Колен был высшим авторитетом во всем, что касалось Жюльена; он получал свои сведения непосредственно от г-на де Суна.

Сентиментальные души приписывали болезнь Жюльена его неудачному роману, тому ужасному нравственному удару, который он испытал, узнав, что обожаемая им женщина всегда любила другого.

Между тем болезнь Жюльена затягивалась, несмотря на самоотверженные заботы Гиза и Варрона, которые врачевали его тело в то время, как Сара жертвовала своей свободой для спасения его репутации.

– Почему его не перестает лихорадить? – со скрытым раздражением допытывался Гиз у Варрона.

– Вы спрашиваете – почему? – Варрон презрительно фыркнул, не выпуская изо рта своей вечной папиросы. Разговор происходил на пороге каюты Жюльена, где доктор проводил почти все свое время. Только ему одному удавалось успокоить на некоторое время больного, и сознание своей власти над несчастным вызывало в его душе нечто вроде жалости. – Вы спрашиваете – почему? – снова повторил он, пожимая плечами. – Я уже докладывал вам, что у него воспаление мозга, вызванное каким-то длительным нервным напряжением, плюс контузия, плюс ваше идиотское упорство подвергать его беспрерывной качке. Как вы хотите, чтобы это воспаление разрешилось, когда его мозги болтаются, как бочки в трюме? Ваши дела меня не касаются, но я еще раз предупреждаю вас, что ему необходим покой и что если вы не извлечете его из этого проклятого моря… – Варрон снова пожал плечами и погрузился в свое обычное молчание.

Гиз поднялся на палубу и приказал пристать к ближайшей гавани.

Они бросили якорь у берегов Африки, в бухте с неподвижными маслянистыми водами; Лас-Пальмас лежал направо от них.

Жюльену немедленно стало лучше, сознание понемногу возвращалось к нему, хотя мысли были по-прежнему бессвязны. Он не переставая твердил имя Сары. Варрон, который, конечно, слышал эти бормотания, делал вид, что не слышит. Чужие дела и чужие секреты нисколько не интересовали его. Все ерунда в этом мире! Он не допускал исключений из этого правила.

Его единственным желанием было поставить как можно скорее Жюльена на ноги и, получив свое скудное вознаграждение, купить на него такое количество морфия, которое помогло бы ему в возможно кратчайший срок покончить счеты с жизнью.

А так как медленное выздоровление Жюльена являлось к этому препятствием, он постепенно проникался ненавистью к своему пациенту, который не давал ему вырваться из тюрьмы.

Он не оставлял его ни на мгновение, с раздражением вглядываясь в его восковое лицо.

Жюльен теперь целыми днями лежал в тени на палубе.

Однажды их глаза встретились.

– Вы доктор? – спросил Жюльен.

– Надо полагать, что так.

– Чем я болен?

Гиз вырос как из-под земли и ответил сыну обычной, стереотипной фразой:

– Несчастный случай.

Обычно Жюльен удовлетворялся этим ответом, но на этот раз он стал настаивать, и лицо его приняло жалкое напряженное выражение от тщетного усилия выразить свои мысли.

– Я знаю, но где, при каких обстоятельствах? Я ничего не помню.

– Тебе вредно волноваться, Жюльен!

– Я хочу знать правду, – упорствовал Жюльен с внезапным раздражением, которое так характерно для слабых больных. – Где и когда? – твердил он настойчиво.

– Скажите ему, в чем дело, – вмешался Варрон не без ехидства, прекрасно понимая, что Гизу хочется, чтобы он ушел, и наслаждаясь случаем сделать ему неприятность. – Это успокоит его нервы. Волнение опасно ему. Вы только и делаете, что вредите.

Выражение сдерживаемого гнева промелькнуло на лице Гиза, к величайшей радости Варрона, который даже прищурился от удовольствия. Но он моментально спасовал, когда старик неожиданно повернулся к нему с искаженным до неузнаваемости лицом, сам побледнел как смерть, униженно раскланялся и исчез, бормоча что-то непонятное.

– Каким образом я здесь очутился? Что, в сущности, было? – снова раздался слабый, но настойчивый голос Жюльена. – Я хочу все знать, – повторил он, не дождавшись ответа. – Я помню, как возвращался в замок Дезанж, я помню… – лицо его приняло напряженное выражение, глаза налились кровью, – я помню комнату… с цветами… в ней было темно… Шарль Кэртон был там… Ну а потом, что было потом?

Он умолк, совершенно обессиленный напряжением.

– У меня в голове какой-то туман, – закончил он апатично.

Но через неделю он был уже на ногах, и для старого Гиза пришел час расплаты.

Несмотря на долгие приготовления, он совершенно растерялся, когда Жюльен в полном сознании спросил его, не было ли на его имя писем от графини Дезанж.

Он почувствовал ужасное сердцебиение, страшную физическую слабость, и все готовые лживые фразы вылетели у него из головы.

Чтобы скрыть свое волнение, он с самым непринужденным видом извлек носовой платок и стал утирать струившийся по его лицу пот.

– Жюльен, мой бедный мальчик, мне надо сообщить тебе нечто, – начал он прерывистым голосом и тотчас остановился, чтобы перевести дух.

Жюльен подошел ближе и облокотился на стол. Его невероятная худоба особенно резко бросалась в глаза в этом положении. Куртка обтягивала его талию и обрисовывала все ребра.

Острый прилив ненависти к Саре охватил старика при этом зрелище. Ему приятно было констатировать тот очевидный вред, который она нанесла Жюльену и который мог хоть сколько-нибудь оправдать его поведение в этой истории.

– В чем дело? – прервал Жюльен тягостное молчание. – Может быть, графиня Дезанж выходит замуж за Шарля Кэртона? Не это ли вы хотите мне сообщить?

Гиз обрел новое оружие. Жюльену ничего не было известно.

– Верно только то, что графиня любила Шарля Кэртона, – сказал он гораздо спокойнее. – Это обнаружилось на суде. Вы, конечно, уже слышали о процессе. Между ним и графиней произошло недоразумение, в результате Кэртон скончался. Конечно, тут играло роль его больное сердце. Но она признала факт борьбы. Он, кажется, ревновал ее… И ее приговорили к одиночному заключению на год…

– Одиночное заключение… убийство Кэртона…

Жюльен подбежал к отцу и стал трясти его за плечи в пароксизме дикого безумия.

– Повторите еще раз, – кричал он в исступлении каким-то сдавленным голосом. – Кэртон убит. Да ведь это я убил его, теперь я все вспомнил, это я!..

– Нет, не вы, а графиня; она во всем созналась, – отчетливо скандируя фразы, проговорил старый Гиз, тщетно пытаясь вырваться из цепких пальцев, которые вонзились в его тело. – Она любила Кэртона. В этом вся суть дела. Она призналась и в этом. Ваше имя даже не упоминалось, вы уехали раньше.

– Она призналась, что любит Кэртона… она сделала это, они поссорились…

Жюльен упал на колени, и его бессильно склонившаяся голова легла на плечо старого Гиза, который продолжал с прежней настойчивостью:

– Кэртон нанес вам удар. Вы потеряли сознание. Он призвал на помощь меня и Колена, и мы вынесли вас оттуда.

– Вы вынесли меня оттуда?

– Спросите Колена. Только он и г-н де Сун знают об этом. А то, что произошло затем, известно из показаний графини. Дело совершенно ясное, потому что и слуги, которые слышали борьбу, подтвердили эти показания. Только потом она призвала их на помощь…

Ему наконец удалось вырваться; он, шатаясь, подошел к двери и позвал Варрона.

Они помогли Жюльену встать на ноги.

Он не сопротивлялся сначала, но потом резким движением оттолкнул их прочь.

– Оставьте меня одного, – прошептал он.

Его глаза были налиты кровью, и бессмысленная улыбка играла на его губах. Он постоял немного на одном месте, потом повернулся и пошел к себе в каюту, шатаясь из стороны в сторону и натыкаясь на окружающие предметы.

Дверь захлопнулась следом за ним.

В каюте он упал на постель, закрыв лицо руками; кровь стучала у него в висках, и он не мог остановить это биение, даже прижимая к голове свои горячие руки.

Мысли вихрем проносились в его мозгу под такт этого живого молота.

Так вот как было дело…

Он помнит…

Это было так…

Он видел собственными глазами…

Тысячи новых молотов беспорядочно застучали в его голове, как только он ее поднял.

Неожиданный удар и нахлынувшие воспоминания оказались ему не по силам, он чувствовал, что задыхается, его мозг был сдавлен точно какими-то орудиями пытки, и ему казалось, что это мучительное ощущение длится уже вечность.

Да, он стоял в окне и видел Кэртона, обнимавшего Сару за шею и целовавшего ее губы.

Горькие слезы выступили у него на глазах.

Но в душе его шевелилось сомнение и требовало пересмотра событий: его долго спавший и вновь пробудившийся разум был слишком дисциплинирован, слишком привык к связному мышлению, чтобы принимать или отвергать факты, не подвергнув их всестороннему исследованию. Он помнит, что ударил Кэртона; значит, и он виновен; его место в Париже, около Сары.

Кроме того, он любил и любит Сару, несмотря на ее измену, и не может оставаться в стороне, когда она страдает.

Он немедленно сел писать Колену, хотя это стоило ему величайшего напряжения, потому что он не находил слов для выражения своих мыслей.

Наконец письмо было готово, подробный отчет о ходе событий.

Он вполне надеялся на Колена, как на одного из первых юристов Парижа, и просил его выполнить все необходимые формальности и подготовить пересмотр процесса с тем, чтобы самому вести дело, как только здоровье позволит ему это. В письмо Колена была вложена записка Саре, в которой он официально извещал ее о принятом решении.

Запечатав и надписав конверт, он уронил голову на стол и долго оставался в этом положении с бессильно опущенными руками.

Вошедший к нему отец подумал, что он в обмороке, и заботливо приподнял его голову. На столе лежало письмо.

– Я рад, что вы написали Колену, – сказал Гиз, – ваше письмо будет немедленно отправлено.

Жюльен позволил Варрону раздеть себя и уложить в постель.

Ответ пришел не скоро, очень длинный и обстоятельный, с вложением короткой записочки от г-на де Суна, который в несколько туманных выражениях высказывал Жюльену свое сочувствие и торопил его в Тунис.

Жюльен несколько раз перечитал письмо Колена: графиня на днях отбудет срок наказания, кассация была бы безумием, М. де Сун придерживается того же мнения, у Жюльена даже нет повода к кассации, свидетельство слуг и добровольное сознание графини делают пересмотр невозможным.

– Колен не мог написать такого дурацкого письма, – мрачно сказал Жюльен, разрывая его в клочки.

– Записка де Суна от руки, а Колен подписал свое, – возразил ему отец.

– Это не играет роли, – упрямо ответил Жюльен.

Его охватило глубокое отчаяние, отвращение ко всему на свете. Зачем он не умер? Разве стоило жить после всего этого? Теперь он целые дни проводил на палубе и даже спал там, или, вернее, не спал, а с тоской смотрел на мертвые воды бухты.

Старый Гиз не спускал с него беспокойного взгляда. Письмо, которое старый Рамон переслал ему обратно из Парижа вместе с целой пачкой других писем, доставило ему немало хлопот.

Между этими письмами находилось письмо от де Суна с запиской к Жюльену. Гиз настоятельно просил его подбодрить сына несколькими словами дружбы и участия. Вложение этой записки в подложное письмо Колена показалось старику удачным ходом.

Он не прерывал сношений с министерством иностранных дел, которое неукоснительно призывало Жюльена к его обязанностям.

Жюльен собрался как-то сразу, в течение какой-нибудь недели. Он чувствовал себя гораздо лучше, больше ел, хотя и с большим разбором, и испытывал периодические приливы энергии благодаря морфию, который продолжал впрыскивать ему Варрон.

Но по приезде в Тунис он снова впал в безнадежную апатию. Он предоставил отцу устраиваться на новом месте и с полнейшим равнодушием принял визиты, которые поспешили ему сделать ретивые чиновники генерального секретариата.

Старый Гиз испытывал теперь новую тревогу, может быть внушающую меньше сочувствия, чем тревога за жизнь любимого существа, но не менее острую и утомительную. Он присутствовал при крушении большой карьеры, крушении, которое вызывало на глазах льстивое сочувствие, а втайне презрительное осуждение окружающих.

Жюльен не замечал ничего этого; он целыми днями сидел в кафе или запирался в четырех стенах своего белого домика, в котором всегда царил полумрак и душная, пропитанная запахом духов атмосфера и который кишел подобострастными туземными слугами.

Во французской колонии, среди членов которой постоянно вращался Гиз, тоже очень нелестно отзывались о бездеятельности Жюльена.

Неужели все его мучительные усилия, стоившие ему такого нервного напряжения, пропадут даром?

Гиз находился в состоянии постоянного раздражения, тем более мучительного, что ему приходилось сдерживаться: он не решался противоречить Жюльену и оказывать на него давление; с другой стороны, не мог предоставить его собственной судьбе.

Он видел, с какой жадностью Жюльен накидывался на газеты, и не мог воспрепятствовать даже этому. Ему оставалось только благодарить провидение, которое устроило так, что журналистам приходится постоянно обновлять свое меню и что даже самые грандиозные скандалы утрачивают интерес, как только сказано последнее слово.

Он тоже просматривал газеты от начала до конца и с нетерпением ждал почты. Но его радовало именно то, что нет ничего нового и что все «в порядке». Ему удивительно повезло; все шло своим чередом, и если бы только Жюльен начал работать… Жюльен игнорировал недовольство отца, которого не мог не заметить.

– Если вас так огорчает моя нетрудоспособность, уезжайте отсюда, – сказал он ему однажды. – А мне как раз нравится здешняя распущенность нравов. Я вообще не собираюсь возвращаться во Францию. Здесь… – он указал рукой на сверкающий лазурью небесный свод, потом на тонувшую в полумраке комнату, – здесь нет условностей, и интрига парадоксально сочетается со свободомыслием. Это как раз в моем духе.

– Вы решили не возвращаться во Францию? – повторил старый Гиз, сам не зная, радоваться ему или огорчаться таким решением.

– Ради чего? Там все вульгарно и тупо. Я не вижу в этом ничего привлекательного.

Но в глубине сердца он продолжал тосковать по Парижу, даже пыль и запах рынков которого были ему бесконечно дороги. Экзотическое очарование жгучей Африки было бессильно изгнать из его сердца эту любовь к Парижу и воспоминания о том, за что он любил его.

Он упорно и безнадежно тосковал по Саре, все время меняя свои планы – остаться… уехать…

В один прекрасный день он даже взял билет до Марселя, но в последнюю минуту одумался.

Для чего он поедет?

Колен ответил на его второе письмо коротенькой запиской, в которой сообщал, что все обстоит благополучно и что он не должен мучить себя понапрасну.

Все обстоит благополучно!

Он постепенно привык к мысли, что Сара любила Шарля Кэртона, – мысли, первое время сводившей его с ума. У него осталось только чувство безграничной тоски, овладевшей всем его существом и убивавшей в нем последнюю энергию. Как только он принимался за работу, она сжимала его сердце своими ледяными пальцами и снова подчиняла своей власти.

И он даже не стремился вырваться на свободу, хотя и сознавал свое порабощение: им овладела та глубокая апатия, которая вернее сильных страстей доводит человека до самоубийства.

Старик Гиз посоветовался с Варроном, которого случайно встретил на улице.

Варрон застрял в Тунисе. Его тоже привлекала восточная свобода нравов, и, обосновавшись в одном из самых плохих кварталов города, он вел тот образ жизни, который считал наилучшим и который, в сущности, был наихудшим из всех возможных образов жизни.

Варрон был лично оскорблен тем, что Жюльен перестал употреблять морфий, и с нетерпением грешника, которому всегда доставляет удовольствие неуспех сильных духом, ждал его вторичного «падения».

Он поговорил с Жюльеном в качестве доктора и дал ему убийственные советы.

– Это поможет вам сосредоточиться, – пообещал он с коварной усмешкой.

– Разве мне недостает сосредоточенности? – спросил Жюльен, которого смешило поведение Варрона.

– Сосредоточенности на чем-нибудь здоровом, – ядовито поправил его Варрон, наслаждаясь смущением своего собеседника.

Не прошло и недели, как Жюльен, чтобы дать выход смутному брожению, охватившему его мозг в результате лечения, предписанного Варроном, с головой погрузился в исполнение своих обязанностей, подобно человеку, который из огня бросается в воду.

Он чувствовал, что с ним творится что-то неладное, работал не покладая рук и заставлял недовольных подчиненных идти с ним в ногу.

Первым долгом он разобрался в накопившейся за время его отсутствия корреспонденции и единолично довел ее до минимума в минимальный срок, потом приступил к своим непосредственным обязанностям.

Служащие прямо возненавидели его, и он отвечал им тем же, не скупясь на строгие замечания и оскорбительные смещения и пожиная похвалы предержащих властей, которые поздравляли де Суна с блестящими административными способностями его протеже.

Сун поспешил известить об этом Жюльена, намекая на то, что благодарность правительства выразится новым повышением.

Жюльен без всяких комментариев передал письмо де Суна отцу. Его глаза были по-прежнему печальны и равнодушны.

Старый Гиз вспыхнул от удовольствия и вопросительно взглянул на сына. Тот молчал, уставившись в одну точку.

«Когда же? – с тоской подумал старик. – Когда же наконец?..»

– Приятные известия, мой мальчик, очень приятные, – счел он нужным заметить вслух.

Жюльен ничего не ответил, постоял у открытого окошка, потом вышел из комнаты, едва кивнув отцу.

Им овладело безграничное отчаяние.

Все усилия напрасны: он может подчинить свой разум своей воле, но не в его власти изгнать из своего сердца воспоминания о прошлом. Они ждут только удобного случая, чтобы всплыть из недр его души, а исчезая временно, оставляют на своем месте безысходную, беспредметную тоску.

Он заказал автомобиль и отправился в город разыскивать Варрона.

Через несколько дней, с полным сознанием своего нравственного падения, он в первый раз переступил порог тайного притона, где все стоило безумных денег; чем чаще он там бывал, тем туманнее делалось это сознание, и наконец наступило время, когда он перестал думать, окончательно опустился и утратил свою личность.