Прочитайте онлайн Заложница любви | Глава 18

Читать книгу Заложница любви
4118+4915
  • Автор:
  • Перевёл: И. Е. Гаврась
  • Язык: ru

Глава 18

В сердце глубокие раныЧасто наносит любовь,Злая жестокость судьбыЛеденит нашу кровь.Лоренс Хусмэн

Общество мгновенно распалось на два лагеря, и только незначительная группа оказалась на стороне Сары; но эта группа готова была отстаивать ее до конца, какое бы преступление она ни совершила. Позади этих лагерей были приливы и отливы сочувствия широкой публики и прессы; некоторые газеты сделали своей рекламой настойчивую защиту женщины, единственное преступление которой заключалось в охранении своей чести от насилия.

Колен ухватился за это, как за якорь спасения.

– Да, да, – твердил он в лихорадочном волнении, – мы будем придерживаться этой линии.

Он был совершенно разбит как нравственно, так и физически и даже похудел за это время. Его терзали сомнения: тысячу раз он был готов во всем сознаться, но свидетельство против Жюльена было бы свидетельством и против него самого, и это его останавливало. Он не переставая проклинал образ действий старого Гиза, но был сам слишком запутан в этой истории. Ведь он не только помог вынести Жюльена из замка, он раздобыл яхту, на которой Гизу удалось увезти сына из Франции. Так как решительно никто не подозревал о помолвке, о Жюльене даже не вспомнили. Он был в безопасности.

– В полной безопасности, – не без горечи сказал Колен Саре.

Впрочем, эта безопасность далась не дешево, потому что Лукан сразу заподозрил что-то неладное.

– Почему вы меня не вызвали? – настойчиво допрашивал он Сару. – Почему? Так просто было протелефонировать мне, что у него сердечный припадок. Так оно и было на самом деле, и я не допустил бы огласки! Кэртон был конченый человек, малейшее волнение должно было доконать его, я могу в этом поклясться.

Он пытался оказать давление на местного доктора, напыщенного толстого человека, который кичился своим званием и отстаивал свою правоту даже перед Луканом, этой парижской знаменитостью.

– Сердечный припадок не оставляет следов на шее, мосье Лукан. Даже мы, провинциальная мелкота, достаточно осведомлены в медицине, чтобы констатировать это. Следователь, безусловно, согласился со мной. Я не могу идти против своей совести, даже если дело касается такой прелестной леди! Но я не отрицаю, что у него к тому же было плохое сердце! И непременно упомяну об этом на суде.

Лукану так и не удалось сбить с позиции этого самодовольного дурака, который решил до конца отстаивать свое мнение. Показания слуг тоже были не в пользу Сары. Лукан проклинал свою судьбу.

Он сразу понял, что Колен может быть очень полезен. Он не чувствовал особой симпатии к этому человеку, но со свойственной ему проницательностью ценил его как хорошего юриста.

Они совместно разработали план защиты: законное негодование оскорбленной женщины, плохое сердце Кэртона, использование сочувствия, которое всегда вызывает «любовная драма», и, наконец, в крайнем случае призыв к признанию «неписаных законов», которые руководят человеческими деяниями.

Защищать Сару должен был Дэволь, начинающий адвокат, соперник Жюльена на этом поприще. Это был красивый, ловкий молодой человек, обязанный только самому себе своей блестящей карьерой.

– Он больше подходит нам, чем Манолэт, – заявил Колен Лукану, – Манолэт слишком аффектирован; нам нужен человек, который не только пробуждал бы страсти, но и подчинял бы их своей воле, понимаете? Дэволь будет говорить с присяжными как равный.

Лукан одобрил выбор. Но Саре Дэволь решительно не понравился, он слишком откровенно восхищался ею. Впрочем, после ее откровенного сознания в преступлении Дэволю почти не о чем было с нею говорить.

Сара находилась в состоянии глубочайшей апатии, которая притупляла остроту ее горя. Она точно утратила способность страдать; удар совершенно ошеломил ее.

Она виделась только с Гак и Габриэль де Клев, которая примчалась к ней, как только узнала о ее несчастии, и не позволяла никому дурного слова о своем друге.

Роберт, примкнувший к враждебному Саре лагерю, невольно все-таки оказал ей услугу, защищая свое имя от настойчивых посягательств прессы, представители которой осаждали его дом, как стая голодных волков. Он гнал их прочь ввиду собственных интересов. Преступление Сары поставило его во главе дома, и тот позор, которым она его покрыла, делал Роберта еще более щепетильным в вопросах фамильной чести.

Он был у Сары всего один раз, и то по необходимости, чтобы подписать какие-то документы. Они встретились как чужие: он с натянутой сдержанностью, она – с глубоким равнодушием. Но в глубине души Роберт негодовал на Сару: она разбила все его юношеские иллюзии и казалась ему прямо чудовищем.

В первый же вечер после ареста Сара попросила леди Диану приехать к ней. Леди Диана приехала. Сара сразу, без слов, поняла, чего она может ждать от матери, так что злобные выходки последней были, в сущности, излишни. Она буквально кричала на Сару, и Саре вдруг показалось, что под этим исступленным отчаянием кроется нечто более личное, чем оскорбленное чувство морали, и ей стало бесконечно жалко леди Диану.

– Между нами все кончено, слышите? – сказала леди Диана, не контролируя на этот раз тембр своего голоса. – Я не желаю впредь иметь с вами дела. Мне не хватает слов, чтобы выразить вам мое негодование. Я предоставляю вас вашей совести.

И это было все: ни слез, ни сочувствия, ни единого намека на пресловутый материнский инстинкт: голо-словное обвинение, ядовитая злоба!

Колен, напротив, стал как-то человечнее и утратил отчасти свою вульгарность и мелочность. Он ежедневно бывал у Сары, доставлял ей возможный комфорт, подбодрял и веселил ее своими шутками, а главное, говорил с ней о Жюльене – единственная тема, которая выводила ее из состояния апатии.

Но дома, в своей роскошной квартире, он буквально не находил себе места и страдал не только нравственно, но и физически. Это был человек, чуждый возвышенным порывам, которому тонкие душевные переживания всегда казались ненужным и стеснительным вздором. Соучастие в преступлении Гиза и добровольной лжи Сары не позволяло ему в данном случае оставаться в стороне. И он испытывал миллион терзаний, не спал ночи и тосковал днем, все время колеблясь между противоположными решениями. К утру он обыкновенно готов был во всем сознаться. Житейские дневные заботы снова напоминали ему о том, что признание повлечет за собой разорение. Тогда он успокаивал себя тем, что Сара в последнюю минуту одумается и докажет свою невинность, или клялся самому себе, что заговорит в случае, если дело примет неблагоприятный для Сары оборот.

Но в этом не окажется надобности: присяжные – гуманные люди. Молодая, красивая женщина, которая в течение долгих лет ухаживала за парализованным мужем, для которой ее женская честь была дороже всего на свете! Какая выгодная позиция! Если бы только она не принадлежала к аристократии! Нравственность высших классов общества не внушает доверия присяжным.

Но все обойдется! Дэволь такой ловкий малый!

Ну а если ее засудят, он непременно заговорит, он клянется в этом перед богом.

События развертывались с такой головокружительной быстротой, что он не смог обдумать последствий своего поведения – в этом была вся его вина. Разве ему могло прийти в голову, что Гиз так бесчеловечно жесток? Старик оказался тверже стали.

Само собой разумеется, что он использовал свое влияние, чтобы, по возможности, облегчить положение Сары, совершенно пренебрегая нападками некоторых газет.

Гак и Лукан получили разрешение навещать Сару; она не была лишена известного комфорта, формально недопустимого в арестном доме.

– И все-таки она чуть жива, – с тоской констатировал Колен.

– Вы скоро опять будете свободны, графиня, – твердил он ей, нежно пожимая ее руки, – ободритесь немножко!

– Как вы нашли вашу госпожу? – спросил он Гак почти жалобно.

Гак, глаза которой стали еще больше, а речь еще стремительнее, особенно когда дело шло о репутации Сары, резко ответила:

– Надо радоваться, что она в таком состоянии; мне кажется, что она не очень страдает; она точно окаменела, и я молю бога, чтобы так оно и осталось. Бог знает, что ее ждет!

Гак вопросительно взглянула на Колена.

– Все будет хорошо! – торопливо ответил он. – К этому идет. А когда вы ее отсюда увезете, наступит спокойное время; мы все нуждаемся в отдыхе. – И, принужденно засмеявшись, он поспешно пошел прочь.

«Трусит!» – решила Гак.

Гак, Франсуа, Вильям и Габриэль де Клев были самыми ярыми защитниками Сары.

Гак черпала утешение в сочувственных взглядах Франсуа. Они коротали вечера дома или бродили по бульварам в сопровождении Вильяма.

Независимая, благородная манера Франсуа держать себя импонировала Гак (хотя она и не была уверена, что он имеет «право» на такое поведение) и примиряла ее со странностями и мелочностью французов (каждый народ мелочен по-своему).

Его оптимизм, детская доверчивость и рыцарская вежливость сделали ее более снисходительной ко всему французскому; она даже научилась отвечать по-французски «Merci» и «Bon jour» на его приветствия, которые он из чувства галантности всегда выражал на ее языке, хотя и коверкала их при этом на английский лад.

Франсуа окончательно покорил ее сердце однажды вечером, применив к своей госпоже следующее сравнение:

– Мадам похожа на богиню судьбы: такая стройная и бледная и с такими грустными глазами.

– Только бы скорее все кончилось! – вздохнула Гак.

«Только бы скорее все кончилось!» В этом восклицании выражалась вся тоска этих измученных людей: и соучастника в укрывательстве Колена, и безгранично преданной Гак, и терзаемого тревогой, близкого к сумасшествию Доминика Гиза…

В ночь перед судом Гак даже не пыталась заснуть и до утра просидела на одном месте, прижимая к себе Вильяма и горько рыдая.

Франсуа тоже не спал: он молился.

Сердце Колена обливалось кровью.

Но Сара как раз в эту ночь крепко заснула, в первый раз за свое пребывание в арестном доме. Ей снился Жюльен, его ласки, его голос, весь его образ…

Когда она наконец проснулась, солнечные лучи заливали ее камеру; надзирательница пожалела ее будить, и она проспала часом дольше положенного времени.

Эта надзирательница была уже немолодая особа, с суровым лицом и с суровым сердцем, алчная до денег; но на этот раз и она была растрогана до слез.

– Желаю вам удачи, дитя мое, – сказала она Саре на прощание.

Первое, что бросилось Саре в глаза в зале суда, была Гак, потом леди Диана со своим точеным, бледным лицом. Вся в черном, с черным страусовым пером на шляпе, она казалась плохим подражанием статуе материнской скорби.

Зал был битком набит, было невыносимо душно. Как это всегда бывает во Франции, очень подробное предварительное следствие заранее исчерпало все вопросы, так что суд свелся к поединку между прокурором и Дэволем.

Царила такая мертвая тишина, что было слышно, как трещали от зноя деревянные перегородки стен.

Женщины тянулись вперед, чтобы взглянуть на Сару, и делали замечания по поводу ее наружности.

– Говорили, что она прямо красавица!

– Это просто ходячая фраза по поводу всех нарядных женщин!

– Сейчас в ней нет ничего красивого!

Однако большинство было настроено благосклонно. Трагическая развязка этого сложного романа импонировала. Кроме того, многие лично знали и любили приветливого и изящного Кэртона, а сравнительно недавнее появление Сары тоже не осталось незамеченным: ее несчастный брак, высокое общественное положение, красота и богатство давали материал для обогащения газетных издательств.

Появление знаменитого Лукана в качестве свидетеля, в свою очередь, произвело сенсацию.

К его показаниям прислушивались с особенным вниманием. Лукана все любили, потому что, даже достигнув славы, он не забывал своих прежних скромных клиентов; разница заключалась лишь в том, что теперь он лечил их совсем даром.

Он, как и Дэволь, пробился из низов общества, помнил это и никогда не разыгрывал из себя «аристократа»; его точные бесстрастные показания били гораздо дальше показаний доктора, который первый осмотрел Шарля.

– Лукан знает свое дело, его не проведешь, – таково было общее мнение публики и присяжных.

«Уж если этот не принесет нам счастья…» – вздыхал про себя Колен, нервное напряжение которого достигло последних пределов.

Когда Дэволь приступил к защите, он замер и весь превратился в слух.

То страстный, то растроганный, то деловитый, то иронизирующий голос Дэволя гремел, потом понижался до шепота, потом снова гремел…

«Он, кажется, никогда не кончит, – тоскливо думал Колен, – длинные речи только утомляют присяжных».

Теперь он смотрел на Дэволя почти с ненавистью, с той ненавистью, которую испытывают нервные люди к тем, кто подвергает их терпение слишком долгому испытанию.

– Боже мой, когда же будет конец?

Точно по команде Дэволь умолк; защита сказала свое слово.

Сару окружили люди, которых она видела в первый раз в жизни, поили ее чаем, выражали ей свое сочувствие, закидывали ее вопросами.

Она растерянно взглянула на Колена, не будучи в состоянии произнести ни слова.

– Все обстоит благополучно, – прошептал он ей, – через несколько мгновений вы будете свободны!

Но время точно остановилось, и им снова овладел такой безумный страх, что он отошел от Сары, не спуская глаз с роковой двери.

Лукан, в свою очередь, старался ободрить Сару; его суровое лицо выражало глубокое сочувствие.

Темнело, летний вечер сменился ночью.

– Пора обедать, – невольно пришло на ум Колену, но тут же его охватило глубокое отвращение и к своей роскошной столовой, и к своей экономке, и даже к запаху изысканных яств.

Зазвенел колокольчик.

– Соберите все свои силы, – бодро сказал Лукан, между тем как слезы градом струились по его лицу. Глядя на него, Сара вспомнила (в критические моменты жизни мы часто вспоминаем ничтожные мелочи), что где-то читала о каком-то народе, который плачет, бросаясь в бой, и у которого слезы – результат душевного подъема, а не слабости.

– Год одиночного заключения, – возвестил голос через внутреннее окошко. В глазах у Сары заходили красные круги.

Точно издалека донесся до нее гул толпы, подобный вздоху, потом резкий голос Лукана, обнимавшего ее за талию.

– Она должна остаться здесь на эту ночь, иначе я не отвечаю за ее рассудок. Я имею право требовать это.

Ее долго водили по каким-то бесконечным коридорам, пока она не очутилась в крошечной каморке, где уже ждала ее надзирательница, другая. Заботливые руки раздели и уложили ее в постель, внимательно подоткнули под нее одеяло. Лукан протянул ей стакан с лекарством, и она невольно обратила внимание на контраст между прозрачным стеклом и его загорелыми пальцами.

– Год промелькнет незаметно, и мы с Коленом сделаем все возможное, чтобы смягчить вашу участь. Клянусь вам в этом! Теперь примите лекарство и постарайтесь заснуть.

Колен поджидал Лукана у порога камеры.

– Возьмите себя в руки, ради всего святого! – воскликнул Лукан с раздражением. – Я не надеялся на такой снисходительный приговор: ей грозило пять лет одиночного заключения. Послушайте, Колен, если вы будете так распускаться…

Он сам отвез Колена домой.

Вкусный обед, заботливая воркотня экономки, которая уже знала о приговоре и укоряла его в малодушии… Он прошел к себе в спальню. На ночном столике лежала Библия.

– Если она будет слишком страдать или заболеет, я заговорю.

Сара проснулась на следующее утро совершенно разбитой физически, но удивительно спокойной.

Судьба ее решилась.

Всего один год! Что такое, в сущности, один год? Он промелькнет незаметно.

Она оделась и выпила кофе.

Один год!

Неужели ее любовь не стоит жертвы одного года? Для любви не существует времени!

Сара не понимала, что время имеет реальность только тогда, когда воспринимается отдельными моментами; вне этого нет времени…

Она много читала об одиночном заключении и всегда жалела заключенных.

Но это была какая-то неопределенная жалость.

Только теперь, когда она сама оказалась изъятой из жизни на целый год, она поняла, какое большое значение играют в нашей жизни повседневные мелочи.

Во время длинного переезда из камеры предварительного заключения в тюрьму, которая находилась на окраине города, ее все время преследовала мысль, что она целый год никуда больше не поедет, не услышит ни замирающего хлопанья дверцы, ни грохота мотора, ни одного звука уличной жизни. Не увидит даже витрин магазинов.

Она не была любительницей «глазеть в окна магазинов», но тем не менее эти магазины играли свою маленькую, незаметную роль в ее жизни.

А когда перевозка случайно остановилась около водосточной канавы, она с нежностью посмотрела на буйные побеги травы по краям этой канавы; такие симпатичные, ярко-зеленые кустики!

Который из королей на пути к эшафоту тоже ощутил острый прилив отчаяния при виде колеблемой ветром травы?

Через несколько мгновений все эти мелочи перестанут для нее существовать, хотя и останутся на своих местах.

Она вступала в противоестественные условия жизни и уже предвкушала ужас одиночества. Губы ее задрожали, и она, точно ища помощи, взглянула на Лукана. Чтобы не потерять самообладания на глазах у конвойных, которые поглядывали на нее украдкой с живейшим любопытством, она решила не смотреть больше по сторонам.

Но и это не помогло: будущее пугало ее, как темнота ребенка, и подобно тому, как самолюбивый ребенок старается набраться храбрости, она возбуждала в себе мужество отчаяния, которое утомляет нервы еще больше, чем нравственное угнетение. Она с трудом сдерживала слезы. Хотя бы одно слово поддержки от Жюльена!

Но Жюльен был тяжело болен – Колен сказал ей, что у него воспаление мозга.

Как недавно еще она была свободна и ждала Жюльена!

Она так крепко зажмурила глаза, что перед ней замелькали красные точки.

Все это только сон – она проснется у себя дома!

Автомобиль остановился около высокой стены, расположенной полукругом, в каменную неприступность которой врезались две узкие калитки.

Лукан помог Саре выйти. Шоссе тянулось и по ту сторону стен, ослепительно сверкая на солнце; красные, как кровь, маки росли по его краям.

– Мужайтесь, – прошептал Лукан, ласково поддерживая ее под руку и подталкивая по направлению к одной из калиток. – Стоит только перешагнуть…

Но мужество оставило Сару в эту последнюю минуту: безумный, непреодолимый ужас сковал ее члены.

– Я невинна, я невинна, – шептали ее губы.

Лукан обхватил ее за талию и через ее плечо с беспокойством взглянул на конвойных, которые переминались с ноги на ногу, прокашливались в смущении и старались не смотреть в их сторону.

Крепкое объятие Лукана заставило Сару прийти в себя: оно напомнило ей объятие Жюльена в момент расставания, когда он страстно прижимал ее к своему сердцу, не переставая твердить:

– Моя жена, мое счастье, моя единственная!

Потом она увидела его лежащим на полу, и красная кровь, похожая на эти придорожные маки, заливала подножие статуи… Потом пришел его отец и сказал ей, что она своим мелочным тщеславием убила Шарля.

Зачем позволила она Шарлю снова войти в ее жизнь?

Минутная слабость или правда тщеславие?

Значит, хотя она и не убивала, она виновница его смерти. Она высвободилась из объятий Лукана и спокойно посмотрела на него, а когда он поднес к своим губам ее руки, она улыбнулась ему своей прежней улыбкой.

– Прощайте, и благодарю за все, – сказала она ему, переступая через порог калитки, которая захлопнулась за нею.