Прочитайте онлайн Заложница любви | Глава 13

Читать книгу Заложница любви
4118+5367
  • Автор:
  • Перевёл: И. Е. Гаврась

Глава 13

Радость была в моем сердце,Листьям горящим подобна.Зигфрид СассунТак много слов – никто их не жалеет –В беседах легких тратилось не раз;Но если шелест крыл его повеетДыханием бессмертия на нас,Одна лишь тишина подслушать смеет,Что сердце скажет сердцу в этот час.Артур Саймонс

Целую неделю в большом доме раздавались странные, заглушенные звуки и шаги разных людей, пока не были окончены многочисленные печальные обряды, всегда сопровождающие смерть.

Бесконечный поток посетителей и такой же поток деловых людей вливался в двери большого дома. Роберт, с серьезным выражением лица, соответствующим его новому положению, принимал их всех и, как мог, справлялся с массой обязанностей.

Как это предвидел Лукан, Сара свалилась с ног, и эта неожиданная слабость у такой женщины, как она, изумляла его. Она не ухаживала за Коти во время болезни, и было бы странным утверждать, что ее сердце разбито теперь. А между тем она лежала неподвижно, истощенная, с горящими глазами на бледном лице и неровным пульсом, то бешено бьющимся, то едва прощупываемым.

В эту неделю она расплатилась за все последние месяцы своей жизни и за конечную ужасную сцену с Домиником Гизом.

Величие смерти, которое чувствуется всегда видящими ее приближение, расставание с душой и торжественность этой минуты – все это сначала вызвало у Сары ложное спокойствие. Прошлое поглотила суровая значительность настоящего. Но вслед за тем к ней стали возвращаться мелкие воспоминания, и в каждом заключалось жало, которое больно ранило ее.

Она не могла отрицать, что кое-что в словах Доминика было истиной. Двое любили ее, и она позволила им, из тщеславия, любить ее. Шарля она хотела наказать, и Жюльену она сначала позволила любить себя тоже лишь для того, чтобы наказать Шарля.

Да, так было сначала. А теперь?

Когда она касалась этого вопроса, то всегда чувствовала сильнейшее замешательство.

«Это так неестественно – то, что я чувствую, – говорила она себе. – Этот стыд, гнев, сожаление к себе!.. Все это потому, что я так сражена теперь, лишилась сна, а смерть Коти наступила так быстро…»

Затем она снова видела себя в его комнате, видела этот удивительный блеск в его глазах и слышала произнесенное его устами, так долго бывшими немыми, последнее радостное слово…

Нахлынувшие на нее воспоминания о нем редко покидали ее, и Роберт, бывший ее единственным посетителем, кроме Гак и Лукана, невольно усугублял такое настроение.

Вид Сары, такой хрупкой, такой непохожей на прежнюю, пробуждал в нем сильнейшее сострадание. Все было так ужасно: болезнь Коти, вся эта возня с исполнением его завещания и, наконец, болезнь Сюзетты…

Он говорил ей:

– Мужайся, дорогая моя! Я не могу сказать тебе, как я был потрясен. Когда он ушел от нас, эти комнаты заперли, сиделки удалились… и наступила такая тишина!.. Сюзетта, вот что ужасно…

Спустя несколько минут он прибавил:

– Бедный старина Коти! Помнишь тот день, когда я был болен и он повез тебя навестить меня? Лошади взбесились, и он очень гордился, что заставил их повиноваться. Ты не забыла, конечно? Была зима, и дороги были твердые, как железо, по его словам… Какой он был молодчина, в самом деле!.. Разве это не странно, что теперь как раз, когда он умер, вспоминается нам настоящий Коти, живой и веселый, каким он был до своей болезни? Знаешь ли ты, что он оставил замечательно хорошие записки в своем завещании? Там есть письмо к старому Дюкло, в котором он выражает ему свою благодарность за хорошее управление конюшнями. И заметьте, Сюзетта, Дюкло управлял ими во времена дедушки, я едва помню его… Говоря о воспоминаниях, я должен сказать, что моя память представляет дырявое сито… Ведь Франсуа желал, чтобы вы взяли маленькую собачку. Вильям ничего не ест и умрет от разбитого сердца, если никто не возьмет его к себе.

– О, Роберт, пойдите принесите его ко мне! Я хочу, чтобы он жил здесь.

Роберт принес Вильяма и положил его на кровать Сары.

– Коти очень любил его, не правда ли? – сказал он.

Сара взяла на руки собачку, и ее маленькое нежное тельце точно потерялось у нее на руках.

Да, Коти любил Вильяма, любил все покрытые мехом маленькие существа. Он был отличный спортсмен, но плохой стрелок. «Я думаю, мы дадим осечку», – часто говорил он.

Всякая мысль, которая была подернута печалью, могла взволновать Сару теперь.

Роберт, грустно поглядев на нее и похлопав Вильяма, отправлялся бродить по огромному дому, который теперь, когда его хозяйка не находилась там, казался особенно пустынным и унылым. Он заходил в бильярдную, грустно посматривая на бильярд, и затем уходил, говоря себе, что он больше не может выдержать.

На улице он чувствовал себя лучше, оживлялся, начинал робко думать о наследстве. Жить тут в доме ему не хотелось, и он полагал, что это было бы не совсем прилично по отношению к бедняге Коти. Сара была также богата, и это радовало Роберта. Он носил модный и чрезвычайно корректный траур и находил, что все хорошо устроено в этом мире.

Неожиданно он встретил на улице Жюльена и очень тепло поздоровался с ним.

– Вид у вас плохой! – откровенно сказал он ему.

Жюльен насильственно засмеялся. Со смерти Коти Дезанжа он переживал муки ада, и это не могло способствовать улучшению ни его физического, ни душевного состояния. Для него тоже наступило «завтра» и вместе с этим воспоминание о его страдании, пока он не поддался обаянию присутствия Сары. И теперь, при суровом свете холодного анализа, этот мимолетный час счастья показался ему идиотским. Факты не изменились, и его ревность к Шарлю была частью реальности, в которой ему приходилось жить.

Насмешливые слова Колена, открытые обвинения его отца, толки в клубе, тотчас же заглушаемые, если он входил внезапно, – все это нарушало мир и покой его души, его веру в Сару, которая когда-то казалась ему неприкосновенной. И вот он внезапно услыхал о смерти Котирона Дезанжа.

Сперва одно только знание этого факта заслонило все, а затем, как молния, блеснула в его мозгу мысль: она свободна.

Он ни о чем другом уже не мог больше думать, наступила реакция, и он точно возродился. До сих пор он не мог быть вполне естественным с нею, – она была несвободна. Теперь же, когда все кончилось, он имел право чувствовать законное желание владеть ею и откровенную страсть к ней. Ничего не нужно было скрывать больше.

И вдруг, когда он замечтался об этом, к нему вернулось воспоминание, которое нанесло ему удар: он вспомнил Шарля Кэртона.

С этого момента свобода Сары приобрела для него характер обоюдоострого меча; она не только очистила дорогу для него, но и для всех других, кто захочет идти по ней.

Когда он услышал, что Сара богата, то, вследствие своей упрямой гордости, почувствовал, что это тоже было преградой для него. Ее богатство, когда она была замужней женщиной, не имело для него значения, тогда имел значение только другой факт…

На другой день после смерти Дезанжа за ним прислал маркиз де Сун. Жюльен отправился к нему, не подозревая важности такого приглашения, и когда ему был предложен пост в Тунисе, то он искренне изумился.

Он был слишком занят другим и поэтому перестал строить планы на будущее, даже когда при нем обсуждали вопрос, кто мог бы получить это назначение. Теперь же у него, как молния, блеснула мысль, что этот пост предоставлял ему большие возможности.

Маркиз де Сун своим усталым, но любезным голосом объяснил ему, как дипломат, какие преимущества были связаны с таким назначением. Он особенно подчеркивал значение неофициальной работы, которая должна совершаться под покровом официального долга. Короче говоря: Жюльен будет фактически настоящим губернатором края в течение тревожного времени, которое приближается. Он должен подтянуть ослабшие вожжи, и ему представляется возможность, к которой так стремится каждый честолюбец, проложить свободный путь в хаосе и создать новое, лучшее положение вещей.

В руках его будет власть, явно только легальная, но на самом деле гораздо более широкая, и он может изменять по своему произволу или повелевать, если захочет.

Он условился с маркизом де Суном, что даст ему ответ на следующей неделе, и если он согласится принять назначение, то об этом будет официально объявлено, и он может считаться на службе министерства иностранных дел.

Жюльен, после разрыва с отцом, остановился в своем клубе и вернулся туда после свидания с маркизом де Суном. Там он встретил Колена и угрюмо засмеялся, когда Колен высказал удовольствие при встрече с ним. Жюльен сухо кивнул ему.

– Я думаю, вам нечего говорить об этом, – заметил он.

Колен милостиво улыбнулся и сказал:

– Что ж вы решили?

– Мне дана неделя на размышление, – ответил Жюльен.

– Хорошо! – воскликнул Колен, проклиная в душе медлительность и «дурацкую политику», как он называл ее, маркиза де Суна.

Он пристально поглядел на Жюльена.

– Это большая удача, – сказал он.

– Я удивляюсь, почему это предложено мне, – возразил Жюльен.

Колен вспомнил в эту минуту свой разговор со стариком отцом Жюльена и причину этого разговора. Мысль о смерти Дезанжа тотчас же пришла ему в голову, и он коротко произнес:

– Он умер, кажется, очень внезапно, вчера.

Колен внимательно присматривался к Жюльену, но не заметил у него никаких признаков особенного интереса. Жюльен молчал. Колен, однако, продолжал размышлять на эту тему. Графиня Дезанж была свободна теперь и богата. Конечно, она представляет прекрасную партию, но… в течение нескольких месяцев она должна будет жить очень тихо, и Колен горячо надеялся, что Жюльен поймет это.

Так это и было. Ничто касавшееся Сары не могло ускользнуть от Жюльена.

Когда он услыхал, что Шарль Кэртон покинул Париж, то решил принять назначение в Тунис, но только после свидания с Сарой.

В этот вечер, возвращаясь в свой клуб, он встретил Роберта.

– Знаете ли, как чудесно там? – сказал ему Роберт, кивнув головой в сторону Елисейских Полей, и добавил жалобным голосом: – Но Сюзетта себя убивает, ничего не хочет знать, тоскует!..

– Она больна? – поспешно спросил Жюльен.

– Она ужасно печальна и чувствует себя совсем разбитой. Конечно, смерть дяди Коти была для нее ударом. Но ведь никто не мог желать, чтобы бедняга продолжал жить.

Жюльен рассказал ему о своем назначении в Тунис.

– О, как чудесно! – воскликнул Роберт. – Какая это удача для вас! Знаете ли, Гиз, как только мои дела здесь устроятся, я, может быть, приеду к вам.

– Великолепно! – отвечал Жюльен. – Приезжайте. Это будет очень хорошо.

Он чувствовал к нему расположение, какое обыкновенно испытывает влюбленный ко всем добрым родственникам своей возлюбленной до своего брака с ней.

– Когда же вы отправляетесь? – спросил Роберт.

– Скоро, я надеюсь. Вот что, Роберт, не хотите ли оказать мне услугу и не скажете ли графине, что я получил это предложение и мне бы очень хотелось переговорить с нею об этом, если только она может уделить мне минутку.

– О, с удовольствием, дорогой! Я скажу ей об этом, но только одному небу известно, как она отнесется к этому. Женщины чертовски упрямы, и если они немного свихнулись, то уже не стараются бороться с унынием, им даже нравится это; горе является для них своего рода роскошью и, как я полагаю, доставляет им удовольствие.

Он весело простился с Жюльеном и отправился домой, наслаждаясь прекрасным вечером и сознанием того, что теперь его положение изменилось: он стал «сам себе господин» и может, если захочет, поехать в Африку. Эта мысль в особенности улыбалась ему.

Он купил большую коробку шоколада для Сары и пачку новых журналов; он попробовал шоколад, просматривая один из номеров журнала в такси.

Гак открыла ему дверь в комнату Сары.

– Миледи чувствует себя очень плохо и не может видеть вас, мистер Роберт, – сказала она.

Роберт обнял угловатую талию Гак. Если у нее была слабость к кому-нибудь, то именно к Роберту. Он заговорил с ней заискивающим голосом:

– Прекрасная и чрезвычайно могущественная Гак, впустите меня. Я принесу пользу миледи, вы увидите! Пустите только на одну минуту, мне надо кое-что сказать ей. Я готов ухаживать за вами, только пустите меня.

– Ну уж что поделаешь с вами? Ступайте! – сказала Гак улыбаясь. – Только не оставайтесь слишком долго и не волнуйте ее своим разговором.

Роберт уселся на край постели Сары, пришел в восторг от великолепного шелкового одеяла абрикосового цвета, сбросил с него лежащие газеты и поднес ей шоколад.

– Угадайте, кого я встретил, Сюзетта! – воскликнул он.

Сара улыбнулась, взглянув на него.

– Ну, если вы будете спокойны, не будете много разговаривать, то я скажу вам. Я знаю, что вы вряд ли можете ждать, поэтому я скажу вам сейчас. Я видел Жюльена Гиза. Он уезжает в Тунис и просил меня передать вам это. И знаете ли, Сюзетта, я потом поеду к нему. Это будет великолепно… Скажите, вы не больны? Я сейчас позвоню Гак.

Он вскочил.

– Нет, пожалуйста, не надо, – остановила его Сара. – Когда уезжает Жюльен Гиз?

– Разве я не сказал вам? Скоро, моя милая. Ах, я и забыл. Что я за осел такой! Память у меня как дырявое решето. Жюльен хотел прийти к вам, поговорить об этом. Просил меня передать вам это. Я не знаю, что он думает и можете ли вы сказать ему что-нибудь по этому поводу, но он дал мне это поручение к вам. Я сказал ему, что вряд ли вы можете принять кого-нибудь, поэтому вам не надо беспокоиться, если вы еще не совсем оправились…

– Я могу написать, – возразила Сара.

– Конечно. А что вы думаете, Сюзетта, о моем плане съездить к нему немного позднее? Жюльен был в восторге. Я думаю, что в октябре, когда все тут наладится, я смогу это сделать, не правда ли?

Сара что-то машинально ответила ему. У нее застряла в голове только одна-единственная мысль: Жюльен уезжает совсем… или, во всяком случае, на многие месяцы. Он покидает ее.

Эта мысль сразу прогнала у нее нерешительность и апатию последних дней, все равно как гонит первый резкий порыв холодного зимнего ветра еще оставшиеся засохшие мертвые листья. Апатия исчезла, и к ней снова вернулось воспоминание о том вечере, когда она поняла и приветствовала свою любовь.

Жюльен уезжает, а она теперь свободна!

В первый раз она осознала, что все дороги для нее открыты, что все перегородки исчезли.

Она присела среди подушек.

– Я сейчас напишу записку, а вы пошлите ее с кем-нибудь из прислуги.

– Прекрасно. Значит, вы его увидите? Он будет доволен. Мне показалось, что он очень желает, чтобы вы его приняли…

Сара быстро написала:

«Приходите ко мне ненадолго сегодня вечером, если можете. Я заинтересована известием, которое только что сообщил мне Роберт. Желаю всего хорошего.

С. Д.».

Она запечатала конверт и передала его Роберту.

– Пошлите ко мне Гак, пожалуйста.

Гак пришла и увидала, что Сара стоит перед большим зеркалом. Она повернулась к ней и, улыбаясь, сказала:

– Гак, я чувствую себя еще несколько ослабевшей, но мне хочется встать.

– Хорошо, но только не напрягайте слишком своих сил, – с твердостью ответила Гак. – Торопиться ни к чему, не то вам снова сделается дурно, и тогда нам всем достанется от доктора Лукана.

Туалет Сары совершался поэтому очень медленно. Когда она сошла вниз, держа на одной руке Вильяма, то встретила лакея, который шел доложить ей, что мосье Гиз ожидает в маленькой гостиной.

У нее моментально возникло сильное и нелепое желание повернуть назад в свою комнату и послать ему сказать, что она не может его принять. С минуту она колебалась, но затем устыдилась своей нерешительности.

«Должно быть, я влюблена, если так робею», – подумала она.

Было ли это или нет, но только сердце ее усиленно билось, когда она открыла дверь в гостиную.

Жюльен так быстро подошел к ней, что могло показаться, будто он ждал ее на пороге. На минуту они оба остановились у дверей, страшно сконфуженные и растерянные.

Жюльен сказал каким-то лишенным выражения голосом, что с ее стороны было очень любезно принять его.

Сара отвечала равнодушно, и вслед за тем наступила пауза, во время которой Вильям громко зевнул. Жюльен и Сара оба заговорили с ним. Он угрюмо слушал их; его маленькое собачье сердце страдало и чувствовало себя одиноким; никто не мог заменить ему того, кого он потерял, самого доброго и самого лучшего, которому он принадлежал и кому отдал всю свою собачью любовь.

Но он все же слабо помахал хвостиком и как будто заинтересовался тем, что Сара и Жюльен так горячо разговаривали с ним о нем.

Наконец эта тема разговора истощилась, и тогда Жюльен сказал после небольшой паузы отрывистым тоном:

– Как вам известно, я уезжаю в Тунис. Это будет род легальной политической работы. Надо уладить одно давнишнее дело в пользу правительства, направить другие дела должным образом и добиться согласия бея на нашу земельную программу. Одно тут зависит от другого. Если мы проиграем дело, то потеряем право добиваться удовлетворения наших требований; поэтому мы ни в коем случае не должны проиграть его… Это очень хорошее предложение, которое сделано мне, и (он тут впервые с тех пор, как вошел в комнату, посмотрел ей в глаза)… и я принял его, потому что, пока я не буду в состоянии говорить с вами вполне откровенно, я не могу оставаться тут, где я буду слышать о вас и, может быть, видеть вас постоянно… Это слишком много и слишком мало теперь, когда вы… свободны.

Он не мог отвести глаз от нее и смотрел на нее так, как будто хотел впитать в себя ее образ, запечатлеть его в своем мозгу, ее глаза и губы, завиток ее волос, необычайную белизну ее кожи, которая особенно резко выделялась на мягкой черной шелковой ткани ее платья, в котором она казалась совсем молоденькой девушкой.

В конце концов она должна была встретиться с ним взглядом; она знала, что такой момент наступит и избежать его она не сможет. Он как будто мысленно приказывал ей поднять глаза, и она чувствовала, что должна повиноваться этому безмолвному приказу. Сделав над собой чрезвычайное усилие, она подняла глаза и посмотрела на Жюльена.

Они стояли совсем близко друг к другу, но не поцеловались и лишь просто смотрели друг на друга, не говоря ни слова и не желая нарушать словами наступившего единения душ. Сара медленно опустила веки, и легкая краска залила ее белое лицо.

Жюльен, стараясь говорить твердым голосом, произнес:

– Сара… помните тот день, так недавно…

Он не мог продолжать, не мог выразить словами ужасное сомнение, которое все бы расстроило. Но его лицо передернулось.

– Я знаю, – сказала она так тихо, что он едва мог расслышать ее голос. – В тот вечер… когда вы пришли… я знала тогда… я не могла говорить вам…

Непринужденность сразу вернулась к нему, и нахлынувшая теплая волна смыла страх и подозрения, державшие в ледяных оковах его сердце. Он весело воскликнул:

– А ведь я думал, что это Кэртон!..

Сара подняла руки с мольбой:

– Прошу вас… прошу вас! Я сказала вам – это была правда. Шарль Кэртон уехал совсем. Когда-нибудь я скажу вам, но только не теперь… не будем вспоминать его!..

Она опять взглянула на него смело и твердо.

Он обнял ее, забыв все на свете в упоении, вызванном прикосновением к ней. Он слышал ее слова, но значение их понял гораздо позднее. Разве теперь могло иметь что-нибудь значение для них, кроме них самих и их любви?

– Это неправда, – прошептал он, склоняясь к ней. Он мог это сказать теперь, потому что знал правду. Его губы коснулись ее шелковистых волос; он вдохнул их аромат, который заставлял сильнее биться его сердце и, точно вино, быстрее обращал кровь в жилах.

– Посмотрите же на меня! – попросил он.

Она тихо подняла голову, и он нагнул свою, тогда губы их встретились и сомкнулись в долгом жарком поцелуе. Пламя страсти пронизало их обоих, давая им новые права друг над другом. Этот поцелуй был выражением долго откладываемого желания, осуществлением мечты и экстазом действительной жизни.

– Моя!.. Моя!..

Это слово заставляло трепетать каждое сердце и делало его робким.

В течение долгих минут они только целовались, затем отошли друг от друга и сели, держась за руки, в полном молчании и спокойствии. Но вдруг он схватил ее и страстно сжал в своих объятиях.

– Так мало времени! – бормотал он, целуя ее волосы, закрытые глаза, грудь. – Я так скоро уезжаю… Скажите мне… скажите! Кровь моего сердца, моя жизнь, все, что живет и чувствует во мне… Я люблю вас! Люблю!

– Я люблю вас! – повторила она.

– Когда вы узнали это, как?

Все эти вопросы имели теперь значение, и надо было получить на них ответ.

– Я думаю, это было в тот вечер… вы выглядели таким утомленным, таким измученным. Мне хотелось качать вас, как ребенка, на своих руках и успокоить…

– Это должно было случиться… я это знал, знал с первого раза, как увидел вас… Три года службы с тех пор… Скажите, скажите еще раз, что это правда!

– О, неверный возлюбленный, говорю вам: правда, истинная правда!..

– Это так ужасно много значит для меня, так бесконечно важно, все равно как… как отмена приговора! Не решаешься верить, боишься…

– Милый, – сказала она, проводя пальцем по его губам, – будьте же счастливы в нашей любви!

– Разве же я не счастлив?

Он поднял ее, так что ее лицо прильнуло к его лицу, и снова начал целовать ее в губы. Это были нежные, но страстные поцелуи, и ее любящее сердце поняло, что это были первые поцелуи, самые памятные и искренние.

О, если бы она могла прийти к нему невинной, не целованной никем и неприкосновенной! Отчего, отчего она не встретилась с ним несколькими годами раньше?

Она нагнула его голову и глубоко заглянула в его глаза.

– Слушай! Я люблю тебя, люблю! Я готова умереть для тебя!

Снова возродилась невинная страсть ее юности. Она обняла его и стала целовать, получая и отдавая ему поцелуи с откровенностью истинного молодого чувства. Ее волосы, слегка заколотые, растрепались. Он взял одну большую прядь и провел по своему лицу.

– Мне кажется, я давно мечтал сделать это, с той минуты, как увидел вас в первый раз.

– Разве это думает мужчина, когда видит женщину в первый раз в опере?

– Я знал это, – сказал Жюльен, – знал тогда и потом, когда смотрел на вас. Я говорил себе: «Вот женщина, которую я хочу сделать своей женой».

Он сделал маленькую многозначительную паузу на этих словах и затем прибавил тихо, приложив руку к ее сердцу, точно желая удостовериться в ее искренности:

– Моя ненаглядная… когда же… когда?

Сара взглянула в его горевшие страстью глаза.

– После того как вы пробудете в отсутствии… Или… или я приеду к вам, если вы пробудете дольше одного года, – ответила она слегка дрогнувшим голосом.

– Целый год! – воскликнул он с глубоким разочарованием.

Сара вздохнула. Так было тяжело отказывать так скоро.

– Мой любимый, мой дорогой, я знаю… я так же чувствую… Год – это долго, я понимаю это, но у меня еще столько дел здесь, столько надо устроить… а Коти был всегда так добр ко мне. Жюльен, не отворачивайтесь от меня. Разве вы уже устали смотреть на меня? Я верю вам. Я принимаю этот поцелуй, от которого у меня захватило дыхание, принимаю как залог. Вы ведь сказали мне, как вы пренебрегали своей карьерой. Ну, а я не хочу служить препятствием, я хочу, чтобы вы стали еще более знамениты благодаря моей любви. Через год вы кончите свое испытание, и через год мы будем женаты.

– Если я доживу… если тоска не убьет меня!

– Вы такой сильный, а я такая хрупкая, между тем я не жалуюсь.

– Вы не так любите, как я.

Она приподнялась на его руках и слегка ущипнула его за ухо.

– Как вы смеете? Извольте взять назад свои слова…

Ее глаза сверкали. Она чуть-чуть прикоснулась своими губами к его губам и страстно заговорила:

– Люблю ли я так, как вы?.. Люблю ли, люблю ли?.. Разве я холодное, замороженное существо, чувства которого размеренны? Отвечайте же!..

Ее мимолетный поцелуй пробудил в ней нежность к нему, которая стала почти страданием. Она прижала голову Жюльена к своей груди крепко, крепко…

– Я люблю вас, люблю!.. Я была жестока, долго не сознавала этого, но теперь я знаю… Вся моя жизнь в ваших руках, Жюльен. Никто, кроме вас, не будет существовать для меня.

Он поднял голову, его руки теснее сомкнулись вокруг нее, и на его мечтательном лице снова появилось страстное, молящее, чудное выражение.

– Нам было предначертано любить друг друга, – сказал он.