Прочитайте онлайн Закон и женщина | Глава XX КОНЕЦ СУДОПРОИЗВОДСТВА

Читать книгу Закон и женщина
4116+2617
  • Автор:

Глава XX

КОНЕЦ СУДОПРОИЗВОДСТВА

Вызов нового свидетеля возбудил взрыв хохота. Причиной этого было отчасти странное имя, отчасти инстинктивное стремление всякой толпы, когда интерес ее возбужден до болезненного напряжения, хвататься за первое попавшееся развлечение, в какой бы форме оно ни представилось. Строгий выговор со стороны судей и угроза председателя «очистить зал суда» водворили порядок.

В зале царствовала глубокая тишина, когда появился новый свидетель. Это было странное существо, получеловек в буквальном смысле слова. Пока он катился в кресле по проходу, очищенному для него в толпе, покрывало, накинутое на кресло, скатилось, и удивленным глазам публики предстало человеческое туловище с головой и руками, но без всяких следов нижних конечностей. Уродство это было тем поразительно и ужасно, что по голове и туловищу это был человек необычайно красивый и стройный. Его длинные шелковистые волосы прекрасного каштанового цвета падали на сильные и стройные плечи. Лицо его дышало живостью и умом. Его большие ясные голубые глаза и длинные нежные руки были глазами и руками красивой женщины. Он имел бы слишком женственный вид, если бы не мужественные пропорции его шеи и груди и не длинная борода и усы более светлого каштанового оттенка, чем его волосы. Никогда более красивая голова и туловище не были так обижены природой, как в этом случае. Никогда природа не делала более прискорбного промаха, как при создании этого человека.

Он принял присягу (сидя, конечно, в кресле), объявил свое имя и, поклонившись судьям, попросил позволения сказать несколько слов публике перед началом своего» показания.

«Люди обыкновенно смеются, слыша впервые мое странное имя, — сказал он чистым, звучным голосом, достигшим до самых дальних углов залы. — Я могу сказать добрым людям, присутствующим здесь, что многие имена, обыкновенные у нас, имеют свое собственное значение. К числу их принадлежит и мое имя. Александр, например, по-гречески значит «помощник людей», Давид по-еврейски значит «возлюбленный», Франциск по-немецки значит «свободный». Мое имя по-латыни значит «несчастнейший». Оно было дано мне моим отцом вследствие уродства, которое вы все видите и с которым я родился. Вы не будете более смеяться над несчастнейшим, не правда ли?»

После этого объяснения он обратился к декану факультета:

«Господин декан, я к вашим услугам. Я прошу извинения, что задержал на минуту ход дела».

Все это было сказано с величайшей любезностью и добродушием, Допрашиваемый деканом факультета, он давал свои показания отчетливо и без малейшего признака смущения или колебания.

«Я гостил в Гленинге во время смерти миссис Макаллан, — начал он. — Доктор Джером и мистер Голл выразили желание повидаться со мной, так как подсудимый был слишком поражен смертью жены, чтобы исполнять свои обязанности хозяина дома. Доктора сообщили мне ужасное известие, что миссис Макаллан умерла от отравления, и поручили мне передать это ее мужу и предупредить его, что тело будет подвергнуто судебно-медицинскому вскрытию.

Если бы сыщик видел моего старого друга, когда я передал ему поручение докторов, у него не хватило бы духу обвинить его в убийстве. По моему мнению, это обвинение было не чем иным, как оскорблением. Под влиянием этого убеждения я противился до последней возможности захвату писем и дневника моего друга. Теперь же, когда письма и дневник известны, я подтверждаю мнение матери подсудимого, что они не могут служить свидетельством против него. Всякий дневник, если только он не ограничен записыванием чисел и голых фактов, есть выражение худших сторон того, кто ведет его. В девяти случаях из десяти он есть не что иное, как более или менее пошлое обнаружение тщеславия и самомнения, которых человек не решится обнаружить ни перед кем, кроме самого себя. Как старейший Друг подсудимого, я торжественно объявляю, что я не считал его способным писать пошлый вздор, пока не услышал выдержек из его дневника.

Чтобы он был способен убить свою жену! Чтобы он был способен обращаться со своей женой пренебрежительно и жестоко! Я знаю его двадцать лет, и я ручаюсь, что во всем этом собрании нет человека, который был бы менее его способен к преступлению и к жестокости. Я скажу более, Я сомневаюсь, чтобы даже человек, способный к преступлению и к жестокости, мог решиться причинить зло женщине, преждевременная смерть которой возбудила это дело. Я слышал, что говорила здесь невежественная и предубежденная сиделка Кристин Ормзон. Я опровергаю все, что она сказала. Миссис Макаллан, вопреки недостаткам ее наружности, была прелестнейшим существом, какое я когда-либо знал. Это была женщина благовоспитанная в лучшем значении этого слова. Я не встречал ни в ком другом такой приятной улыбки или такой грации и красоты во всяком движении. Она пела прекрасно, и редкий артист по профессии обладает таким туше на фортепьяно, какое было у нее. Говорила она так, что я не встречал ни одного мужчины и даже ни одной женщины, которые не были бы очарованы ее разговором. Сказать, что такая женщина терпела сначала пренебрежение, потом была варварски умерщвлена человеком, нет, мучеником, стоящим здесь, — все равно что сказать, что солнце не светит в полдень или что над нами нет неба.

О да, я знаю, что письма ее друзей свидетельствуют, что она горько жаловалась им на мужа. Но вспомните, что пишет в ответ одна из ее корреспонденток, умнейшая и лучшая. «Я полагаю, — пишет она, — что Ваша слишком чувствительная натура преувеличивает или перетолковывает в ложную сторону пренебрежение, которое Вы испытываете со стороны своего мужа». В этих немногих словах заключается вся истина. Природа миссис Макаллан была мечтательной, самоистязающей природой поэта. Никакая земная любовь не могла казаться ей достаточно благородной. Мелочи, на которые женщина с более грубой натурой не обратила бы никакого внимания, причиняли ей величайшее страдание. Бывают люди, рожденные с тем, чтобы быть несчастными. Бедная миссис Макаллан была из их числа. Сказав это, я сказал все.

Нет, осталось прибавить еще нечто. Нелишне, может быть, напомнить обвинительной власти, что в материальном отношении смерть миссис Макаллан была большой утратой для ее мужа. Он настоял перед свадьбой, чтобы все ее состояние было укреплено за ней и за ее родными после нее. Доход с ее состояния давал средства содержать великолепный дом и сады в Гленинге. Собственный доход подсудимого с присоединением пособия от его матери так ничтожен, что не дает ему даже возможности жить в его поместье. Зная все его дела, я утверждаю, что смерть жены лишила подсудимого двух третей его годового дохода. А обвинительная власть, представляя его самым низким и жестоким из людей, говорит, что он убил ее с заранее обдуманным намерением, тогда как все его материальные расчеты были связаны с жизнью жены.

Бесполезно спрашивать меня, замечал ли я в поведении подсудимого и миссис Болл что-нибудь такое, что оправдывало бы ревность жены. Я никогда не обращал внимание на миссис Болл и никогда не поощрял подсудимого говорить со мной о ней. Он был поклонником красивых женщин, но, сколько мне известно, в самом невинном смысле. Чтобы он мог предпочесть миссис Болл своей жене, для меня решительно непостижимо, если только он не был безумным. Но я никогда не имел оснований считать его безумным.

Что касается вопроса о мышьяке, то есть вопроса о том, был ли мышьяк у миссис Макаллан, я могу дать показания, которые могут быть достойны внимания суда. Я присутствовал в канцелярии сыщика при осмотре бумаг и других вещей, найденных в Гленинге. Мне была показана туалетная шкатулка покойной после того, как все содержавшееся в ней было уже официально осмотрено сыщиком. У меня очень чувствительное осязание. Ощупывая крышку с внутренней стороны, я заметил нечто, что побудило меня исследовать ее устройство. Результатом этого было открытие секретного отделения между верхней деревянной доской и внутренней обивкой. В секретном отделении я нашел вот этот пузырек».

Допрос свидетеля был приостановлен для осмотра пузырька и для сравнения его с пузырьком, составлявшим принадлежность туалетной шкатулки.

Последние были из лучшего стекла и очень изящны по форме. Пузырек же, найденный в секретном отделении, был самый простой, такой, какие обыкновенно употребляются в аптеках. К несчастью, в нем не осталось ни малейшей частицы какого-нибудь твердого вещества, никакого запаха, и, что хуже всего, на нем не было ярлыка.

Москательщик, продавший вторую дозу мышьяка, был вызван вторично. Он объявил, что пузырек, найденный в шкатулке, был точь-в-точь такой, в каком он продал мышьяк, но что, не видя на нем своего ярлыка, на котором он своей рукой написал «яд», он не может поручиться, что это его пузырек, потому что таких пузырьков много. Защита должна была признаться, что ярлык, несмотря на самые тщательные поиски в шкатулке и в спальне покойной, не был отыскан. Пузырек был, может быть, действительно тем самым, в котором был продан мышьяк, но это осталось недоказанным.

Таков был результат последней попытки защиты доказать, что мышьяк был передан подсудимым его жене. Затем представлена была книга, в которой говорилось об употреблении мышьяка штирийскими крестьянами, но могла ли книга доказать, что миссис Макаллан просила мужа купить для нее мышьяк? Представлен был также и клочок скомканной бумаги с крупинками белого порошка, найденный в бюро миссис Макаллан и признанный первым из москательщиков за его ярлык. Но где были доказательства, что бумажка была спрятана в бюро самой миссис Макаллан и что остальной порошок был также у нее? Никаких прямых доказательств! Ничего, кроме предположений!

Дальнейший допрос Мизериуса Декстера касался предметов, не имеющих общего интереса. Перекрестный же допрос был, в сущности, умственным состязанием между свидетелем и лордом-адвокатом, состязанием, кончившимся, по общему мнению, торжеством свидетеля. Один вопрос и ответ на него я считаю, однако, нужным повторить здесь. Они показались мне чрезвычайно важными для меня.

«Мне кажется, мистер Декстер, — заметил лорд-адвокат с явной иронией, — что у вас есть своя собственная теория, на основании которой смерть миссис Макаллан для вас не тайна?»

«Я могу иметь на этот счет, как и на счет всего другого, свои собственные мнения, — возразил свидетель. — Но позвольте спросить господ судей, для того ли я здесь, чтобы излагать теории, или для того, чтобы рассказывать факты?»

Я записала этот ответ. Мысли мистера Декстера были мыслями искреннего друга моего мужа и человека умного. Они могли принести мне неоценимую пользу в будущем, если бы мне только удалось убедить его сообщить их мне.

Скажу здесь, кстати, что к этой выписке я прибавила свое собственное замечание. Говоря о миссис Болл, мистер Декстер отозвался о ней так презрительно, пожалуй, даже так грубо, что нельзя было не предположить, что он имел причину не любить, может быть, даже подозревать эту особу. По этому поводу также мне было крайне необходимо повидаться с мистером Декстером и разъяснить то, что суд счел не достойным внимания.

Допрос последнего свидетеля был окончен. Кресло на колесах с помещавшимся на нем получеловеком скрылось в самом отдаленном углу зала. Лорд-адвокат встал и начал свою обвинительную речь.

Я говорю совершенно искренне, что я никогда не читала ничего возмутительнее речи этого знаменитого законоведа. Он не постыдился объявить с самого начала, что он твердо уверен в виновности подсудимого. Какое право имел он говорить это? Разве его дело было решать, виновен ли подсудимый? Разве он соединял в своем лице и судей и присяжных? Обвинив подсудимого, лорд-адвокат начал перетолковывать в ложную сторону самые невинные поступки этого несчастного человека. Так, например, подсудимый поцеловал в лоб свою умирающую жену для того, чтобы произвести благоприятное впечатление на доктора и сиделку. Его горе после смерти жены было притворством, втайне он торжествовал. Если бы вы заглянули в это время в его сердце, вы прочли бы в нем ненависть к жене и безумную страсть к миссис Болл. Все, что он говорил, было ложью. Все, что он делал, было поступком бессердечного и закоренелого злодея. Вот как говорил о подсудимом главный представитель обвинительной власти! На месте мужа, если б я не могла сделать ничего больше, я швырнула бы чем-нибудь в голову этого клеветника. Я вырвала из отчета страницы, содержавшие его речь, и растоптала их ногами, и это принесло мне большое облегчение. Теперь мне, конечно, несколько совестно, что я выместила свою досаду ка неповинных листах печатной бумаги.

Пятый день судопроизводства начался речью защитника. О, каким контрастом с гнусной речью лорда-адвоката была красноречивая речь декана факультета, говорившего в защиту моего мужа.

Этот знаменитый юрист попал в нужный тон с самого начала.

«Жалея жену не менее кого-либо другого, — начал он, — я утверждаю, однако, что жертвой в этом случае с начала до конца был муж. Как бы ни были велики страдания, вынесенные бедной женщиной, но этот несчастный человек, которого вы видите на скамье подсудимых, выстрадал еще больше, Если бы он не был добрейшим из людей, самым внимательным и преданным из мужей, он никогда не попал бы в свое теперешнее ужасное положение. Человек с более мелкой и грубой натурой заподозрил бы намерения жены, когда она попросила его купить мышьяку, догадался бы, что ничтожные причины, для которых она требовала его, были выдумкой, и отказал бы ей. Подсудимый не такой человек. Он слишком добр к жене, слишком далек от всякой дурной мысли о ней и о ком бы то ни было, чтобы предугадать, какие неприятности и опасности может навлечь на него его уступчивость. И вот результат! Он стоит перед вами, подозреваемый в убийстве, потому что он был слишком благороден, чтобы подозревать свою жену».

Так же красноречив и неопровержим был декан, когда заговорил о жене.

«Лорд-адвокат, — сказал он, — спросил с горькой иронией, которой он славится в шотландском судебном мире, почему мы не могли доказать, что подсудимый отдал купленный им мышьяк своей жене. Я отвечаю, что мы доказали: во-первых, что жена любила страстно мужа, во-вторых, она сокрушалась о недостатках в своей наружности, в особенности в цвете лица, в-третьих, что она знала, что мышьяк, принимаемый внутрь, считается средством для улучшения цвета лица. Для людей, знакомых с человеческой природой, все это взятое вместе есть доказательство достаточно убедительное. Неужели мой ученый друг полагает, что женщины имеют обыкновение говорить об искусственных средствах, которые они употребляют, чтобы казаться лучше? Что женщина, всеми силами старающаяся нравиться мужчине, скажет этому мужчине или кому-нибудь, кто может передать ему, что прелесть, которой она надеется привлечь его сердце, прелесть хорошего цвета лица, например, приобретена употреблением смертельного яда? Нет, это было бы не в порядке вещей. Никто, конечно, не слыхал никогда от миссис Макаллан ни слова о мышьяке, никто, конечно, никогда не видал, как она принимала его. Доказано, что она не сказала о своем намерении принимать мышьяк даже своим подругам, которые сообщили ей об этом средстве и доставили книгу. Она сохранила свою тайну от начала до конца, бедное создание, как сохранила бы в тайне фальшивые волосы или фальшивые зубы. И вот, вследствие того, что женщина поступала как женщина, так, как поступили бы в подобном положении и ваши жены относительно вас, господа присяжные, муж ее обвиняется в преступлении и жизни его грозит опасность».

После этой великолепной речи (жаль, что недостаток места лишает меня возможности передать ее подробнее), следующая и последняя речь, то есть обращение к присяжным, была тяжелым чтением.

Председатель начал с того, что объявил присяжным, чтобы они не ожидали прямых доказательств отравления, что в случаях отравления прямые доказательства редкость, что они должны довольствоваться косвенными уликами. Но оратор тотчас же опроверг самого себя, посоветовав им не полагаться на такие улики. «Вы должны основать свое решение на доказательствах, которые считаете не предположениями только, но правильными и неопровержимыми заключениями». Кто мог решить, какое заключение правильно? И не есть ли косвенная улика не что иное, как предположение?

Присяжные, сильно смущенные, конечно, прибегнули к компромиссу. Употребив целый час на совещания и прения, они вернулись в залу заседания и объявили свой робкий, нерешительный шотландский вердикт: «Не доказано».

В публике раздались слабые рукоплескания, тотчас же остановленные. Подсудимый был выпущен на свободу. Он вышел из залы медленно, как человек, глубоко огорченный, опустив голову на грудь, не отвечая друзьям, заговаривавшим с ним. Он сознавал, бедный, каким позором был для него вердикт. «Мы не говорим, что ты не виновен в преступлении, в котором тебя обвиняют, мы говорим только, что не имеем достаточных доказательств, чтобы обвинить тебя». Вот каким решением кончилось дело.