Прочитайте онлайн Ее крестовый поход | Глава 3 КОРАБЛЬ НА СИЦИЛИЮ

Читать книгу Ее крестовый поход
3616+1361
  • Автор:
  • Перевёл: С. Черезов
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 3

КОРАБЛЬ НА СИЦИЛИЮ

Март 1191 года

Большая раскрашенная галера разрезала носом серые, негостеприимные воды, напоминая плывущую по волнам празднично расцвеченную шумящую площадь. Моряки и солдаты выстроились в яркие голубые бастионы на носу и корме, шумные мальчишки-оруженосцы устроились рядом с мачтой, под знаменами с леопардами и лилиями и белыми парусами с огромным красным крестом. По всей палубе, словно разноцветные колосья, развевались вымпелы, прикрепленные к древкам копий. Лошади выражали недовольство ситуацией, в которой они оказались, издавая в стойлах жалобное ржание, а когда стихал ветер, жилистые гребцы подбадривали себя гимнами и военными песнями. Гребцы не были сервами, это были свободные люди, добровольно отправившиеся в Крестовый поход и теперь весело выполнявшие свою каторжную работу.

Королева и ее дамы устроили на палубе маленький двор, наполненный трепетом развевавшихся вуалей, смехом и беспрестанной болтовней. Мир медленно качался вверх и вниз, наклонялся то вправо, то влево. Покачивание нравилось Иден — оно расслабляло и успокаивало. Это было похоже на качели, которые сделал ей отец, привязав веревку к толстому суку старой яблони; галера, в которой они плыли, тоже представлялась ей огромными качелями. Иден сделала себе постель из ковров и шкур сбоку от лестницы на носовую палубу, и там, убаюкиваемая равномерным движением, она часто грезила о тех далеких временах, о мягких руках и ласковом смехе своей матери, об отце — гордом, нетерпеливом, подвижном, передвигавшемся в основном верхом, и о Стефане, каким он пришел к ним в первый раз — высокий, стройный, нервный, словно жеребенок. Ночью, в темноте, крепко прижавшись к принцессе, на широкой деревянной кровати, скрипевшей всеми сочленениями, она не предавалась мечтаниям, а засыпала сразу, как ребенок, и просыпалась каждое утро со все возраставшим ощущением неотвратимости судьбы. Она была счастливой и уверенной, надежда окрыляла ее. Беренгария, увы, не могла так же наслаждаться путешествием. Почти сразу после того, как любимые белые утесы стали отдаляться и корабль отправился в плавание, морок и дурнота морской болезни навалились на нее и держали в цепком плену на протяжении всего путешествия. Иден была полна сочувствия; когда она ухаживала за принцессой, осторожно убирая слипшиеся от пота черные волосы с горячего лба, она думала про себя, что хуже тошноты может быть разве что зубная боль.

Только после трех кошмарных недель галера медленно вошла в воды Средиземного моря. Трюм, полностью загруженный королевским скарбом: мешками с провизией, бочками с вином и водой, сундуками с одеждой, казной и оружием, — приобрел кислый запах, уничтожить который было невозможно даже самым тщательным отдраиванием скрипучих просмоленных досок. Королева, как и Иден и большинство других дам, приспособилась ночевать на палубе, хорошенько завернувшись в шкуры и шерстяные ковры. В конце концов даже измученная Беренгария была вынуждена к ним присоединиться. При этом она, к собственному изумлению, не умерла от дискомфорта, но, наоборот, час от часу чувствовала себя все лучше, румянец начал постепенно возвращаться на ее щеки. Тошнота совсем исчезла, и она уже могла съедать небольшие порции свежеприготовленной птицы, захваченной в плавание с этой целью, и запивать их крепким, терпким красным вином, которое было доставлено на борт в большом порту Лиссабона.

И теперь, лежа под черным пологом небес, под незаметно плывущими звездами, две девушки вели между собой тихие беседы; их капюшоны были надвинуты на глаза, дышали они отрывисто и неглубоко, пытаясь перебороть холод. Неподалеку беспокойно ворочалась леди Алис, что-то бормоча и тихонько вскрикивая во сне. Уже, наверное, в сотый раз Беренгария проговорила:

— Если бы я понравилась ему хоть капельку! Я не говорю о любви. Любви ждать не приходится. Но моя жизнь была бы гораздо отраднее, если бы он относился ко мне с симпатией и считал бы меня своим другом.

— Ты слишком скромна и набита глупыми сомнениями, — шепотом ответила Иден, опасаясь разбудить кого-нибудь из дам или, Боже упаси, королеву Элеонору. — Я думаю, он привяжется к тебе, ты так непохожа на него, а ведь, как говорят, противоположные характеры легче сходятся: твоя кротость смягчит его неприступность, его энергия будет черпаться из твоей безмятежности. Вы отлично подойдете друг другу. Я в этом уверена.

Принцессу вполне устраивала такая перспектива.

— А у вас со Стефаном тоже было так? — спросила она нерешительно. — Я убедилась в твоей силе и не могу представить, что он может быть еще более сильным. Но при этом, я знаю, ты не только любишь, но и уважаешь его.

Иден вздохнула. Ее лицо было скрыто капюшоном, но принцесса почувствовала ее улыбку, когда она ответила:

— До некоторой степени — да, мы подходили друг другу, хотя и не так, как, по-моему, подходите друг другу вы с королем. Стефан был умнее меня. Он был замечательным мечтателем, он всегда знал, каким должен быть мир и каким должен быть он сам, или я, или что угодно. Он воспринимал мир так, как учил Христос, и работал на благо мира — не щадя себя. Это нелегкий путь. И этот путь привел его в Иерусалим.

Послышалась ли в ее тихом шепоте легкая горечь? Беренгария не была уверена. Но когда Иден заговорила вновь, от горечи не осталось и следа:

— Я знаю, что он не принял бы Крест, если бы не был абсолютно уверен в правильности своего выбора и не познал бы истинного значения и красоты Креста. Случилось то, что должно было случиться, — закончила она, но на этот раз принцесса отчетливо расслышала сомнение в ее голосе. Стефан желал уйти, захочет ли он вернуться?

— Если Господь хотел, чтобы Стефан отправился в Иерусалим, наверное, он хотел и этой твоей поездки! Ты рассказала мне о случае в часовне Хоукхеста, и я уверена, что все у тебя будет хорошо: ты найдешь Стефана, и он поймет, что ему пора возвращаться.

— Надеюсь! — шепот прозвучал натянуто. — Но что мне делать, если он откажется?

До этой минуты она не позволяла себе усомниться — это могло бы помешать ее поискам. Но теперь, плывя между небом и землей, далеко в Средиземном море, она в первый раз с дрожью ощутила, на что она осмелилась.

— Он не откажется, как же он посмеет? — успокаивающе проговорила Беренгария. — А если он все-таки откажется, я прикажу ему отправиться домой, ведь я его королева!

— Святой Луи! — раздался позади них полный страдания вопль. — Вы хотя бы немного представляете себе, как сейчас поздно! Вы не можете подождать со своими разговорами до утра?

Леди Алис была разбужена их приглушенными голосами. Ее тон недвусмысленно давал понять, что ее терпению пришел конец.

— Извините, — прошептала Беренгария. — Мы были уверены, что разговариваем очень тихо.

— Тихо! Я бы не удивилась, если бы шевалье де ля Фалез собственной персоной уже ожидал бы нас на причале в Мессине — так далеко разносится голос его леди! — Это было непростительно, но к этому привела их неумолчная болтовня.

Иден приподнялась на локте, глядя в темноту.

— Если наши беседы так тревожат вас, леди, представляю, какой мукой было для вас слушать их столь внимательно!

Тяжелый вздох Алис был почти осязаемым:

— Я прислушивалась к ним, леди Иден, не больше, чем к шуму волн или скрипу этой отвратительной лохани. К сожалению, ваши голоса заглушают все эти звуки.

— Мне очень жаль, что мы разбудили вас, леди Алис. Теперь мы будем вести себя тихо, — примирительно сказала Беренгария. — Не правда ли, Иден?

Было ясно, что Иден тоже следует извиниться. Но ей этого не хотелось.

— Разумеется. Что же еще остается. — Это было все, что она сумела из себя выдавить. Ей пришло в голову, что Алис может страдать от задетого самолюбия не меньше, чем от бессонницы. Если бы Иден не удалось найти дорогу к самому сердцу маленького окружения Беренгарии, не лежала бы на ее месте сейчас другая девушка? Не заняла ли она место Алис? Это было маловероятно. Беренгария находилась в Англии еще очень недолго, а леди Алис служила прежде всего королеве. Наконец, Иден с трудом могла себе представить эту гордую голову склонившейся к другой во взаимном обмене сокровенными радостями и печалями.

Она улыбнулась, устраиваясь поудобнее. Она была рада, что пережила момент сомнений относительно Стефана. Это все равно случилось бы. Лучше раньше, чем позже. Она поплотнее закуталась в малахитового цвета плащ и закрыла большие зеленые глаза. Беренгария, поняв, что ее подруга отдыхает, позволила себе погрузиться в собственные, особо интимные мечты — о Ричарде, золотом Львином Сердце, который будет скоро лежать рядом так же близко, а может быть, еще ближе.

И вот наконец путешествие было закончено. Они достигли Мессины. Пространство, ограниченное только синей поверхностью воды, обнаружило на горизонте успокоительные признаки цивилизованной земли. Скалистая береговая линия понижалась к городу, на крышах и башнях которого развевались флаги. Перед ними открылась огромная гавань, которая являла собой зрелище поистине великолепное и в то же время пугающее. Заморские страны не видели ничего подобного: двести военных галер Англии, с Львом и Крестом на раздутых парусах, выплыли встречать старую и молодую королев. Сотни раз сотни ярких вымпелов взмывали вверх, развеваясь на легком ветерке, стены и башни были переполнены народом. Лес приветственно машущих рук, звуки труб, гром литавр, рев и пение десяти тысяч голосов. Королевский корабль медленно и величаво двигался в центре флотилии, так что все могли видеть две стоявшие на носу фигуры в роскошных одеждах: более высокую, в темно-малиновом платье, с вуалью из золотой ткани, увенчанную золотым обручем с огромным рубином, и меньшую, стоявшую рядом, в серебристом одеянии, с черными, как ночь, волосами, покрытыми голубой накидкой, с серебряными украшениями, сверкавшими на плечах и тонкой соблазнительной талии.

Раздался такой крик, какого Беренгарии еще не приходилось слышать. Для армии английского короля, утомленной долгим зимним ожиданием на Сицилии, прибытие королевской невесты оказалось добрым знамением — ведь после того, как Львиное Сердце наконец женится, они должны будут отправиться на континент к Иерусалиму. Для принцессы, тихо покачивавшейся на высоко вознесенном над волнами помосте, общий клич тоже был хорошим знамением — она была рада, что их появление доставило столько искреннего удовольствия людям Ричарда. Она начала улыбаться и махать им рукой, от души наслаждаясь, ведь отвратительное путешествие наконец подошло к концу. Стоявшая неподалеку Иден, в новом платье из янтарно-желтой дамасской парчи, таинственным образом оказавшемся в ее сундуке вместе с украшениями работы мастера Хью и прочими великолепными аксессуарами, с большим трудом сохраняла приличествующую ситуации грациозную и сдержанную осанку. Она знала, что вертеть головой и восхищенно вопить при каждом новом зрелище подобало только простолюдинам, но все вокруг было так необычно и интересно для девушки, которая до сей поры ни разу не путешествовала дальше Винчестера или Кентербери. А теперь она оказалась на Сицилии в компании настоящей и будущей английских королев и в скором времени сможет преклонить колено перед самим королем Ричардом.

Королева Элеонора, не будучи избалованной публичным выражением признательности своих подданных за долгие годы вынужденного затворничества, грациозно склонила голову и отдала четкий полусалют, которому она научилась давным-давно, перед ее первым Крестовым походом с Людовиком-монахом. Она улыбнулась Иден более тепло, чем обычно. Она надеялась, что эта храбрая и стремившаяся к счастью девушка не встретит горя и разочарования в землях, названных Святыми. Хотя несчастья посетили здесь многих, в том числе и саму королеву. Она въехала на коне в эти выжженные земли, гордое и воинственное дитя в серебряных доспехах. Она вернулась домой взрослой женщиной, израненной стрелами судьбы, достаточно сильной, чтобы свергнуть короля Франции и искать супруга по своему выбору, неся в сердце память о многих смертях, в том числе и ее молодого галантного дяди, друга и любовника — князя Антиохийского, который был убит, поскольку не смог прийти к соглашению с неверными. В этих землях на каждом шагу встречались храбрость и трусость, интриги и ложь, усталость и множество болезней — вплоть до душевного изнеможения. Не многим приходилось видеть то, что видели они, большинство их людей были жестоко захвачены в плен. Элеонора, несмотря на быстрый как ртуть ум и бравую наружность, рассталась со своими девичьими грезами под ярким сирийским солнцем, которое она так любила; она не хотела, чтобы с молодой леди Хоукхеста случилось то же самое.

По отношению к Беренгарии она не испытывала подобных опасений. Если эта девушка сумеет перебороть свою чрезмерную застенчивость, — а Ричард вполне мог ей в этом помочь, — она вступит в зрелость с хорошими задатками и сможет должным образом повлиять на ее непокорного сына. Кроме того, что более важно, она даст Англии следующего короля. Это произойдет не скоро, но она, королева, должна будет позаботиться о том, чтобы их венчание состоялось сразу же после того, как закончится Великий пост. Она должна получить соответствующее обещание Ричарда. Он никогда не спешил жениться, желающих разделить с ним постель было предостаточно, об этом ходило много самых непристойных слухов: разве не болтали о его «родственных» отношениях с одним из молодых оруженосцев? Королева не желала ничего знать о подобных вещах, но в силу привычки держала уши открытыми, и ей доводилось слышать такое, о чем она предпочла бы не иметь представления. Но она не беспокоилась о женитьбе — она получит обязательство, а Ричард, при всех его пороках, всегда держал свое слово.

Неожиданный восторженный крик Иден прервал ее размышления.

— Мадам! Наверняка это он! Король! О, он весь в золоте и сверкает, как солнце! Его голова словно искрится в ореоле лучей! И такой высокий — я не думала, что человек может быть таким высоким! Только подумай, Беренгария, вот он, твой будущий муж!

В ответ на эти вопли принцесса сделалась тихой, как мышка. Ее спокойное лицо слегка побледнело, но она высоко держала голову и неотрывно смотрела туда, куда указывала Иден.

Ричард Львиное Сердце стоял на краю пристани, приветствуя свою возлюбленную мать и свою невесту. Он действительно был высок ростом, его голова возвышалась над окружающими, широкие плечи облегал золотой плащ с вышитыми пурпурными звездами и лазурными рычащими леопардами. Он стоял совершенно неподвижно, а людская толпа вокруг волновалась и рукоплескала. Но когда крепкий корабль ударился о пристань и их долгое путешествие было наконец окончено, они увидели, что лицо его мокро от слез. Слезы струились по бронзовым скулам, когда король, не в силах дождаться их высадки на берег, взбежал по поспешно брошенным сходням и заключил королеву Элеонору в объятия.

— Ma belle mere! Сколько времени прошло! — Он держал ее на вытянутых руках, вглядываясь в знакомые черты. — Ты прекрасно выглядишь. Тебе меньше лет, чем мне.

Королева критически оглядывала его — сыну шел тридцать третий год, он был в расцвете своих сил. Он жил без оглядки и не сожалел об этом.

— Я, — мягко заметила мать, — провела последние шестнадцать лет очень спокойно, и годы не оставили на мне следов. Жизнь проходила словно в долгом сне, в некотором смысле это походило на смерть — если представить небеса как место, где читаешь много книг, немного музицируешь и обращаешь особое внимание на список вещей, полученных из прачечной.

Ричард посмотрел так, словно через секунду он опять расплачется, потом неожиданно расхохотался, обхватил элегантную фигуру и закружил ее в объятиях.

— Это ты так говоришь! Но весь мир знает, как ты манипулировала за спиной моего отца. Клянусь, именно ты уложила в могилу старого дьявола! Иначе это сделал бы я!

В ответ на последние слова раздался рев одобрения, и Иден, захваченная происходящим, еще раз напомнила себе, что лучше быть среди друзей Плантагенетов, чем среди их врагов.

Смех перешел в улыбку, затих где-то в глубине громадного горла, и Ричард перевел взгляд ярких голубых глаз на скромную фигурку, стоявшую рядом с матерью. Она чуть задрала голову, и они некоторое время смотрели друг на друга. Наконец, на загорелом лице расцвела новая, более мягкая улыбка.

— Ты — Беренгария, — сказал он и с королевской грацией быстро опустился перед ней на колени.

Элеонора была очень довольна. Он объявил всему миру, что признал свою будущую жену. Снова раздался мощный, многоголосый рев собравшейся на причале армии. Их предводитель являл собой подлинный образец рыцарства.

Король осторожно взял руку Беренгарии в свою и поднес ее к губам. Он заметил легкую дрожь и вновь улыбнулся, чтобы подбодрить ее. Внимательно взглянув в застывшее личико, он рассмотрел мир в глубине ее огромных серых глаз, мир, который войдет в его жизнь, где одна война сменялась другой.

— Я знал, — просто сказал он, — что ты должна быть прекрасной.

Беренгария, которая на самом деле не была писаной красавицей, хотя и обладала симпатичной, располагавшей к себе внешностью, почувствовала, что эти глаза не лгут ей. Ей казалось, что глаза Ричарда так откровенны, что просто не могут лгать, и она тут же открыла сердце величественному гиганту в золоте, ее мужу, раз и навсегда. Раньше она не поверила бы, что это может быть так просто.

Иден, наблюдая с тихим умилением, вытирала слезы, как и все присутствующие, одновременно думая о своем Стефане. Она вздохнула. Затем подобрала юбки и поспешила сойти вместе с толпой на берег — им предстояло отправиться верхом в громадный деревянный замок Ричарда, называемый Мэйтгрифон, который возвышался на холме над прекрасным городом и морем. Там королевскую чету ожидала его сестра Джоанна, вдовствующая королева Сицилии, от чьего имени Ричард провел быструю победоносную войну с преемником ее мужа, королем Танкредом.

— Мэйтгрифон! — задумчиво проговорила Иден, оглядывая извилистые, идущие в гору улицы с симпатичными побеленными домиками и тенистыми двориками. — Что это может означать?

— Это означает «узда для греков», миледи! — Молодой Жиль шел с ней рядом, его лицо сияло от восхищения. — Король поставил его здесь, чтобы показать всем, что он и только он хозяин Мессины! «Грифон» — этим словом крестоносцы называют греков — ведь грифон — одна из их эмблем.

— А нужна ли подобная демонстрация? — усомнилась Иден, опираясь на руку оруженосца, когда они вступили на подпрыгивавшие сходни.

— Конечно! Здесь появилось много желающих откусить от сицилийского пирога, с тех пор как король высадился в прошлом сентябре. Тогда с ним был Филипп Французский. Говорят, он только вчера ускользнул со всем своим флотом и направился к Акре.

— Ускользнул? — Иден была озадачена. — Я думала, Франция — наш союзник.

— О да! Так и было, пока Ричард собирался жениться на сестре Филиппа, принцессе Алисе, и прежде, чем возникла ссора из-за сицилийских трофеев и открылись грязные интриги французского короля с Танкредом…

— Вы чрезвычайно хорошо информированы, мастер Жиль, для человека, чья нога впервые ступает сейчас на сицилийскую землю.

Юноша дружелюбно ухмыльнулся:

— Я всегда держу наготове глаза и уши! Дело в том, что мне удалось переговорить с одним из моряков — он прыгнул на борт, когда его судно проходило мимо нас при входе в гавань. Теперь давайте попробуем найти вашего рысака. Клянусь святым Юстасом, как мне было жаль лошадей во время путешествия! Бедные животные совершенно обезумели от перенесенных испытаний. Надеюсь, ваш Балан не бросит вас.

— Только не меня. Он знает меня слишком хорошо. И я уделяла ему очень много внимания во время путешествия. Когда шел проливной дождь, я трижды проводила его по палубе — только в это время там было достаточно места, и я уверена, что он отплатит мне примерным поведением.

— Так и вышло, и Иден, грациозно восседавшая на своем великолепном чалом жеребце, на котором она сбежала из Хоукхеста, сопровождаемая счастливым Жилем, рысью поспевавшим за ней на кобыле, была одной из немногих путешественников, достигших деревянных ворот замка, не потеряв достоинства. Многие другие обессиленно прихромали к огромным, обитым железом дверям, проклиная своих непокорных коней, после чего несколько слуг было отряжено на поимку беглецов.

Замок Мэйтгрифон был удивительным, единственным в своем роде сооружением, порожденным причудливым воображением короля Ричарда. Сделанный целиком из деревянных секций, он мог быть воздвигнут или разобран за один день при наличии корпуса обученных инженеров. Его изготовление, являясь более ответственным делом, чем травля местного населения, на несколько недель отвлекло от баловства значительное количество людей. Эта забава была единственным занятием для стоявшей лагерем армии.

Когда Иден спешилась, Жиль уверенно удалился в расположенную по соседству конюшню, ведя по уздцы Балана и собственную кобылу. Иден проследовала со всей страждущей толпой в замок; широкая галерея вывела их в просторный зал. Здесь королевские гости и их слуги смешались с обитателями дворца в вавилонском столпотворении разговоров и смеха. Куда бы Иден ни взглянула, она везде видела рыцарей-крестоносцев — шелковый Крест был нашит на правом плече или на груди их длинных груботканых туник. Горло ее сжималось, когда она смотрела вокруг, она почти ожидала увидеть здесь Стефана — так тесно в ее сознании соединялся он с этим ярким символом. Она вспомнила, как дрожала ее рука, когда она пришивала обрезки белых ленточек так близко к его шее. Ее глаза затуманились.

Она так и стояла там, когда к ней подошел молодой оруженосец и предложил проводить ее в комнату, приготовленную для дам из свиты королевы. Это оказалось на редкость неуютное помещение с голыми деревянными стенами, в которых через равные промежутки были прорезаны щели, позволявшие при других ситуациях поражать врагов стрелами. Здесь уже собралось несколько молодых женщин, занятых разборкой содержимого своих сундуков, внесенных множеством услужливых рук.

— Ma fi! — воскликнула пухлая Матильда, чавкая яблоком, которое ей каким-то образом удалось раздобыть. Это не очень-то похоже на жилище, не правда ли?

— Здесь крепость, а не дворец, — холодно упрекнула ее Алис, — и я предполагаю, что наше появление лишило ночлега нескольких несчастных рыцарей.

— Очень верно подмечено, — заявила Матильда, опуская свое молодое здоровое тело на прохудившуюся, уродливую соломенную подстилку. — Я не уверена, что не предпочту спать стоя рядом со своей лошадью.

— Не беспокойся, дорогая! После пира ты так утомишься, что сможешь спать где угодно! — утешила ее смуглая Арнуль из Пуатье, землячка королевы.

— Пир?! Сегодня вечером? — Иден пришла в восторг. Это объясняло поспешную разборку содержимого сундуков. И, обнаружив свой собственный дорожный сундук, украшенный эмблемой Хоукхестского сокола, она тоже принялась лихорадочно прикидывать, каким образом можно разгладить смятые платья и вуали к тому времени, когда придется появиться перед королем и собравшимся цветом его рыцарства.

Когда примерно через два часа звуки труб возвестили о начале пира, тщательно протертые серебряные зеркала сообщили каждой из них, что она может достойно представлять свою страну и свою королеву.

Иден надела розовое платье из тяжелого набивного шелка, который можно найти только в Дамаске, со свободными длинными рукавами светло-зеленого цвета, дополненное легкой вуалью в тон. Вуаль удерживал венок из роз, предусмотрительно изготовленных из остатков шелка. Крест, подаренный ей Стефаном, лежал между грудей, отчетливо разделенных и слегка обнаженных новомодным треугольным вырезом, который по замыслу должен был повторять жесткие складки вуали.

Манящие звуки музыки донеслись до них еще до того, как они вошли в большой зал, теперь таинственно освещенный свечами, отбрасывавшими трепещущие тени на стены и высокие деревянные стропила. В зале находилось около двухсот рыцарей и оруженосцев и не меньше двадцати женщин. Было очень приятно ощутить, как столько великолепных дворян затаили дыхание, когда девушки церемонно проследовали на места, отведенные им за королевским столом. Стол, поставленный буквой «Е», занимал практически весь зал.

Первой, с высоко поднятой головой, шла леди Алис в безупречном голубом платье, следом за ней — Матильда в нежно-абрикосовом, Арнуль — в шафрановом, Мария — в изумрудном, затем Изабо в серо-голубом и последней Иден — в розовом. На некоторое время воцарилась тишина, пока все глаза следили за их продвижением. Когда девушки заняли свои места, раздались приветственные возгласы. Каждая сопровождалась улыбавшимся рыцарем, одетым в пышный наряд для пиров и радовавшимся возможности сбросить кольчугу, которая стала его второй кожей.

Еще раз прогремели трубы, и вошел король, сопровождаемый королевой Элеонорой. За ними следовала Беренгария — ни малейшего следа смущения, хотя Иден-то знала, как принцесса должна чувствовать себя в такой большой и незнакомой компании. Она была поглощена беседой с одетой в черное женщиной, высокой и статной, которая могла быть только Джоанной Сицилийской. При ближайшем рассмотрении было заметно, что та больше похожа на мать, чем Ричард, который целиком унаследовал золотисто-красный пигмент своего покойного отца. Сегодня он был еще более великолепен, чем обычно: в пурпурной тунике и темно-бирюзовой мантии с золотой каймой. Его голову венчала корона — прекрасной работы диадема червонного золота, усыпанная рубинами и аквамаринами. Беренгария, как и подобает невесте, была в простом белом платье и бледно-голубой мантии, длинные и густые черные волосы распущены по плечам и украшены серебряным обручем. Она оглядела зал, пока ее препровождали на приготовленное ей место по левую руку от Ричарда. Главенствовала за столом Элеонора, поскольку она все еще оставалась королевой Англии.

Пир был как нельзя более кстати после трех недель корабельной пищи. На столе стояли блюда с несколькими сортами мяса и дичи и деликатесные устрицы с фруктами и специями. От всего этого не виданного доселе великолепия у Иден слюнки потекли. Даже хлеб оказался более белым и мягким, чем она обычно ела, но лучше всего были сицилийские фрукты: большие, ярко пылавшие шары апельсинов, темно-красные яблоки и горькие лимоны, подаваемые с сочным сахарным тростником, который смягчал их кислоту, или со взбитыми сливками — самое изысканное блюдо. Вино было красным и приятно перекатывалось во рту, вкус его напоминал свежий виноград.

Иден церемонно обратилась к сидевшему слева от нее молодому рыцарю, представившемуся сэром Уильямом де Барретом:

— Не известно ли вам, как обстоят дела в Акре? Осада слишком уж затянулась.

Приятное загорелое лицо Уилла Баррета пошло морщинами от улыбки.

— Увы, наслаждаясь непревзойденной красотой своей соседки, я совсем не думал говорить с ней о войне! Осада, леди, идет уже два года, но скоро все будет хорошо — нужна рука Ричарда, чтобы успешно завершить это предприятие. Честное слово, вы очаровательны!

Не привыкшая к подобной откровенности, Иден покраснела:

— Благодарю вас, сэр. Не хотите ли попробовать вот эти засахаренные фрукты? Они великолепны.

— Его язык уже достаточно услащен, миледи, — произнес низкий голос по другую сторону от нее. Говоривший, как ей уже было известно, был некто сэр Джон де Балфран, крупный молодой человек с копной рыжих волос, целиком посвятивший свою жизнь еде и питью. — Однако его слова не пустая лесть. Скажите, леди, вы возвращаетесь с королевой в Англию или же мы будем иметь счастье наслаждаться вашим обществом в Сирии, с принцессой?

— Я очень надеюсь, что смогу отплыть вместе с вами, — начала она, с восхищением наблюдая, как сэр Джон в один присест аккуратно выпотрошил, разрезал, отделил мясо от костей и проглотил целую запеченную рыбу. — Я надеюсь получить известие о своем муже, сэре Стефане де ля Фалезе; полагаю, вы еще не имели случая слышать это имя? — добавила она без особой надежды. Все эти люди еще не бывали на Святой Земле. Тем не менее ей следовало задавать вопросы каждому встречному, иначе она никогда не найдет ответа.

Крупный молодой рыцарь покачал головой:

— Мы всю зиму морозили наши пятки и нашу сталь, торча здесь, на полдороге. Мы не знаем, что творится в Англии, и совсем ничего не знаем о Сирии. Мы здесь в самой настоящей тюрьме. — Он с отвращением выплюнул незамеченный рыбий глаз.

Король поднялся со своего высокого, резного, с мягким сиденьем стула и двинулся по залу, хлопая то одного, то другого по плечу и то и дело наклоняясь, чтобы пошептать на ухо, а иногда, если находился объект, поцеловать белоснежную руку.

— Он держит себя наравне с вассалами, — заключила Иден, наблюдая, как кошачья усмешка углубляет складки в уголках глаз и рта, пока он не стал похож на Тиба, большого рыжего кота, который властвовал во дворе поместья в Хоукхесте.

— Он друг всем и каждому из нас, — серьезно согласился Уилл, — вот почему все мы добровольно последуем за ним к самым воротам Гадеса, или Иерусалима, что, по всей вероятности, одно и то же, если иметь в виду степень комфорта! О, он хороший парень, наш Ричард. Кровь Христова! Его даже французы любят!

Иден заинтересовалась:

— Скажите, почему здесь больше нет французов? Я думала увидеть короля Филиппа. — Она вспомнила свою болтовню с Жилем в гавани.

Оба ее соседа улыбнулись.

— Он не мог взглянуть в лицо вашей маленькой принцессе, — проворчал сэр Джон. — Он хотел, чтобы Ричард женился на его сестре Алисе.

— Но ведь она уже… — Иден не знала, как продолжить, ей не хотелось лить воду на мельницу слухов, даже если это были только слухи.

Уилл закончил за нее:

— Ага. Говорили, и не без оснований, что она уже побывала в постели старого короля Генри, когда останавливалась в королевском дворце, и даже потом разрешилась от бремени дитем. Разумеется, Ричарду она была не нужна. А Филипп попытался преподнести это как оскорбление. Ха! Как будто любой мужчина будет подбирать брошенную его отцом шлюху!

— Но, согласитесь, Ричард и Филипп должны вместе сражаться в Святой Земле, — сказала Иден. — Как воевать бедным простым солдатам, если их вожди не могут договориться?

Снова вокруг нее раздался смех. Сэр Джон до краев наполнил три их кубка и затем дружелюбно ответил:

— Моя любезная простушка, вы не знаете и половины этой истории. Они самые натуральные враги. Вы только взгляните на неистового и гордого Льва и на этого прячущегося за чужую спину низкорослого одноглазого! Послушайте, что касается людей, то Филипп не может толком справиться со своими, так что пусть-ка сам ведет их на битву. Его капризные французы ссорились и дрались здесь с тех пор, как прибыли, он смотрел на это сквозь пальцы. Тогда как Ричард, когда мы немного отбились от рук, установил виселицу такой высоты, что ее отовсюду было видно, и пообещал, что повесит всех мародеров, бунтовщиков и смутьянов, без различия происхождения и вероисповедания. Скоро нам пришлось подчиниться. Или почти подчиниться, поскольку очень многие так и не были повешены. Трудно стерпеть, когда ублюдок грифон или сарацин называет тебя вонючей собакой, и подставить другую щеку, по-христиански это или нет. А вот их женщины — некоторые очень дружелюбны и доступны, да не пострадает ваша честь, леди. И вполне симпатичные, если, конечно, кому-то нравятся пышнотелые и чернокожие.

Иден спрятала улыбку в бокале с вином.

— Но вот с ценами на еду действительно много проблем, — уже серьезно заметил Уилл де Баррет. — Нельзя разместить армию крестоносцев в несколько тысяч человек на таком маленьком, независимо существующем острове, как Сицилия, и ожидать, что жители безропотно подчинятся. Проклятые бедные грифоны будут рады нашему уходу не меньше, чем мы сами.

— Что касается французского короля, — добавил сэр Джон, который все еще размышлял на эту тему, — то будем надеяться, что его жалкая ревность не доставит Ричарду особых хлопот.

— Ревность? — удивленно повторила Иден.

— Ага. Из-за нравственных качеств. Филипп знает, что Ричард как человек гораздо лучше, его больше любят. Когда мы первыми захватили Мессину, Филипп пытался заключить сепаратный договор с королем Танкредом, выступая в роли миротворца между ним и Ричардом. К счастью, Танкред вовремя понял, кому можно доверять, и поспешил заключить мир с нашим королем. Король за это проникся к нему симпатией. Он отдал Танкреду Эскалибур, чтобы скрепить мир.

— Нет! — Иден была потрясена. — Как мог он так поступить? Этот меч никогда не должен был покидать пределов Англии, ведь он часть нашего наследия. — Прошло всего несколько месяцев со дня чудесного открытия в Священной Земле Гластонбери гробницы короля Артура и королевы Гиневры, где и был найден таинственный меч, попавший к Артуру посредством волшебства. Размышляя об этом здесь, среди сердец, не ведающих, как должен англичанин оберегать свое сокровище, она опечалилась.

— Я думаю, что это принесет беду Англии и Ричарду, — мрачно сказала она, — отдать Эскалибур — все равно что отдать свое королевство и трон.

— Фи, леди, зачем так серьезно, — поддразнил ее сэр Джон. — Это была хорошая сделка. Танкред передал в ответ вероломные письма короля Филиппа, так что теперь Ричард раз и навсегда узнал тому цену.

— И тем не менее, — задумчиво проговорил Уилл де Баррет, — меч для нас самая драгоценная вещь, как верно заметила леди Иден, и наверняка найдется немало желающих быстро подхватить то, что Ричард не задумается отдать.

Никто не произнес вслух, но все подумали о младшем брате короля, принце Джоне, которого Ричард отправил в изгнание за его интриги, но потом вернул в Англию по просьбе королевы Элеоноры — ее не смущали разногласия между двумя ее любимыми сыновьями. Теперь он находился в Англии и имел возможность задумать и осуществить любое зло, однако Элеонора не собиралась надолго оставлять его без присмотра: хотя она очень его любила, знала она его еще лучше.

Неожиданно король встал и высоко поднял золотой кубок. Прозвучал призыв к молчанию, и озорные голубые глаза обшарили зал вдоль и поперек, сплачивая сидящих так, что все мысленно устремились к одной яркой, господствовавшей фигуре.

— Друзья! — он говорил негромко, но страстно, голос плыл по залу, словно невидимый дым. — Вы очень терпеливо переносили скучное ожидание, я хочу поблагодарить вас за это. Я сам чувствовал это нетерпение. — Он поднял руку, но не смог сдержать приветственные крики. Львиное Сердце стремился к воротам Иерусалима. Как хорошо они это знали!

— Я выжидал здесь не только из-за сладких фруктов с завоеванных территорий, — продолжал Ричард, выдержав секундную паузу, — но из-за еще более сладкой еды, которую моя светлейшая матушка привезла для украшения моего стола! — Он повел рукой широким выразительным жестом, сначала низко поклонившись королеве Элеоноре, которая наблюдала за ним с обычной, слегка ироничной усмешкой, а затем вытянул обе руки к Беренгарии, которая, покраснев от смущения, встала и вложила в них свои. Король по очереди прижал каждую к губам и отпустил, чтобы она могла взять кубок, а сам вновь поднял свой и радостно провозгласил:

— Дорогие друзья, я представляю вам будущую королеву Англии, не выпьете ли вместе со мной за ее здоровье?

И когда Иден присоединила свой голос к общему приветственному крику, который донесся к ним, и пока они стояли, четко обрисованные светом многих свечей, похожие на мифологические фигуры, ее взгляд упал на худощавую, статную женщину по правую руку от короля. Беренгария, конечно, будет королевой Англии, но никогда «немилостью Божьей». Иден произнесла в уме свой собственный тост.

Ночь приближалась к концу, и пир становился все более неуправляемым. Многие покинули свои места, чтобы поздороваться и поболтать с друзьями, музыканты играли все с большим задором, выводя странные мелодии в неистовых ритмах, незнакомые английским гостям — страстные, хватающие за сердце любовные песни и дикие, варварские ламенты, древнюю музыку сицилийских крестьян.

Иден обнаружила, что ее ноги непроизвольно притоптывают в такт музыке, а тело рвется в пляс, пока горячие ритмы смешиваются с бурлящим в ее крови вином. Неукротимые буйные танцы пробуждали ответное чувство — болезненное стремление к новым, ошеломляющим эмоциям, которые дожидались своего часа, дремлющие в глубинах ее сознания. Они несли собой тьму, но в то же время и огромное наслаждение.

Зачарованная, она сидела запрокинув голову, так что пульсирующая жилка проступила у основания длинной шеи; сверкающий ореол от света горевшей рядом свечи окружал ее золотые волосы, рука расслабленно удерживала бокал с остатками вина. Неожиданно она поняла, что к ней склонилось чье-то совершенно незнакомое лицо. Лицо было смуглым, загорелым, с горящими ястребиными очами, обрамленное черными курчавыми волосами. Она почувствовала слабый запах сандалового дерева. Оставаясь все еще в плену очаровательной музыки, она посмотрела вверх и увидела себя, томную и озадаченную, отражавшуюся в темных, цвета осенней воды, зрачках.

— Тристан Дамартин, шевалье де Жарнак, миледи. Король послал меня сообщить, что желает встретиться с той, что была принцессе такой хорошей подругой.

Он медленно выпрямился, отметив про себя цветущую красоту ее лица и роскошь ее густых волос.

— Король чрезвычайно добр, — вернула Иден комплимент. Она хотела было поправить растрепавшиеся волосы, но не сумела сделать это под бесстрастным наблюдением стоявшего рядом безупречного рыцаря. Тристан де Жарнак держался с не меньшим достоинством, чем любой земной принц: было ясно, что он ждет, чтобы сопровождать ее, однако это было не настолько очевидно, чтобы оказаться бестактным. Он стоял непринужденно, руки спокойно опущены, на губах едва заметная улыбка. Она собралась с духом и быстро поднялась, разбросав волосы по плечам. Рыцарь проводил ее к высокому столу, стоявшему напротив того, за которым сидел король, внимательно слушавший тихий голос Беренгарии.

— Милорд, это леди Иден! — немедленно сообщила принцесса, увидев приближавшуюся подругу.

— Истинный крест, она прехорошенькая! — пробормотал Ричард, пожалуй, гораздо громче, чем следовало.

Иден, не поднимая глаз, опустилась на одно колено. Король знаком велел ей подняться.

— Леди Иден из Хоукхеста, благородного дома Стакеси, — провозгласил стоявший рядом с ней высокий рыцарь; голос его был низким, но звучным, как у герольда.

— Я рад приветствовать вас, — просто сказал король. — Ваша красота доставит удовольствие множеству глаз, которые в течение шести месяцев могли любоваться только кольчугами и суровыми лицами. По крайней мере, так считалось официально, — добавил он. Те, кто знал его, а в их числе был и Тристан де Жарнак, делали в уме возможные прогнозы на завтра. Когда лев миролюбив ночью, наутро его зубы становятся еще острее.

Когда ее представление было закончено, Иден последовала за развевавшимся темно-синим плащом де Жарнака на свое место в конце стола. Здесь сэр Джон уже начал выходить из послеобеденного оцепенения, и Уилл де Баррет успел вернуться из своего похода по залу. По тому, как они проворно вскочили, приветствуя ее провожатого, можно было безошибочно заключить, что тот пользуется огромным уважением. Де Жарнак ответил на их приветствия, непринужденно заметив:

— Я оставляю вас в отличной компании, леди. Верьте всему, что говорит Уилл, и не принимайте в расчет половину того, что говорит вам Джон, и тогда вы многому научитесь… если сумеете заставить Джона хоть иногда помолчать.

К удивлению Иден, ни один из рыцарей не обиделся, а оба весело рассмеялись.

— Приношу вам свою благодарность за вашу учтивость, шевалье, — вежливо сказала она, нерешительно улыбаясь. В его сдержанной манере было нечто, вызывавшее у нее беспокойство, хотя для этого не было никаких оснований.

— Это была самая приятная обязанность, миледи, — ответил он с неожиданно ослепительной улыбкой. — Мы очень скоро встретимся снова.

Он медленно и грациозно отвесил ей почтительный поклон, дружески кивнул ее товарищам по застолью и направился к своему месту. Как она заметила, поневоле проводив глазами его высокую, осанистую фигуру, место это было совсем рядом с королем.

— Сэр Тристан… он пользуется большим уважением при дворе? — осмелилась поинтересоваться она.

Сэр Джон ухмыльнулся:

— Лучше тебе, Уилл, пропеть дифирамбы шевалье… я поклялся неделю хранить молчание.

— Тристан де Жарнак, — покорно начал Уилл, — так же близок сердцу короля, как любой подданный… но он заслужил это, ибо у него военный талант Александра и твердая рука, способная быстро осуществить задуманное. Конечно, он и Ричард, сражаясь бок о бок, захватили Мессину, сдавив ее с двух сторон, и какое счастье было видеть это! Все говорят о нем только хорошее и ищут его дружбы. Сам французский король пожаловал его своим уважением. Он принадлежит к древнему и знатному роду; нет в Англии и в Британии поместий богаче, чем его. И более титулованные особы не сравнятся с ним в благородстве…

— И, черт побери, он может перепить вас так, что вы отправитесь под стол, а он будет стоять на ногах твердо, как главная башня замка! Он может спеть вам за столом хорошую, мелодичную балладу и победить вас меч против меча, или разум против разума… или женщина против женщины, что самое обидное, в любое время, когда вы осмелитесь состязаться с ним! — взорвался сэр Джон, не способный сдерживаться более минуты. Он широко улыбнулся, обнажив несколько золотых зубов, предмет его заслуженной гордости. — Следует добавить еще одну вещь, леди… если мы показались вам пристрастными. Тристан — наш командир. Мы думаем, что лучшего человека, чтобы идти за ним следом, не сыскать… и, клянусь распятием, мы гордимся, что нам выпало это счастье.

— Джон говорит чистую правду… только слегка преувеличивает насчет застолья, — вмешался Уилл. — Я не верю, что де Жарнак когда-нибудь вызывал кого-нибудь из своих рыцарей на состязание в пьянстве.

— И еще одно, — бодро продолжал сэр Джон, поднося свой кубок дрожащей рукой туда, где, как он полагал, должен находиться его рот, — он еще не женат. Очень жаль, что у вас, леди, уже есть муж, ибо, осмелюсь заметить, я никогда еще не видел более подходящей пары, чем вы и он, когда вы шли рядом. У Тристана должна быть своя Изольда, верно, Уилл?

— Фи, сэр, как не стыдно! — Иден рассвирепела почти до потери рассудка, так что сама удивилась неожиданной ярости. Уилл заметил это и принялся отчитывать товарища.

— Джон, ты слишком много выпил. Попроси прощения у леди. Я приношу за него извинения, леди Иден, сегодня он разогнал целую толпу неугомонных грифонов, которые воровали нашу еду. Это была кровавая работа, да и не очень почетная. Он устал и расстроился — вот почему вино так быстро ударило ему в голову. — Он вздохнул, пододвинул свой стул поближе к сэру Джону, чтобы поддержать тяжелое, обмякшее тело. — Вино дает забвение, когда его жаждешь. А это единственное, что нам сейчас остается.

Сэр Джон поднял глаза, попытался что-то сказать, но его голова выскользнула из подставленной руки Уилла и тяжело ударилась о стол.

Иден мгновенно позабыла свой гнев.

— Как же он теперь? — озабоченно спросила она. — Не послать ли нам за оруженосцем, чтобы оттащить его в постель?

Уилл покачал головой:

— Я посижу с ним. Он скоро придет в себя, я уже много раз это видел. Но вы, если хотите, можете нас покинуть, ведь вы, должно быть, очень устали после путешествия и ночной пирушки.

Она взглянула в центр застолья, где увидела голову Элеоноры, все еще оживленно беседовавшей, словно был белый день, а не полночь. Беренгария слегка привалилась к Ричарду и крепко спала, положив голову на руки.

— Я не должна уходить раньше королевы, — ответила она Уиллу.

Однако прошел еще час, прежде чем неутомимая леди собралась на покой; к этому времени Иден давно спала, откинувшись на спинку своего высокого стула. И уже в полусне она ощутила, как чьи-то сильные руки несли ее в отведенную светлицу — сильные, заботливые руки, слабо пахнувшие сандаловым деревом.