Прочитайте онлайн Ее крестовый поход | Глава 16 МАСИЯФ

Читать книгу Ее крестовый поход
3616+1362
  • Автор:
  • Перевёл: С. Черезов
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 16

МАСИЯФ

Возможно, характер задания был не по душе сопровождавшим Иден солдатам, сделав их медлительными и невнимательными. Как бы там ни было, они оказались совершенно не готовы к тому, что ждало их в окруженном высокими скалами ущелье, по которому они рассчитывали к вечеру спуститься с гор.

Какое-то время они проехали в должном порядке — попарно, вслед за Иден и предводителем отряда, и последние уже спускались вереницей на гостеприимную равнину, но в следующий момент двадцать всадников смешались в одну кучу, окруженные вдвое превосходившим их по количеству отрядом верховых и пеших, обрушившихся подобно лавине с гор и деревьев. Как ни храбро они отбивались, все случилось слишком внезапно. Вооруженные до зубов и находившиеся на собственной территории, они тем не менее один за другим падали от смертельных ударов боевых топоров, мечей и утыканных шипами булав, и мозг их смешивался с кровью, пропитывая песок. Все закончилось в несколько секунд. Иден, будучи неспособна из-за угнетенного состояния воспринимать подобные ужасы, лежала без чувств в окружении трупов, рядом с обезглавленным телом молчаливого капитана.

Когда она очнулась, первой ее мыслью было, что, возможно, она попала в ад. Голова ее свешивалась вниз, а висок ритмично бился обо что-то твердое и странно теплое. Нижней половины тела словно не существовало. Но теперь ей было все равно. Затем Иден еще раз провалилась в спасительное забытье.

Вновь вернувшись из черной пустоты, она определила, что находится не в аду, а перекинута через седло скачущей лошади. Она застонала, и размеренное движение прекратилось; голова больше не билась о горячий лошадиный бок. Чьи-то руки обхватили ее вокруг талии, а затем она уже неуверенно стояла на земле.

Медленно освобождаясь от оцепенения, Иден огляделась. Окружавшие ее лица не принадлежали людям Ибн Зайдуна, хотя они были так же хорошо вооружены и в большинстве своем очень молодые. Она нахмурилась, пытаясь сообразить. Потом припомнила.

Заметив ее бледность, один из них выступил вперед, собираясь поддержать ее, и улыбнулся довольно дружелюбно.

— Кто вы? — с трудом выговорила Иден, ощутив при этом, что горло горит огнем.

Человек предложил ей свою бутыль с водой.

— Имя мое не имеет значения. Я, как и все мы здесь, только слуга моего хозяина.

— Султана?

Но он больше не сказал ни слова. Забрав назад бутыль, он указал коричневым пальцем на ее коня. С радостью и облегчением Иден поняла, что по крайней мере не потеряла Балана, и охотно села в седло. Кавалькада двинулась дальше.

Прошло не так много времени, когда она заметила, что незнакомые воины везут ее почти точно на север, если судить по солнцу, и уже приближаются к подножию мрачных, неприступных гор. Захватившие ее, по-видимому, не собирались причинять ей вреда, но в то же время и не были расположены к разговорам. Любая попытка задать вопрос о таинственном хозяине или выяснить, почему ее не убили вместе с прежними провожатыми, обрывалась коротко:

— Молчи, франкская женщина.

Поняв, что ничего не добьется и только разозлит их, Иден ушла в себя, вновь обратившись к молитве. Однако хорошо знакомые слова сейчас мало значили для нее. То, что с ней происходило, казалось нереальным, фантасмагоричным, как во сне. Иден почти не воспринимала окружающее, ее не волновали ни резкие, опасные повороты тропы, ни собственная дальнейшая судьба. Сидя на спине Балана, она просто смотрела на камни впереди, без мысли, без чувства.

Так она проследовала без малого тридцать миль. В пути они дважды останавливалась, но ни разу не выходила она из почти сомнамбулического состояния. Будь она способна рассуждать, она, возможно, поняла бы, что таким образом тело ее давало спасительный отдых предельно истощенному рассудку.

Она пришла в себя только на закате. Вид солнца, опускавшегося за горный кряж, напомнил ей о Тристане, как будто бы он находился рядом. Наверное, ей предстояло вечно видеть его в кроваво-красном сиянии… на крыше дворца в Акре… и в райском садике под Дамаском. Сейчас ее вновь окружали горы: дикие зубчатые цепи усеянных валунами перевалов и отзывающиеся эхом каньоны, самые мрачные и угрожающие из всех, через которые довелось ей проезжать.

Она получила ответ лишь на один вопрос.

— Это хребет Ансарийя, женщина, тот, что лежит между реками Омс и Оронт.

Что-то смутно знакомое было в этих названиях, будто бы известное или слышанное раньше, но ощущение это сразу же пропало.

— Далеко ли нам ехать? — устало спросила она, почти не рассчитывая получить ответ.

— Недалеко. — Молодой мужчина указал вверх, на черневшую громаду гор.

— Я ничего не вижу, только скалы.

Все же, вглядевшись попристальнее в темноту, она увидела еще кое-что. На черном, неприятном силуэте гор появилось несколько крошечных, еле заметных огоньков. По мере того как отряд подъезжал ближе, огоньков становилось все больше. Тропа неожиданно повернула, и Иден поняла, что огоньки светились не на склоне горы, а на огромной чернеющей массе, которая неясно вырисовывалась у подножия. Неровные, украшенные башнями, напоминавшие замок очертания указывали на существование еще одной неприступной твердыни, подобной той, которую она недавно покинула.

— Это крепость вашего хозяина?

— Это Масияф!

Вновь Иден показалось, что название ей знакомо.

— А ваш хозяин? — снова спросила она.

— Вы предстанете перед великим Рашидом, который поступит с вами по своему желанию.

Имя ничего не сказало Иден. Она молилась, чтобы это не оказался еще один деспот, подобный нечестивому Ибн Зайдуну.

Хозяин Масияф сидел за столом, когда вернулся его отряд. Пиршественный зал находился в центре замка, построенного в виде лабиринта, с единственным входом через неприметные ворота в одной из массивных стен. Ворота были двойными и тщательно охранялись. Прозвучал пароль, который неоднократно отозвался эхом в ведущих к залу коридорах, увешанных тяжелыми гобеленами и устланных богатыми коврами. Хозяин Масияф был сродни Ибн Зайдуну. Иден ясно видела, что Рашид, кем бы он ни был, также купался в роскоши. Войдя в зал, она вдруг ощутила атмосферу Мэйтгрифона: тот же многоголосый рокот разговоров, заунывные стенания трубы, звон бубнов, настойчивый грохот барабана; тот же стук посуды и суета людей, не способных долго усидеть на месте.

В зале находилось не менее ста пятидесяти сарацинских воинов, рассевшихся за четырьмя столами, расставленными буквой «Е» по очевидной иерархии. Теперь было не сложно узнать хозяина, ибо манера держаться выделяла его среди всех собравшихся. Он не был ни высок, ни массивно сложен и являлся среди собравшихся единственным человеком преклонного возраста, хотя сам возраст определить было невозможно. Как и Элеонора Аквитанская, сидящий во главе стола человек мог быть и сорока лет от роду, и стоять уже одной ногой в могиле. Мудрое лицо патриарха было испещрено глубокими морщинами, но глаза, которые обратились на вошедшую в сопровождении капитана белокожую женщину, оказались ясными и проницательными, а жесты были легкими и быстрыми. На нем были черные с золотом одежды, весь вид его демонстрировал абсолютную власть. Все это Иден успела заметить, прежде чем ее бесцеремонно толкнули вперед и она упала перед ним лицом вниз.

— Пади, франкская женщина, перед легендарным Рашид-эд-Дин-Синаном… правителем хашашинов!

Иден лежала, распростершись на холодном полу, но кровь ее пульсировала все сильнее, ибо в памяти всплыл золотистый мурлыкающий голос, со смехом воскликнувший: «Пошлем к нему ассасинов!» А другой голос, столь близкий ее сердцу, холодно и подробно рассказал о сущности и методах еретической секты исламских убийц.

Затем совсем рядом с ней, словно в насмешку, прозвучал еще один голос — из далекого прошлого. Этому голосу было не место здесь, но и ослышаться она не могла.

— Осторожней, Файсал, — тебе следует с большим почтением относиться к подобной красоте.

Она не верила своим ушам. Наверное, она была одержима бесами. Голос — грубый, хриплый, незабываемый — принадлежал сэру Хьюго де Малфорсу.

— Можете подняться, леди Иден. Повелитель Рашид разрешает вам.

Медленно, как во сне, она встала на ноги. Это был не вселившийся в нее демон. Он стоял напротив — ухмыляющийся, страшный, торжествующий… барон Стакеси и сюзерен Хоукхеста, в одеянии из рубинового бархата, лицо отмечено рубцами после памятной встречи с юным Жилем.

— Они захватили редкостную добычу, о величайший, — заметил он, и его кабаньи глазки радостно сверкнули.

Затем состоялся короткий разговор, из которого Рашид узнал о происхождении Иден и о ее вассальной зависимости от сэра Хьюго.

Посреди речи он вытянул руку и оборвал на полуслове черного рыцаря:

— Я выслушаю историю этой женщины из ее собственных уст.

Он говорил негромко, но все же его голос отчетливо прозвучал в сводчатом зале. Когда он заговорил, все смолкли.

Иден немедленно препроводили в более уютную комнату, с мягкими диванами и столом, уставленным кувшинами с вином. Ей было позволено сесть и утолить жажду, а вскоре в комнату вошел Рашид. К облегчению Иден, сэра Хьюго с ним не было.

— Теперь, — произнес спокойный отрешенный голос, — вы расскажете мне все. Ваше присутствие и удивительное стечение обстоятельств, приведшее вас сюда почти сразу после вашего земляка, заинтересовали меня.

В нем не чувствовалось доброты, но не было и жестокости, так что Иден собралась с духом и поведала историю своего поиска. И хотя она испытывала сильный страх в присутствии этого всемогущего сатрапа, чья зловещая слава вызывала уважение самого Саладина, боялась она не за себя. Он не должен был причинить ей зла, ибо она не имела для него никакого значения, разве что как объект для выкупа. Так что она позволила себе немного расслабиться и, прихлебывая вино, рассказала свою историю.

— Итак, вы убедились, что ваш муж не может быть выкуплен, — Задумчиво заключил он, когда она закончила рассказ. — И оставили его в руках моего старого врага, Ибн Зайдуна?

— Да, так и было.

Она опустила глаза: хватило и той правды, что она сочла возможным сообщить.

— Что бы вы предприняли, если бы я позволил вам покинуть Масияф?

— Отправилась бы в Яффу, чтобы разыскать королеву Англии, которой я служу.

Черный шелковый тюрбан слегка наклонился, сверкнула золотая брошь в виде полумесяца.

— Возможно, вы так и сделаете… но не теперь. Пока вы моя гостья. И никто здесь не причинит вам вреда.

— Сэр Хьюго… — начала она, не зная, что сказать дальше.

— Никто не повредит вам, — повторил он.

Его чистые глаза ни на мгновение не отпускали ее, глядя при этом куда-то очень далеко… и в то же время легко проникая в ее мысли. Она видела, что глаза его почти бесцветны и в них словно плавает легкий сероватый дымок. Она не могла оторваться от этих глаз, испытывая ни с чем не сравнимое ощущение. А его низкий голос, несмотря на значительность, легко уносил прочь все владевшие ею заботы, и она начинала испытывать удивительную успокоенность и благодушие. Она послушно кивнула на предложение покинуть его и отдохнуть, хорошенько поспать до утра.

Затем она выпорхнула из комнаты, истома покинула ее тело, и печальные складки исчезли с ее чела. Состояние ее было столь же нереальным, как тот бессвязный сон, в который превратилась ее жизнь, и все ее мысли унеслись прочь, так что ее воспоминания о проведенной ночи ограничивались ощущением удивительного невесомого парения над периной, отведенной ей для отдыха.

На следующий день силы и бодрость почти совсем вернулись к ней, и она смогла сознательно оглядеться вокруг впервые с тех пор, как оказалась в Куал'а Зайдуне. Теперь она испытывала незыблемое спокойствие — возможно, оно было даром того загадочного человека, который правил этой крепостью. В таком случае дар этот был не от мира сего. То, что он сотворил прошедшей ночью с ее изнуренным телом и истерзанным рассудком, было не что иное, как магия, — в этом она не сомневалась. А магия — работа сатаны. Не здесь ли скрывался корень могущества Рашида-эд-Дин-Синана?

Даже если и так, она не могла не чувствовать глубокого облегчения от того, что этим приятным прохладным днем в Масияф она вновь была такой, как раньше. Вскоре стало ясно, что ей предоставлена свобода передвижения по замку. Хотя каждая дверь охранялась, никто не препятствовал ее проходу. Ей даже позволено было прогуливаться во внутренних двориках меж высоких стен с узкими бойницами, через которые солнечные лучи пронизывали струи фонтанов.

Во время одной такой прогулки вскоре после полудня ее обнаружил сэр Хьюго де Малфорс.

— Приятная встреча, Иден.

Она не задрожала и не опустила глаз, но ответила ему долгим, спокойным взглядом. Ее отвращение к нему было неизменно, но вместе с тем существовала и какая-то нелепая близость, ибо он напоминал ей о доме.

— Что вы делаете здесь, сэр Хьюго?

Он вопросительно поднял одну бровь:

— И это все, что вас интересует? Разве вы не стремитесь узнать о злоключениях, приведших меня сюда… безденежного барона, прогнанного из собственного дома, без единого человека, кто мог бы сопровождать меня в странствиях?

Он был весь налит желчью и явно искал ее, чтобы обвинить. Следовало быть осторожной.

— Меня это не касается. Я спросила лишь, что вы здесь делаете.

Он нахмурился:

— Все так же горда? Что ж, можете хранить свое достоинство, леди… но помните, однажды я заставил вас пасть достаточно низко. Тогда я неплохо поразвлекся, и ваш побег совсем меня не обрадовал.

Будь она в Хоукхесте, Иден ужасно испугалась бы, но в окружении могучих стен крепости Рашида Хьюго терял свою значимость, и его злобные выпады почти не беспокоили ее.

— Но мы все исправим, леди Иден, обещаю вам!

Если он рассчитывал вывести ее из равновесия, то просчитался. Она присела на край фонтана и опустила руку в воду, выражение лица по-прежнему оставалось светлым и задумчивым. Казалось, ему никогда больше не добраться до нее.

— Не станете говорить, зачем вы здесь, — проронила она, словно он Ничего не сказал, — и не надо. Меня, как и хозяина этой крепости, заинтересовало лишь случайное стечение обстоятельств, повлекших нашу встречу.

Хьюго оскалил в усмешке великолепные зубы:

— И вы, конечно, опасаетесь? И хотите удостовериться, не касается ли мое дело вас или вашего труса-муженька? Пусть же вами владеет это желание. Одно скажу… когда я закончу свою миссию и отправлюсь домой, то отправлюсь не один. Мы вернемся в Хоукхест вместе, миледи, и продолжим наши забавы. Как вам это понравится?

Она по-прежнему не обнаруживала реакции, хотя горло ее пересохло. Спокойный ответный взгляд разъярил его не меньше, чем ее молчание. Он шагнул к ней и занес руку.

— Осторожней, сэр Хьюго. Рашид сказал, что здесь никто не тронет меня. Не думаю, что вы тот человек, который пойдет наперекор его слову.

Рука его упала, он пренебрежительно фыркнул.

— Не ради шлюхи, которой я уже попользовался, — рявкнул он. — В Масияф найдется кусочек поаппетитнее. — Он приблизил к ней свое лицо, глаза горели ненавистью. — К тому же не я один насладился вашим очарованием. В Яффе есть один рыцарь, который очень к вам неравнодушен. Я, несомненно, увижусь с ним по возвращении. Говорю это, дабы вы могли помолиться о его загубленной душе, ибо при встрече я убью его.

Теперь она не смогла скрыть свой испуг. Глаза ее затравленно метнулись, рука умоляюще поднялась.

— Мощи Христовы! Значит, так оно и есть? — Он довольно захохотал. — Тогда можете молиться уже сейчас, ибо убить его мне будет приятнее, чем самого последнего сарацина.

Весьма довольный собой, он презрительно взглянул на нее и удалился быстрыми шагами.

Беспокойство ее росло, сменяя прежнюю уверенность. Она успела позабыть о брошенном Тристаном вызове, про который тот поведал ей во время их остановки в горах. Теперь, похоже, вызов принят… и она не могла не опасаться за жизнь своего возлюбленного. Страх перед Господом вновь овладел ею. Неужели его наказание таково, что Тристан тоже должен умереть, подобно несчастному Стефану?

Напрасно пыталась она сдержать ужас, который расправлял свои крылья, говоря себе, что необязательно сэр Хьюго станет победителем, что они могут и вовсе не встретиться. Деяния Божьи непредсказуемы, обстоятельства могут сложиться так, что именно сэр Хьюго окажется убитым.

Она подумала было о том, чтобы обратиться за поддержкой к Рашиду, но быстро оставила эту мысль. Какие бы дела ни были у того с де Малфорсом, они важнее личных забот франкской пленницы. Ей следует покинуть этот дворец, отыскать Тристана и упросить отказаться от встречи. Но она уже предвидела мягкую усмешку в его глазах, когда он откажет ей. Иден припомнила, что вызов бросил именно он. Сделать что-либо было невозможно. Оставалось только ждать, какой поворот изберет судьба, раз уж сама она была не в силах повлиять на ход событий.

Ее грустные раздумья прервал неожиданно донесшийся женский смех. Несмотря на намек сэра Хьюго, ей не довелось обнаружить в замке следов присутствия женщин, и смех заинтересовал ее. Ей показалось, что он доносится из круглой башни, расположенной позади окружавших двор внутренних крепостных стен. Решив, что бессмысленно предаваться грусти, она встала, отряхнула юбки и отправилась узнать, в чем дело.

Она вышла со двора через узкую дверь, пересекла еще один небольшой дворик и вступила в башню, стоявшую в одном из углов.

Внутри, одна над другой, располагались три комнаты, соединенные винтовой лестницей. Все были пусты. В каждой из них беспорядочно разбросанные ткани выдавали присутствие женщины. В воздухе витал запах роз, мускуса и пачули. Там же лежали музыкальные инструменты — лютня и рибека, коробочки с красками, прозрачные одежды из газа, украшенные лентами и расшитые золотом и серебром подобно крыльям бабочек. Владелицы должны были находиться где-то неподалеку. Иден прислушалась, но звонкого смеха больше не было слышно.

И все же некий звук безусловно раздавался: тихое настойчивое журчание разливалось в воздухе, но невозможно было разобрать — музыка это или голоса. Она вышла из башни через другую дверь и двинулась в направлении шума. Теперь она оказалась позади замка, там, где начинался горный склон. Крытая дорожка петляла меж рядов каменных столбов, вокруг цвели розовые кусты, их колючие ветви сплетались с темно-зелеными побегами плюща, фиолетовые цветки просвечивали на солнце. В конце, у подножия стены, находилась сводчатая дверь, полускрытая листвой. Из-за двери доносились услышанные ею звуки, приглушенные и нежные — звон струн и поющие низкие голоса. Она повернула железное кольцо и отворила дверь.

Высокие, покрытые плющом стены окружали сад, цветущий, благодаря какому-то чудесному уходу, на голом горном склоне. Трава была такой зеленой, что резало глаз, а тоненькие ручейки текли по выложенным изразцами каналам. Цветов было не слишком много, зато самые изысканные. Яркие лепестки дрожали в воздухе: ярко-красные азалии, цикламены, кремовые лилии, теплые золотистые бутоны крокусов — некоторые укрылись от солнца в тени фруктовых деревьев… фиговых, айвовых, апельсиновых… и единственного громадного кедра, под которым стоял пурпурно-золотой павильон Рашида. Сам сатрап восседал снаружи на покрытом шелком диване, поглаживая голову небольшого изящного леопарда, который растянулся у его ног.

Перед ним на траве лежали двое юношей в зеленых шелковых одеждах, по-видимому погруженные в глубокий сон. Повелитель размышлял, глядя на них, лицо его было внимательным и спокойным, а несколько девушек, чьи тела просвечивали сквозь искрящиеся переливчатые галабие, тихонько наигрывали на уде и кифаре, при этом одна из них негромко пела протяжную, баюкающую мелодию. Иден готова была удалиться — такой сокровенной и в то же время напряженной была увиденная ею сцена; но бесцветные глаза заметили ее, и к ней немедленно устремилась девушка, прижав палец к губам.

— Аль-Джабал приветствует новое дополнение своего сада. Присаживайтесь, но не издавайте ни звука, только смотрите и слушайте.

Иден кивком подтвердила свою готовность повиноваться, и ей отвели место радом с диваном повелителя. Кажется, все называли его Аль-Джабал… Горный Старец… без тени неуважения, хотя имя это было присвоено ему франками, чьи земли и караваны то и дело тревожил он набегами внезапно слетающих с гор на прилегающие равнины обитателей Масияф.

Стоило Иден погрузиться в теплые, обволакивающие волны музыки, как она постепенно почувствовала аромат, который витал вокруг спящих юношей… терпкий и острый, уже знакомый ей по Дамаску. Там они не заговаривали о гашише, хотя ей, разумеется, было известно о существовании этого зелья, но ничего о природе вещества, которое так возвысило и освободило ее чувства в изысканном дворце Аль-Акхиса.

Сейчас она ощущала покалывание в позвоночнике, наблюдая двух юношей, глубоко и спокойно спящих с абсолютно безмятежными лицами. Сколько же им дали наркотика… и с какой целью? Иден вновь обвела взглядом безупречную красоту сада, не в силах поверить, что увиденное ею не принадлежит силам зла, ибо она слыхала, что Рашид — демон в человеческом облике, и знала, что он творит разрушение и смерть. Шло время. Мирная обстановка места так подавляла, что Иден не могла найти в себе силы пошевелиться. Но вот один из спящих издал еле слышный звук. Затем чуть повернул голову и поднес кулак к глазам, словно ребенок. Другой тоже заворочался. Рашид прекратил поглаживать леопарда и наклонился вперед, сосредотачивая всю свою мощь и энергию на лежащих перед ним. Они открыли глаза, глядя на него и, похоже, ничего не видя.

— Поднимитесь, сыны мои. Сядьте. Слушайте голос, которым я стану приказывать вам, — позвал он, и голос его был подобен струйке дыма в накаленной атмосфере вечера.

Они сразу же повиновались и уселись скрестив ноги, глядя перед собой пустыми глазами. Иден увидела, что зрачки их расширены и темны, как у Стефана, но глаза сверкают, и лица пышут здоровьем.

— В этот день вы проснулись, чтобы очутиться в моем раю и вкусить все наслаждения, обещанные Аллахом. Ибо начертано, — процитировал нараспев мягкий голос, — для тех, кто убоится величия Господа, будут два сада, усаженных тенистыми деревьями. Каждый омывается благоуханным источником. В каждом есть все плоды попарно. Они станут отдыхать на диванах, покрытых дорогой парчой, и рядом будут свешиваться плоды обоих садов. Они станут брать себе молодых девственниц, прекрасных, как кораллы или рубины. Может ли добродетель вознаграждаться чем-либо, кроме добра?

— Но сказал также Аллах, — голос его неожиданно сделался страшен, — для неверных приготовил я цепи, и оковы, и пылающий огонь. Настало время, сыны мои, нашедшие со мной благодать, для неверного, который выбран, чтобы отправиться в этот огонь.

Иден в ужасе затаила дыхание, когда он извлек из-за пазухи два кинжала и протянул юношам рукоятками вперед. Оба поднялись на ноги и стояли перед ним.

— Возлюбленные сыны, — напевно произнес Рашид, — отправляйтесь и в должное время убейте для меня неверного, от которого отвернулся Аллах, а убив его, возвращайтесь ко мне и снова познаете рай. Если же вы не вернетесь… то Аллах пошлет своих ангелов и вы вознесетесь в его рай. И это будет вашей наградой, когда убьете маркиза Монферратского.

Никто не обратил внимание на испуганный вздох Иден. Юноши протянули руки, взяли кинжалы, поднесли их к губам и опустились на колени перед Рашидом. Тот благословил их и поднялся, чтобы уйти, неслышно скользя по траве.

Девушка подала Иден знак следовать за ним, и та последовала, ошеломленная тем, что услышала.

Аль-Джабал чуть обернулся и умерил шаг, давая ей возможность поравняться с ним.

— Итак… не хотите ли стать частью их первого вкушения рая? Как пожелаете… хотя ваша красота весьма располагает… Возможно, вы еще передумаете.

В голосе его не было ни угрозы, ни даже малейшего принуждения. Однако не вызывало сомнения, что он оказал ей честь предложением стать одной из гурий, доставляющих чувственные наслаждения его одурманенным хашашинам.

Для двух юношей в саду рай уже начался. Они будут принимать гашиш, пока не выполнят волю своего Предводителя, так что потом, даже если их поймают и убьют, то они потеряют лишь бренное тело, которое оставят с радостью, зная, что такая смерть на службе Аллаху и Аль-Джабалу доставит их прямо в вечный рай двух садов.

Заметив охранников Рашида, ожидавших его в конце дорожки, Иден осмелилась задать ему вопрос, прежде чем расстаться.

— Мой господин… Если позволите… что совершил маркиз де Монферрат, чем навлек на себя ваше наказание?

Он оглядел ее без особого удивления:

— Он совершил пиратское нападение на один из моих кораблей.

Иден не могла поверить:

— И за это он должен умереть? Слишком мелкая причина для столь могущественного человека, как вы.

— Не за это. Но вы задали мне вопрос.

— Тогда за что?

Выражение его лица оставалось непроницаемым:

— Разве маркиз не враг вашего короля?

— Возможно, было бы лучше наоборот.

— Как бы там ни было, у него много врагов. И посему он должен умереть.

— Но ведь… — Она запнулась, инстинкт подсказал ей, что не следует сейчас выказывать симпатию Конраду. — Ведь эта… казнь… не дело рук короля Ричарда?

— Король не палач, — последовал уклончивый ответ. Даже когда речь идет о казни другого короля.

Она нахмурилась:

— Ваше высочество предпочитает говорить загадками.

— Вам, наверное, еще неизвестно… прошло два дня с тех пор, как маркиз Монферратский избран королем Иерусалима на всеобщем совете франкских государств. Это вершина его дерзкого восхождения, — беспристрастно заключил Рашид. — Ему не суждено долго носить корону.

В это время они уже входили в первый двор. Стражники мгновенно окружили Рашида, и Иден осталась с тем, что ей удалось выведать.

Мгновение она стояла неподвижно, ошеломленная вновь свалившимся на нее несчастьем. После чего бессознательно прошла в тот двор, где сидела ранее. Там она остановилась, взирая на струи фонтана, словно плещущая вода могла освежить ее смутившийся рассудок. Конраду умереть от рук ассасинов? Человеку, у которого, по словам Рашида, много врагов? Но кто же из них вложит золото в разящую руку? Ричард Английский? Неужели король, даже такой, как он, падет столь низко? И разве Конрад все еще не нужен ему как союзник?

Гай Иерусалимский, низложенный монарх… это больше похоже на правду. Тот слаб и малодушен и скорее способен унизиться. К тому же он так страшился смерти от руки Конрада. «Двое могут играть в эту игру, — смеялся Ричард, — но лишь один наносит удар первым». Должно быть, это Ги. Он слишком труслив, чтобы рисковать своими союзниками, которым могли бы понадобиться силы Конрада.

Но оставался еще и Саладин. Аль-Акхис говорил, что султан боится дня, когда Иерусалим объединится под одной могущественной рукой. Не предпочтет ли он убить Конрада, дабы христиане продолжали ссориться между собой? Но такое низкое коварство совсем не пристало султану, о благородном облике которого она была наслышана от Эль-Кадила.

Однако же среди приверженцев султана могли найтись такие, которые были не столь щепетильны. И хотя даже среди сарацин сильна была ненависть к хашашинам как к еретической секте и позорному пятну на чистоте ислама, их все же постоянно использовали как инструмент тайного правосудия. И тут, словно арбалетной стрелой, ее пронзило другое, более реальное подозрение: сэр Хьюго де Малфорс!

Какое лучшее объяснение присутствию этого надменного барона, чем убийство… убийство человека, затмившего его в этом мире, как свет звезды затмевает огонек свечи? На память ей пришли слова Тристана: «Он и Ричард не расставались… за те три дня, которые он там оставался…» Затем он рассказал о своем вызове, а потом было ее признание… но сейчас не следовало думать об этом. Нужно было поговорить с сэром Хьюго и убедиться, верно ли ее ужасное подозрение.

После недолгих мучительных колебаний она отправилась на поиски и нашла его в огромной трапезной Масияф. Ей пришлось дождаться, пока Хьюго закончит еду, прежде чем он вышел из зала, громко рыгая.

— Клянусь Распятием, леди, вы запели новую песню! Что вас вдруг заставило так стремиться к моему обществу? Пришли упрашивать за своего любовника? — глаза его потемнели. — Но здесь пощады не будет, клянусь вам.

Она тряхнула головой с горячностью, которая вызвала его интерес.

— Если вы пройдете со мной в мою комнату, я пошлю за вином. Это честь для вас, ибо в Масияф никто не прикасается к мясу и не пьет с женщиной вино.

Она подумала об отказе. Вполне возможно, что он вновь будет навязывать ей ухаживания в прежней своей манере. Но все же решила рискнуть. Нужно было разузнать как можно больше о намечаемом убийстве. Барон занимал небольшую комнату на первом этаже крепости, обставленную с поразительной для громадного мрачного здания роскошью. Наряду с традиционными диванами и подушками здесь был стол и несколько резных стульев в западном стиле. Чернокожий раб принес вино, и когда дверь захлопнулась за ним, Иден не смогла сдержать дрожь.

Усевшись напротив нее в кресло с прямой спинкой, сэр Хьюго протянул через стол кубок.

— Я вспоминаю, как вы наливали мне вино в Хоукхесте, — словно раздумывая, проговорил он. — Так будет снова, очень скоро. Мы все еще подходящая пара, миледи.

Иден пропустила это мимо ушей.

— Сейчас меня занимает не Хоукхест, а Иерусалим, — начала она.

Он не пытался скрыть удивление.

— Что можете вы сказать о… вероятном будущем Конрада Монферратского, занявшего там троп?

На сей раз удивлению его не было предела. Однако когда он заговорил, то тщательно подбирал слова и тон его был любезным:

— Оно будет таким блестящим, каким способен его сделать столь талантливый человек.

— Если он жив! — яростно выпалила она, не спуская глаз с безучастного лица.

Он шевельнул бровями:

— У вас есть причины сомневаться в этом?

Она подалась вперед, не отрывая от него глаз:

— Разве вам не известно то, что знаю я?

Он нахмурился:

— Говорите дальше.

— Я уверена, что Рашид устроит его убийство… и знаю, что вы явились сюда от короля Ричарда.

Вновь удивленный взгляд. Догадки это или она действительно знает?

Он пристально оглядел ее.

— Лучше быть в неведении о делах Рашида, — заботливо предупредил он. — Ассасины удачливы, ибо их нанимателей никогда не удается отыскать. Они скорее умрут, чем назовут имена. Подобное знание не принесет ничего, кроме опасности, леди Иден. Рашид не должен обнаружить, что вам известны его планы.

Она криво улыбнулась:

— Он сам рассказал мне.

Сэр Хьюго взглянул на нее с явным беспокойством.

— Тогда живой вам из Масияф не выбраться, — сурово проговорил он.

Как ни странно, она не подумала об этом. И не собиралась делать это теперь.

Что движет Рашидом в совершении этого убийства? — спросила она.

— Он мудр. Он должен видеть, что Конрад несет новую надежду Иерусалиму… надежду на мирную жизнь христиан с сарацинами. Ему должно быть также известно, что Конрад заключил договор с Саладином. — Сэр Хьюго нахмурился, насупил черные брови. — Посмотрите вокруг. Чтобы поддерживать это могущество и великолепие, нужно большое богатство. Убить короля стоит много золота.

— Особенно когда платит другой король?

Но он не попался в ловушку:

— Этого я не говорил. — Касательно договоров, — продолжал он, — они мало что значат. Аль-Джабал тоже имеет договор с Саладином… с того самого дня, как ассасины проникли в главные покои дворца султана, доказав, что могут умертвить его в любой момент. Такова сила, которой владеет Рашид. Последователи почитают его богом. Нет на свете человека, которого он не мог бы убить, и никто не осмелится указать на него.

— А не боитесь ли вы за свою жизнь, сэр Хьюго? — воскликнула Иден, увидев возможность выжать правду хотя бы из его глаз, если не из уст. — Ведь вы секретный посланец возможного убийцы?

Цель была достигнута — она увидела искру сомнения, мелькнувшую в его глазах, прежде чем он погасил ее.

— Мне нечего бояться Рашида, — спокойно ответил он, улыбнувшись. — Я хорошо послужил ему и послужу еще.

Но она лишь покачала головой. Вкус ее маленькой победы был горек. Она даже не представляла, до какой степени ей хотелось, чтобы Ричард был невиновен. Он и в самом деле оказался гнусным человеком, недостойным королем для Англии. Бог должен увидеть это и неминуемо низвергнуть его с престола.

С удивлением она почувствовала, что по щекам ее текут слезы.

— Скажите, ради Креста, что вызвало ваши слезы? — изумленно спросил сэр Хьюго.

Она не ответила, все равно он не понял бы, но заметила, что ее слезы ошеломили его, и вскочила раньше, чем он успел прийти в себя. Он разинул рот как разъяренная рыба, когда она подняла задвижку двери.

— Благодарю вас за вино и проведенное время, барон, — холодно бросила она и была уже в середине коридора, прежде чем ее сюзерен смог сообразить, что жертва опять ускользнула от него.

Следующие несколько Дней Иден старательно избегала де Малфорса, хотя однажды издали она видела его склонившимся к плечу Рашида и улыбавшимся своей подлой, затаенной улыбкой, пока они разговаривали. Как бы глубоко сэр Хьюго пи проник в дела Аль-Джабала, он, несомненно, мог найти способ обезопасить себя.

Так он, видимо, и поступил, когда однажды выехал из Масияф и больше не вернулся. Но ее жизнь, как он заметил, была далека от безопасности. Ежедневно она ожидала, что будет брошена в подземелье или же, еще хуже, скинута с крепостной стены, что, как ей доводилось слышать, было основным наказанием у сатрапа. Но, при всех ее страхах, жизнь продолжала течь в том же спокойном русле среди садов и двориков. Временами ее просили спеть и сыграть для удовольствия Аль-Джабала, ибо тот любил чужеземную музыку. Ей приходилось заниматься шитьем вместе с другими женщинами замка, но не с теми, которых довелось ей встретить в секретном саду, куда она больше никогда не наведывалась. В счастливые дни ей дозволялось совершать верховые прогулки в горы в кольчуге, на случай вражеской засады, и под охраной полудюжины крепких наездников. За Баланом, по-видимому, ухаживали так же хорошо, как за ней. Шкура его блестела, и он резвился, точно жеребенок.

Чаще всего, однако, ее предоставляли самой себе и беспокойной компании горьких мыслей. Печаль ее была беспредельна. День и ночь она грезила о побеге, о возможности предупредить Конрада об ужасной опасности и оказаться рядом с Тристаном при его встрече с сэром Хьюго. Но она отлично знала, что сбежать из Масияф невозможно, а платить жизнью за попытку ей не хотелось. Тем не менее она не могла понять, почему до сих пор дорожит жизнью, ибо, хоть ей жилось вполне сносно, надеяться было не на что… чудо уже произошло, в Дамаске.

Однажды, ближе к вечеру, она сидела в своем излюбленном дворике, зашивая разорванный рукав одному из наемников Рашида; внимание ее привлекли ритмичные звуки, доносившиеся из-за стен. Она привыкла к возвращению всадников из какого-нибудь набега, но не услышала знакомого беспорядочного галопа, сопровождаемого дикими выкриками. Этот отряд двигался спокойно и размеренно, а перед воротами остановился. Заинтересованная, Иден поспешила на крепостную стену, выходившую на единственную дорогу, ведущую в Масияф.

От зрелища, представшего перед ее взором, голова закружилась, и она крепко вцепилась в парапет. Выстроившись в строгом порядке под развевающимися знаменами, у стен стояли одетые в черное рыцари святого Иоанна Иерусалимского.

Выехав вперед на могучем белом боевом коне, командир громко закричал, требуя впустить их.

Иден тоже закричала, не веря собственным глазам, но она находилась слишком высоко, и ее крик не долетел до него.

Ворота отворились, и рыцари въехали в Масияф; во главе небольшого отряда верхом на Горвенале был сам Тристан де Жарнак.

Все еще цепляясь за теплый камень парапета, чтобы не упасть, Иден постаралась собрать остатки самообладания и успокоить невольную дрожь во всем теле. Чудо Дамаска повторилось вновь. Господь смилостивился и еще раз направил Тристана для ее спасения.

Всем существом стремилась она сбежать вниз и броситься ему в объятия, но осторожность взяла верх, и Иден остановилась обдумать свои действия. Она понятия не имела, что за миссия у Тристана и как его здесь встретят. Похоже было, что он прибыл в Масияф под предлогом дружбы с Рашидом, но даже в этом случае было разумнее пока не обнаруживать себя. Она могла навредить Тристану, какая бы цель у него ни была. Лучше всего вести себя осмотрительно, наблюдать, слушать и выжидать удобный момент, чтобы как-то объявить Тристану о своем присутствии.

Пока достаточно было знать, что он рядом. Волна счастья нахлынула на нее, и она стояла, держась за зубцы, будто некое изваяние. В нее словно вдохнули новую жизнь.

Вскоре экстаз ее был нарушен чьей-то торопливой поступью. Появились двое стражников, явно искавших ее. И хотя их худые лица не выражали угрозы, сердце ее забилось чаще при сообщении о том, что Рашид желает ее видеть.

Аль-Джабал находился в самой маленькой из своих комнат, которая выходила в неприступный внутренний дворик замка, что дало возможность устроить в ней огромные сводчатые окна, закрытые толстым матовым стеклом желтоватого оттенка. Шейх был один, без слуг или охраны.

— Садитесь, госпожа. Я буду краток.

Никогда Иден не приходилось видеть человека, обладавшего столь величественным спокойствием. Чем объяснить, что этот невозмутимый человек, чьи руки мирно покоились на коленях, постоянно вызывал у нее безотчетный страх?

— В Масияф вам пришлось увидеть вещи, о которых вы, возможно, сочтете за лучшее забыть, — проговорил он безмятежно, словно беседуя о погоде. — Особенно случись вам оказаться в компании наших теперешних гостей из Крак-де-Шевалье. Это вопрос не только вашей жизни, но и жизни каждого из них.

Голос его звучал ровно и бесстрастно, даже теперь в нем не было злобы, лишь жуткая отстраненность, словно он играл в шашки со всем миром и мог одним движением очистить доску при малейшей допущенной оплошности. Его присутствие точно замораживало. Лучше уж грубое распутство сэра Хьюго — оно, по крайней мере, являлось проявлением человеческих страстей.

Она опустила глаза и смиренно поклонилась:

— Те вещи уже забыты, величайший.

— Тогда можете идти, леди Хоукхест.

Она все же осмелилась задать вопрос:

— Величайший…

— Говорите.

— Это лишь… женское любопытство… Я хотела бы знать, что ждет меня в будущем?

— Я не прорицатель, — заметил Аль-Джабал с легкой иронией. Он разъединил длинные тонкие руки и повернул их к ней ладонями вверх.

— Я еще не взвесил вашу полезность, — произнес он с достоинством, превращающим ее в ничто. — Когда я сделаю это, вы будете извещены.

Пришлось довольствоваться услышанным. Она поклонилась и готова была уйти, когда он вновь заговорил, на этот раз тон его был чуть более мягким:

— Есть, правда, одна услуга, которую вы можете оказать мне этим вечером. Мне доставляет удовольствие ваше пение. Нашим гостям также было бы приятно услышать напевы своих родных земель. Вы придете в зал развлечь нас за обедом.

Иден еле сдержала крик радости. Она увидит Тристана и, может быть, окажется с ним рядом. Улыбаясь, она отправилась в свою комнату сделать необходимые приготовления.

Укладывая волосы с большей тщательностью, чем за все последние дни, она прикидывала, как следует себя вести. Он не сможет признать ее, а она, в свою очередь, не сможет заговорить с ним, ибо простой певице не пристало обращаться к столь почетному гостю. И все же ей необходимо как-то сообщить ему то, что ей удалось разузнать.

Ее осенило, когда она начала перебирать в памяти песни, которые могла бы исполнить. Всем знакомы песни Прованса и Аквитании, знаменитые баллады о любви и рыцарстве… но только один из всех, как ей наверняка было известно, разбирал язык старой Англии — саксонский выговор сервов и крепостных, которому в детстве обучала ее Хэвайса. А Тристан говорил на этом языке во времена своей юности в Корнуэлле. Выбранный способ потребует железной выдержки и изощренного притворства, но это единственно возможный путь. Их встреча должна состояться на глазах у всех, и другого случая может уже не представиться. Она настроила кифару и с бьющимся сердцем спустилась в зал.

Пир был в разгаре, и вино лилось рекой. Личные музыканты Рашида, по примеру своих собратьев в Дамаске, наигрывали дикие ламенты горных племен — мрачно рокотали барабаны, страстно и безутешно рыдали рибеки. Она собралась попросить барабанщика подыграть ей, дабы настойчивый ритм помог поскорее завладеть аудиторией. Войдя в зал через заднюю дверь, она остановилась позади музыкантов, расположившихся напротив центрального стола Рашида на расстоянии, приятном для слуха сатрапа и временами почти нестерпимом для слушателей, оказавшихся в непосредственной близости. Оглядевшись, она затаила дыхание при виде Тристана, который сидел на почетном месте по правую руку от Аль-Джабала, всецело захваченный беседой с шейхом. Красота Тристана очаровывала, как будто она видела его впервые, так он был сейчас недосягаем. Присутствие его было не менее значительно, чем присутствие самого Аль-Джабала. Он был одет в великолепный белый бархат, усыпанный драгоценными камнями, и свет от стоявших на столе подсвечников отбрасывал блики на черные волосы, каждый завиток которых вызывал в ней болезненное желание.

Он поднес кубок к губам, и лицо его немного повернулось к ней. Ее охватила непереносимая жажда коснуться его, бесконечно глядеть в эти суровые и обольстительно ленивые глаза, почувствовать упругость его губ, что произносили сейчас любезности сидевшему рядом коварному властелину…

Музыканты окончили очередную мелодию. Она отвела взгляд от Тристана и поспешно заговорила с ними. Медлить было незачем. Она начала с излюбленной «Pax in Nomine Domine», с которой крестоносцы прошли много земель, стремясь к своей цели. При этом она не отрывала глаз от повелителя Масияф и его достойного гостя, как того требовала от придворной певицы учтивость. Тристан, повернувшись к хозяину, не подавал виду, что заметил песню или ее исполнительницу, продолжая свою беседу, и для большей выразительности сопровождал речь отточенными жестами.

Первым приветствовал ее один из молодых рыцарей:

— Будьте благословенны, хозяйка! — воскликнул он, в восхищении ударив по столу кубком так, что вино выплеснулось на белый крест поперек его груди. — Теперь спойте «Ah Amour!» Ради ваших прекрасных золотых волос!

Она улыбнулась и исполнила просьбу, хотя заметила, что сидевший рядом старший рыцарь одернул юношу, и тот прослушал ее песню не поднимая глаз.

Но Тристан, казалось, до сих пор не замечал ее присутствия. Следующая ее песня была более задорной, ибо она хотела привлечь его внимание. В конце концов он должен был узнать ее голос. Ведь они так часто пели вместе те же баллады в Акре, и их голоса переплетались так, как телам было недоступно. Она сделала паузу, чтобы перевести дух и освежиться вином. Следующая песня должна была сказать ему все.

Словно почувствовав ее стремление, он слегка повернулся, позволяя взгляду как бы невзначай обежать зал. Глаза скользнули по ее лицу, не задержавшись, но Иден догадалась, что блуждающий взгляд предназначался только ей. Он понял все с первых минут… но, в отличие от нее, действительно умел быть осторожным. Вновь он повернулся к Рашиду, дружески улыбаясь, но при этом беззаботно поднял кубок в ее сторону и, запрокинув голову, осушил до капли.

Так он вселил отвагу в ее сердце.

Иден избрала старинную кентскую любовную песню о крестьянской девушке, соблазненной знатным господином. Мелодия была достаточно живая и изящная, чтобы увлечь рыцарей, несмотря на то, что ни они, ни сидевшие за соседним столом сарацины, как надеялась Иден, не понимали слов… которые совершенно не соответствовали оригиналу.

Иден пела о молодой женщине, нашедшей своего плененного мужа в сарацинском замке, откуда он не мог быть выкуплен, и о том, как сама она оказалась пленницей в другом замке, где должна была остаться, ибо открыла зловещий секрет его управителя. Тот подготовил кровавое убийство некоего удачливого в торговле принца, который однажды спас леди от весьма незавидной участи. Все это пропела она нежным голосом на мягком гортанном саксонском, без намека на скрытую в словах угрозу.

Тристан, занятый теперь бородатым эмиром, сидевшим справа от него, казалось, совсем ее не слушал. Он говорил без умолку и даже откинулся назад, смеясь от всего сердца.

Иден напоследок спела гимн, который, как ей было известно, любили рыцари. После чего поклонилась, приложив руку к сердцу, а затем смиренно простерла ее к Рашиду… или к блиставшей в сумраке белизной фигуре подле него.

Осталось еще одно, что могла бы она попытаться сделать перед уходом. По распространенному мнению, придворные музыканты прислушивались ко многому кроме музыки. Иден любезно поблагодарила мальчика, который выстукивал ритм ее мелодий на медных накарах — сдвоенных барабанах, более всего предпочитаемых сарацинами и служащих им как на пирах, так и в сражениях. Тот, в свою очередь, похвалил ее пение.

— Что привело столь необычных гостей за стол Рашида? — как бы между прочим поинтересовалась она, заново настраивая кифару.

— Это посольство, цель которого — заключить мир между Аль-Джабалом и рыцарями их Ордена. Уже многие месяцы они словно кость в горле друг у друга, — ухмыльнулся мальчик. — Но в то время как рыцари не способны взять Масияф, Рашид, увы, не может захватить Крак-де-Шевалье. Таким образом, лишь умножаются потери с обеих сторон… так что самое время заключить перемирие. Рыцарь в белом — их представитель. Он не принадлежит к Ордену. Как видно, для христианина он превосходный человек!

Иден улыбнулась.

— Простите, госпожа… вы так замечательно говорите по-нашему…

— Ты прощен, — сказала она и отпустила мальчика, улыбнувшись его замешательству. Он был превосходным мальчиком… для сарацина.

В своей крошечной комнате под Парапетом она вновь принудила себя ждать. Она страстно желала, чтобы Тристан отыскал способ увидеться с ней, но понимала, что риск будет слишком велик. В своей песне она ясно дала это понять, к тому же не слишком многое ее сейчас с ним связывало… лишь настоятельная необходимость передать свое сообщение Конраду Монферратскому.

Так что для пес не явилось неожиданностью, когда на следующий день Тристан ускакал со своими рыцарями из Масияф и она не смогла снова увидеть его вблизи. Как и накануне, она стояла на крепостной стене, и хотя подняла руку в прощальном привете, ни одна голова не повернулась, и двадцать один всадник продолжал спускаться по скалистому склону Ансариях. Сердце ее болезненно сжалось, и былая отвага почти покинула ее.

Через несколько часов возникло ощущение, словно он никогда и не приходил, и неопределенность опять начала мучить ее. Что уготовил ей Рашид? Был ли вовлечен в его планы сэр Хьюго де Малфорс? Нашел ли Тристан способ вызволить ее из Масияф и как скоро это могло бы случиться?

Время словно остановилось, и несколько дней ее жизнь текла размеренно, как и раньше. Она пела, вышивала, болтала с другими рабынями, запятыми работой по замку. Все они без исключения терзались любопытством по поводу Эль-Малик-Рика, который, по их убеждению, обладал не только сердцем Льва, но и неутолимым любострастием, присущим этому ужасному зверю. Иден сожалела, что не могла вывести их из этого заблуждения, не нанося ущерба христианству перед исламом.

Тем не менее Иден не находила себе места и уже начинала опасаться, что ее бесконечные рассеянные блуждания по дворам и переходам крепости могут выдать владевшее ею внутреннее напряжение. Обнаружив, что ей не позволяют совершать конные прогулки по вечерам, она обратилась с просьбой к солдату, который ранее в подобных случаях командовал ее охраной.

Он справился у начальства, и, к ее облегчению, разрешение было получено. Облачившись в кольчугу, в сопровождении шести всадников она выехала на равнину перед крепостью с единственным желанием помчаться, обгоняя ветер, пока не иссякнут силы Балана и ее собственные. Она всегда предпочитала активную жизнь, и долгие дни безделья и неуверенности сделали ее нервной и раздражительной. Рами следовали за ней иноходью, подбадривая себя странными пронзительными криками, что всегда сопутствовали быстрой езде. Они скакали, сливаясь в одно целое со своими коротконогими лошадьми, и их смуглые лица сияли диким восторгом.

Мчавшаяся во весь опор Иден не поняла, что произошло, когда они обогнули склон и выскочили в очередную длинную ложбину между горами. Только что рами вопили и визжали вокруг, когда она гнала Балана, соревнуясь с их предводителем… а в следующее мгновение один несся дальше уже с пронзенным стрелой горлом, захлебываясь ужасающим хрипом. Кто-то закричал о засаде, чья-то рука подхватила под уздцы ее коня, пытаясь повернуть его обратно. Для Иден это оказалось кстати, ибо справиться самой с испуганным животным было непросто.

— Масияф! — взвыл человек рядом с ней. Она накинула капюшон кольчуги и ударила пятками Балана, ожидая, что в любую секунду в спину ей ударит стрела.

Затем позади неожиданно прогремел голос:

— Иден! Вернитесь!

На секунду вновь воцарилось безумие, когда Иден, узнав этот голос, попыталась повторно повернуть коня. Балан отпрянул, вырвав поводья из рук сарацина и почти сбросив свою наездницу. Он понесся в Масияф, не обращая внимания на бешеные усилия, с которыми она пыталась его остановить.

Сарацины отступили, и теперь рядом с ней мчалась другая фигура, его огромный белый боевой конь легко преследовал дамского скакуна. Опередив их на несколько ярдов, Тристан натянул удила и повернул бьющего копытами Горвенала поперек дороги, там, где она была наиболее узкой.

— Hola, Балан! Тише, старина, тише! — воскликнул он, когда испуганный чалый заметался в безудержной панике. Тристан подхватил под уздцы дрожащего коня, останавливая его перед неподвижным старшим товарищем.

— Может быть, вы не желаете покидать Масияф? — предположил Тристан, приподняв бровь в жесткой усмешке. — Тогда я могу хлестнуть вашего жеребца по крестцу, и он быстро доставит вас назад. Я уверен, он знает дорогу. К сожалению, ее знает и единственный ускользнувший от нас человек… и погоня не заставит себя ждать. Итак… если Балан вполне пришел в себя…

— Тристан! — Она улыбнулась и заплакала, пытаясь перевести дыхание; лицо ее было покрыто пылью и потом под горячим кольчужным капюшоном.

— Поговорим в Крак-де-Шевалье… — сказал он. — Это всего пятнадцать миль, способны вы их проскакать?

Она кивнула и, пытаясь справиться с дыханием, спросила:

— Конрад… вы смогли?

— Я отправил посланцев. Он будет под надежной охраной.

Она вздохнула с облегчением.

Он не мог дать ей передохнуть. Быстро развернувшись, они во весь опор помчались по равнине, где она едва успела заметить пять окровавленных трупов на песке и изрядное количество — гораздо больше двадцати — одетых в черное рыцарей, окруживших ее защитной фалангой, когда они устремились в раскаленный кошмар пыли, стучащих копыт и пульсирующего враждебного солнца.

По примеру рыцарей она поднялась на стременах и, отпустив поводья, пригнулась к вытянутой шее Балана. Напряжение ее коленных сухожилий становилось невыносимым, но она знала, что не должна расслабляться, ибо погоня была такой же неминуемой, как и смерть, в том случае, если они будут схвачены.

Тревога ее оказалась не напрасной. На изгибе дороги, похожем на то место, где была устроена засада христиан, из-за скал и из расселин в горном склоне высыпали воины Рашида. Дождь стрел посыпался на них с утеса, служившего сарацинам наблюдательным пунктом, и Иден неожиданно была брошена вперед на шею Балана ударом, который вышиб из нее дух с такой грубой и неожиданной силой, что могло означать лишь неминуемую смерть. Несмотря на ужасную боль, каким-то непостижимым образом она сумела удержаться в седле, в то время как дикие вопли разносились у нее за спиной. Она не думала, что Балан способен скакать быстрее, однако конь нашел в себе силы, пока они неслись, преследуемые свистом стрел, через ущелье, а рядом с ней, не отставая держался Тристан, лицо которого помрачнело при виде черного оперения стрелы, торчавшей сзади из ее кольчуги.

— Она не прошла насквозь, — выкрикнул он, заметив испуг Иден. — Ушиб поболит… но он заживет.

Она почувствовала облегчение от его слов, но боль от этого не уменьшилась. На мгновение она подумала, что было бы лучше, если бы ее действительно подстрелили… так хотелось ей лишиться сознания и ничего не чувствовать.

Понемногу, хоть это и казалось невозможным, они продвигались вперед. Теперь их преследователи вновь повернули в горы, на одну из скрытых тропинок, которые известны лишь тем, кто их проложил; изможденные лошади фыркали, радуясь небольшой передышке. Но даже когда они нашли долгожданное укрытие среди скал и кустарника, дьявольские вопли продолжали раздаваться совсем рядом. Тристан остановил коня, громко выкрикивая приказ, и несколько рыцарей с обнаженными мечами повернули назад, в то время как другие достали прикрепленные к седлам луки, приготовили стрелы и ждали в напряжении, подобном натянутой тетиве. Тристан увлек их дальше, и они с трудом двинулись вверх по осыпавшемуся склону, вслед за не знавшим колебаний предводителем. Иден лишь однажды взглянула назад, сквозь листву… и горько пожалела, что сделала это. Один из рыцарей, чей нагрудный восьмиконечный крест на одежде был разодран и пропитан кровью, схватился в смертельном поединке с пятнистым зверем из райского сада Рашида. Сейчас грациозная кошечка превратилась в ужасный клубок окровавленных зубов и когтей, терзающих тело несчастного. То был юноша, что окропил вином свой злополучный крест, когда Иден пела ему о любви. Леопард подобрался в последнем прыжке, и мальчик грянулся оземь, блестящие яркие внутренности вывалились из разорванного безжалостными когтями живота.

Иден едва не потеряла сознание от жуткого зрелища, но пришла в себя, услышав собачий лай. Им предстояло стать дичью, за которой развернута охота. Скованная ужасом, она почувствовала нетерпеливую руку Тристана на поводьях своего коня, и вновь они карабкались, спасая свою жизнь, вверх по неверному откосу, молясь лишь о том, чтобы подковы не потеряли опору.

Внезапно тропа вновь стала ровной, и они сумели оторваться от завывавших преследователей и скрыться в следующем ущелье.

— На сколько мы отъехали? — выдохнула Иден, спина которой пульсировала нестерпимой болью, а все тело онемело.

— От силы на четыре мили, — крикнул в ответ Тристан.

Она поникла в седле.

— Они будут гнать нас самое большее еще три, — подбодрил ее Тристан. — Потом мы вступим на земли Крак-де-Шевалье. Там нас ждет подкрепление. Едем — вы до сих пор отлично держались.

Он впервые улыбнулся ей, и даже теперь, среди смертельного страха и боли, она не смогла не восхититься его красотой, скрытой за железным самообладанием. Она робко улыбнулась в ответ, вспоминая… Но он отвернулся, устремляясь вперед, и ей пришлось подгонять коня, чтобы не отстать.

В конце концов все вышло, как он и предсказывал. Еще с милю преследовал их ужасный концерт людской и звериной погони. Когда же под белым палящим солнцем они поднимались на покатый гребень горы, каждое мгновение ожидая, что леопарды выпустят кишки их загнанным лошадям, на вершине появилось облако пыли, и черные силуэты понеслись к ним в ослепительных солнечных лучах. Тридцать рыцарей из Крак-де-Шевалье промелькнули мимо с яростным ревом «Господь и его Крест!» и обрушились на изумленных сарацин словно конные ангелы смерти, сверкая наконечниками копий. На этот раз Иден не оглядывалась, ибо Тристан торопил ее дальше, но звуки позади были ужасны, и она беспрестанно молилась, пока они пересекали хребет и спускались на мирную равнину. Вскоре отзвуки битвы затихли, и до них донеслось звонкое эхо стучавших о камни подков черного отряда, который с победой возвращался назад. Еще не успело стемнеть, когда они достигли Крак-де-Шевалье.

Величайшая в истории христианства твердыня являла собой великолепный образец строгой красоты. Венчавшая темную вершину, отвесные склоны которой обеспечивали надежную защиту с любой стороны, кроме хорошо укрепленной южной, массивная крепость не нуждалась в пылающем закате, дабы подчеркнуть свое величие и господство над окружавшей равниной. Иден, несмотря на усталость, испытывала благоговейный трепет, когда они съехали с северной дороги и вступили в густую тень перед единственным восточным входом.

Закованная в броню стража на стенах приветствовала их не слишком дружелюбно, однако внутри они быстро осознали, что те две тысячи человек, которые помещались в здешних казармах, были, ко всему прочему, братией Ордена госпитальеров и могли обеспечить приют усталому путнику не хуже, чем в самом лучшем постоялом дворе Европы. Мрачная крепость была также монастырем, где текла размеренная жизнь, со своей сводчатой часовней, домом для собраний членов Ордена и тихими крытыми галереями для уединенных размышлений.

В этом огромном, со строгим распорядком владении не было женщин, и Иден предоставили отдельную маленькую келью с белыми стенами, куда послушник принес ей воды, ни разу не подняв при этом глаз. С наслаждением она смыла с себя грязь и пот, которые въелись в ее кожу ничуть не меньше, чем у бедного Балана. На боках она обнаружила полосы грязи, подобные тем, что бывают у лошади от засохшей пены. На лице ее остался ободок от капюшона, а волосы потемнели от пота. Иден с удовольствием плескалась, точно птица в весенней луже, хотя тупая боль от рапы на спине немного мешала получать полноценную радость, после чего молодой брат, принесший ей воду, — теперь его глаза почти совсем исчезли с пылающего лица — с трепетом обработал огромный почерневший ушиб, используя мази из трав, по запаху напоминавшие те, которыми она пользовалась дома. Монах принес еду и питье в ее келью, ибо она еще недостаточно оправилась, чтобы занять место за общим столом под пристальными взглядами двух тысяч дюжих рыцарей-монахов.

Она лежала на животе, на тюфяке из папоротника, когда Тристан, отобедавший в огромном зале, превосходившем, по слухам, великолепием любой другой из существующих, пришел проведать ее. Он был без доспехов, в простой черной тунике и узких штанах. Черные волосы спускались на шею влажными вьющимися прядями.

Она подняла голову, и гримаса боли сменилась чистой улыбкой радости.

Опустившись на колени у ее ног, он поцеловал ей руки, словно она была его сюзереном.

— Подойдите! — Голос ее дрогнул. — Сядьте здесь, в изголовье, чтобы я могла смотреть на вас.

Он повиновался, держась с непонятной серьезностью.

Не говоря ни слова, они смотрели друг на друга. Столь о многом нужно было рассказать и расспросить, что никто из них не знал, с чего начать. Они не разговаривали с глазу на глаз с той светлой ночи в окрестностях Дамаска.

Она поймала его взгляд на своей груди, внезапно сообразив, что соскользнувший плед оставил ее полуобнаженной. И хотя он уже знал все секреты ее тела, сейчас она стыдливо покраснела. Прикрыв грудь, она поспешно принялась подыскивать слова.

— Тристан… я должна молить вас о прощении. Тогда, на рассвете, я уехала не потому, что хотела этого, но потому, что была обязана поступить так. Между нами не может быть неправды… а для меня горькая правда заключалась в том, что я не должна отступаться от поиска, который привел меня на эту землю… и к вам.

Он быстро кивнул, как будто согласие доставляло ему боль.

— Вас не за что прощать. Вы, несомненно, были правы, поставив на первое место Стефана. Но вы ошиблись, думая, что должны сделать все в одиночку… и полагая, что я не сделаю это для вас. Ведь я обещал. Уехав, вы причинили мне боль, Иден. Уже во второй раз. Так мне труднее хранить мою… веру.

Он не мог сказать «любовь».

— Я всегда была уверена в ней, — пылко произнесла она.

Видя, что он не отвечает, она продолжила:

— Вы не рассказали, как оказались в Масияф. Это показалось мне чудом.

— Я точно знал, что найду вас там. — Он заколебался, потом объяснил: — Среди гор много глаз. Мне не составило труда идти по вашему следу, раз обнаружив его. Иден… я тоже побывал в Куал'а Зайдун.

Она встретила его недрогнувший взгляд.

— Тогда вы видели Стефана…

Он покачал головой:

— Только эмира, который отказал мне в выкупе вашего мужа, как отказал он и вам.

Лицо его было исполнено сочувствия, и Иден ощутила громадное облегчение. Он уже знал… знал все. Теперь ей не нужно рассказывать о страшной перемене, случившейся со Стефаном.

— А ваше появление с рыцарями этого Ордена, — поинтересовалась она, — тоже было предусмотрено?

— Именно так. Поначалу я думал заручиться их помощью, чтобы действовать силой, но потом выяснилось, что им нужен независимый посланник для заключения договора с Аль-Джабалом. Я вполне подходил. Было несложно убедить их заблаговременно установить наблюдение за Масияф. Так мы узнали, что Рашид следует благородному обычаю позволять наиболее ценимым пленникам регулярные прогулки.

Иден содрогнулась.

— К великому счастью для меня… и для Конрада Монферратского.

— Да будет на то воля Господня.

— Думаете, ваше предупреждение поспеет вовремя?

— Будем надеяться. Как и я, хашашины предпочитают изучить привычки своей жертвы, прежде чем нанести удар. На это у них может уйти неделя или больше. Я отправил двух посланцев. Один или уже оба теперь должны достигнуть цели.

— Христос да пребудет с ними, — выдохнула она. — Тристан… зачем Аль-Джабалу совершать это зло? Что получит он от смерти маркиза? Не могу поверить, что одно лишь золото.

— Не золото, но власть. Сейчас Рашид безраздельно властвует в этих горах, во всей северной Сирии; но если ставший королем Конрад заключит длительный мир между христианами и сарацинами — тогда у Саладина найдутся и время и силы, чтобы искоренить ересь хашашинов и повергнуть Рашида в прах.

Она рассказала о пребывании Хьюго де Малфорса в Масияф и о его возможном поручении от Ричарда Английского.

— Для Рашида это редкая удача, — презрительно проговорил Тристан. — То, что Ричард и жалкий Ги де Лузиньян тоже жаждут смерти Конрада… и щедро заплатят ему за исполнение его же собственной воли. А Хьюго де Малфорс служит для них идеальным вестником смерти. Надеюсь, мне удастся послужить ему на тот же манер… очень скоро.

Презрение его было беспредельно.

— Он говорил, что отыщет вас, — обеспокоенно сказала она. — Для этого он покинул Масияф за несколько дней до вашего прибытия.

Тристан пожал плечами:

— Он найдет меня… или я его. Пусть подобные вещи вас не тревожат.

— Но что если он попытается действовать тайно? Он не остановится перед убийством, если замыслил его.

— Не думайте об этом. Я под надежной охраной. Крак-де-Шевалье — самая могучая крепость в этих местах… и станет еще сильнее, когда мы возведем внешнее кольцо укреплений, как задумали.

— Но… вы же останетесь здесь ненадолго… вы вернетесь в Яффу?

Взгляд его дрогнул, он опустил глаза. Когда он вновь посмотрел на нее, глаза его были суровы и сверкали на напряженном лице, как бриллианты, а губы стали тонкими, как ножи. Он наклонился вперед и взял ее руки, лежавшие на подушке.

— Однажды, еще до Дамаска, я обещал служить вам всю оставшуюся жизнь, — мягко произнес он, — и эту клятву я сдержу… пусть и не так, как намеревался тогда…

Внезапное предчувствие Сжало ей сердце. Она крепко стиснула руки, стараясь подавить страх, рожденный его словами.

— Но я давал и другие обеты, Иден… ибо не вижу другого пути служить вам, не подвергая опасности наши души… не разрушая наши тела.

Он заметил слезы в ее глазах и отвернулся, ненавидя себя за то, что должен был сказать.

— Я не могу перестать любить вас, — выкрикнул он, словно слова жгли ему горло, — не могу искоренить в себе любовь как некую ересь… ибо это не ересь, Господь свидетель тому, а истинная правда!

Она склонила голову на их скрещенные руки и дала волю слезам. Она не отваживалась смотреть в глаза Тристану, но ей приходилось слушать.

— Но раз мы не можем погасить любовь в наших душах, мы можем… мы должны… отказаться от соединения наших тел. О любовь моя, я не могу не признать, что это было так сладко тогда, под спящими небесами… но ваш муж жив… и не утратил своих прав…

Она обратила к нему искаженное горем лицо:

— Но Стефану не суждено… он никогда…

— Возможно, он будет спасен, — резко оборвал Тристан. — Осталось недолго ждать, пока Аль-Джабал протянет свою могучую руку, чтобы раздавить мерзкую змею, Зайдуна, в его норе. Когда это случится, у нас будет договор, по которому, думается мне, Рашид освободит для нас лорда Хоукхеста.

Она недоуменно уставилась на него. Стефан будет освобожден? Но Стефан умирал. И не желал свободы.

Прежде чем она успела облечь в слова свое замешательство, Тристан торопливо продолжал:

— В этом я послужу вам, как и в любом другом деле, подобающем для присягнувшего на верность рыцаря… но что до остального… — Боль исказила его черты. — Мой долг состоит в служении Ордену святого Иоанна Иерусалимского. Я уже дал обет послушания. Через год… если буду достоин, приму постриг.

— Нет! Вы не можете! — вскрикнула она как раненный зверь.

Он был непреклонен:

— Дело сделано.

— Но посвятить всю жизнь…

— Что это за жизнь? — Голос его был пронизан горечью. — Я служил хозяину, не достойному более уважения. Я люблю женщину, честно завладеть которой не могу, а бесчестно не имею права. Я уже причинил вам большое зло… совершив ужасную ошибку.

— Но это не так!

Нахмурившись, он глядел через служившую окном маленькую железную решетку, выходившую во внутренний двор замка.

— Однажды я уже стал причиной смерти любившей меня женщины — и не хочу стать причиной ваших несчастий.

Иден смутно припомнила, что как-то в Акре он обмолвился о погибшей леди.

— В Хаттине, не так ли? — Она не осознала, насколько громко произнесла это.

— Клер, — устало ответил он. — Она отправилась за мной на войну, я позволил ей это. Я был молод, самолюбив и невыносимо глуп… и заплатил непомерную цену за свою глупость. Вы еще узнаете о Хаттине. Там была бойня. Турки захватили Клер. Я нашел ее только после боя, на усеянной телами равнине. Ее изнасиловали и распороли живот. Она еще жила. Я пронзил ей сердце мечом. Но глаза ее по сию пору преследуют меня.

Она обняла его, прижав голову к своей груди, осторожно перебирая влажные волосы.

— Любовь моя… не нужно думать об этом. Все осталось в далеком прошлом, и Бог давно простил вас. Вам не вынести подобных страданий.

Лихорадочно она гладила и целовала его волосы — любовь стала болью, которой она не могла управлять. Она как-то должна снять с него бремя, ибо видела теперь, что все грехи для него соединились в один и он считал себя навеки осужденным.

— Позвольте же сказать вам, что вы подарили мне величайшее счастье всей моей жизни, — ликующе проговорила она. — А если это так, пусть Господь простит нас, ибо я не жалею ни об одном мгновении случившегося.

Он поднялся и обнял ее, прижав лицо к своей груди. Так они и стояли, скорбь разрушала все их мысли, все чувства.

Потом Иден подняла голову, взглянув в его точеное лицо, ее губы затрепетали, когда она глазами целовала любимые черты. Со страстным стоном она впилась губами в его рот, мгновение его губы отвечали с не меньшим рвением, а тело резко прильнуло к ней.

Затем он разомкнул объятия и осторожно отодвинул ее, отстраняясь. Отступив на шаг, он теперь держал только ее руки.

— Иден, мы не можем. Все кончено. Я должен вас покинуть. Лучше это сделать сейчас же. Возможно, мы еще встретимся… в Яффе. Я не знаю.

Негромкий вскрик обжег ему душу. В последний раз он поцеловал ее мягкие руки, затем железный контроль вновь вернулся к нему, и черты затвердели под ее взглядом, приняв знакомое холодное и повелительное выражение.

— Я позаботился о том, чтобы рыцарский эскорт проводил вас завтра в Тир… где вы сможете убедиться в безопасности Конрада. — Он проговорил это с мягкой отстраненностью, добавив: — Если появятся новости о Стефане, я пошлю их вам в Яффу.

В сложившихся обстоятельствах прощальное упоминание о ее муже было для него вполне уместным.

Она осталась одна, бессмысленно глядя на бесполезный крест, вырезанный на темной деревянной двери, которую он закрыл за собой.

Ночью эмир Ибн Зайдун во главе армии завывавших темнокожих наемников обрушился из своей горной крепости на мирные огни расположившегося лагерем большого христианского каравана, державшего путь в Триполи. Охрана была значительной, но недостаточной, чтобы справиться с вопящими демонами, слетавшими из темноты. Измученный вестник свалился со своей насмерть загнанной лошади у ворот Крак-де-Шевалье, преодолев почти пятнадцать миль за столько же минут, прошедших после нападения. Сотня всадников поспешила на подмогу из никогда не дремавшей крепости. Иден слышала, как они галопом удаляются, звякая сталью доспехов под тусклым светом луны. К утру они не вернулись, и она узнала, что Тристан был в их числе.