Прочитайте онлайн Ее крестовый поход | Глава 10 ПОБЕДА

Читать книгу Ее крестовый поход
3616+1384
  • Автор:
  • Перевёл: С. Черезов
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 10

ПОБЕДА

Утро 12 июля было таким, словно неожиданно настал конец света. Не было вселенского бедствия вроде пожара или наводнения, но нависла гнетущая тишина, тишина опустошения, которая ужасала сильнее, чем любая буря.

Больше не слышно было звуков обстрела. Ни треска ударявшихся друг о друга каменных глыб, ни жужжания тетивы арбалетов, ни свиста стрел, ни скрежета стали о кости, ни проклятий… все кончилось. Только тишина, закладывавшая уши и вселявшая страх в сердца своей жуткой пустотой.

Теперь могло показаться, что шум битвы был всего лишь неприятным дополнением к тягостной каждодневной жаре. В его отсутствие другие ощущения воспринимались как-то нереально.

В желтом безветренном воздухе жара, словно медный кулак, обрушивалась на головы победителей, наблюдавших, как изможденные, с пустыми глазами защитники Акры выходили через ворота, чтобы предаться в руки своих врагов. Существовал приказ не трогать их, и христианские воины стояли, молча потупившись, пока мимо проходили надменные чучела, чьи лохмотья резко контрастировали с яркими знаменами христиан, неподвижно повисшими над разрушенными укреплениями.

— Они храбрецы. Жаль, что им суждено отправиться в ад, однажды уже пройдя через него, — заключил симпатичный лучник, стоявший рядом с покрытым балдахином помостом, на котором располагалась английская королевская партия.

Иден оглядывала картину царившего вокруг полного разрушения. Грязные развалины стен, в тех местах, где они не представляли собой груды обломков или горы человеческих останков, были покрыты трещинами от ударов таранами; опустевшие осадные башни пьяно покосились над крепостными валами, их опущенные разводные мосты указывали на успех последнего приступа; штурмовые лестницы также были брошены победителями где попало. В отдалении виднелись гигантские осадные машины, бесполезные и громоздкие, словно левиафаны из старинной легенды, которая вдруг обернулась явью.

Над городом висела полупрозрачная серая пелена — отчасти дым, отчасти пыль. Казалось, в воздухе витал осязаемый дух опустошения и скорби.

— Итак, вот она какова, победа, — печально заметила Иден, обращаясь ко всем, кто мог ее слышать. Неизвестно почему, но она сейчас ненавидела себя.

— О, нет! — протянула Джоанна со свойственным ее семье шокирующим практицизмом. — Победа будет видна позже, и цена ее будет продиктована нами. А этот малоприятный спектакль — для наших солдат. Чтобы показать, какая судьба ожидает их, если они оплошают перед врагом.

Беренгария, которая не могла без слез смотреть на истощенных женщин и оголодавших детей со вздувшимися животами, с трудом бредущих в хвосте колонны пленников, обернулась, охваченная неожиданной яростью:

— Вы безжалостны, Джоанна. У вас нет сердца!

Невозмутимая Джоанна вздохнула:

— Ваша беда, ma chère belle-souer, в том, что вы чересчур чувствительны. Если, с Божьей помощью, вам доведется снова наблюдать подобное зрелище, советую воспринимать все более отстраненно.

— Не желаю отстраняться от этого! — яростно выпалила Беренгария. — Они такие же люди, как и мы, пусть не исповедующие истинную веру. Мне жаль их… как жаль любого, кто страдает.

— Кровь святой девы! Я не способна выносить столь бурное проявление эмоций. С вашего позволения, я покину вас и ваших дам. — Сказав так, бывшая королева подняла свой небольшой квадратный зонтик и оставила их, чтобы присоединиться к дамам своей свиты, которые прогуливались между шатрами.

— Скатертью дорога! — бросила ей вслед Беренгария. — Знаешь, Иден, я вряд ли люблю Джоанну. Можно было предположить, что ее характер смягчится после всех невзгод, выпавших на ее долю.

— Нрав у нее действительно крутой, однако я думаю, что за ним может скрываться более доброе сердце, чем тебе кажется. Вспомни ее мать. Та редко бывала обходительной, но никто из нас не сомневался в ее доброте.

— Никогда мне не понять этих Плантагенетов, — пожаловалась королева. — Почему нельзя говорить то, что думаешь, и всегда быть самим собой, как, например, члены моей семьи или мои ближайшие друзья?

Иден понимала, что королева думает о Ричарде, который красовался сейчас во главе своих войск.

— Поспешим, миледи, — быстро сказала она, желая развеять печальное настроение утра, — проедем через ворота и осмотрим город. Теперь нас ничто не удерживает. Только подумай! Не будет больше вооруженной охраны, в окружении которой чувствуешь себя пленницей, вроде тех несчастных язычников. — Она кивнула на приближавшуюся колонну, которой скоро предстояло быть разделенной на отдельные группы, в соответствии с рангом пленных и их принадлежностью новым хозяевам.

У открытых ворот образовалась всеобщая суета. Теперь, когда души их больше не омрачало вынужденное созерцание страданий других людей, крестоносцы принялись вкушать радость победы. Они вошли в Сен-Жан д'Акр под звуки труб и барабанов, причем великолепный маркиз Монферратский превзошел столь же великолепного короля Англии и первый с триумфом въехал в ворота. Везде: на стенах и башнях, в амбразурах и окнах, на крышах и над порталами — красовались знамена христианского мира: геральдические лилии, львы и леопарды, горностаи и орлы и над всем этим кресты — белый английский, алый французский и изумрудный крест Фландрии. Поднялся легкий ветерок, и знамена затрепетали, вызывая радостные крики. Горести остались позади, и наступил праздник.

В сопровождении символической охраны всего из четырех человек королева и Иден погрузились в шумящий город. Солдаты с большим трудом прокладывали дорогу в образовавшейся давке. Их проклятия перемежались с традиционным «Noel», когда кто-нибудь узнавал их и приветствовал Беренгарию.

— Как они могут узнать меня? — недоумевала она. — Ведь они имели возможность видеть меня только издали, в гавани. Наверное, они приветствуют великолепие моего туалета или красоту моей спутницы.

— Не происходит ли это потому, что наш эскорт выкрикивает «Дорогу королеве!» — предположила Иден.

— В самом деле? Их речь такая невнятная. Я ни слова не могу разобрать.

— Это английская речь, миледи, — пояснила Иден с легкой укоризной. — Они урожденные саксы, из Норфолка, что к северу от моих владений.

Смущенная Беренгария коснулась ее руки.

— Прости меня. Могу поклясться, что наваррский говор звучал бы столь же непривычно для твоего слуха.

В это мгновение ее лошадь отпрянула и в глазах королевы мелькнул испуг.

— Ma foi! Сколько здесь этих ужасных зверей! Нельзя ли нам поискать другую дорогу?

В город входил караван навьюченных верблюдов. Окончание осады сулило несметные барыши для купцов, как франков, так и мусульман, и они уже стекались со всех сторон в наполненную людьми гавань.

— Не эмблема ли это маркиза Монферрата? — пробурчала себе под нос Иден, глядя на изящно вышагивавших зверей с наглыми епископскими мордами. Их вел смуглый итальянец, который, поймав обращенный на него взгляд, приветствовал дам на восточный манер, словно какой-нибудь турок.

— Что у вас там, синьор? — поинтересовалась Иден, указывая на тяжелые тюки, покрытые персидскими попонами с вышитыми на них лилиями маркизата.

— Специи, мадонна, сотня сортов специй с причалов Генуи и Пизы. Еще краски, парча, бальдечино, таффета…

Беренгария остановила его взмахом руки, и он, отвесив еще один поклон, продолжил путь, подбадривая свой караван возгласами, очень напоминавшими гортанные крики животных.

— Наш надменный маркиз не теряет времени даром, — заметила Беренгария. — Почему он избрал портом Акру, а не свой Тир?

Иден пожала плечами.

— Возможно, он уже рассматривает Акру как свою собственность, — предположила она. — Ведь город присягает Иерусалиму, а маркиз определенно рассчитывает забрать корону у Ги.

— Если только Ричард поможет ему в этом, — резко сказала Беренгария.

Иден усмехнулась.

— Конрад первым въехал в городские ворота. Будем надеяться, что это не дурной знак.

Королева ударила пятками лошадь, и они углубились в городские улицы. Ближе к центру разрушения были не так заметны, а некоторые дома уже восстанавливались в своем первоначальном виде отрядами солдат, превратившихся в каменщиков. Их товарищи вовсю трудились на стенах и на тридцати высоких башнях. Большинство домов были двух-трехэтажными и давали прохладную благословенную тень для продвигавшихся по улицам всадниц. Никаких признаков обитания не наблюдалось, так что трудно было предположить, сколько людей все еще скрывается за запертыми и забаррикадированными дверьми.

Беренгарии захотелось посмотреть гавань. Отыскать дорогу туда было совсем не сложно по отвратительному зловонию, которое доносил малейший порыв ветра, а оставаться на загаженном берегу перед Башней Мух, теперь полностью оправдывающей свое название, возможно было лишь несколько минут. Берег являлся единственным выходом для городского водостока и местом для отбросов. Сюда же сливали отходы от скотобоен и сыромятен, находившихся неподалеку. После осады даже луженый желудок кладбищенского пса не выдержал бы здешних видов и ароматов. Они не замедлили перевести взоры на гавань, где купеческие флаги с изображениями святых Марка, Лаврентия и Петра сейчас перемешивались с лилиями и крестами — итальянский флот Конрада ожидал погрузки. С косынкой у носа, королева отвернулась, но, как заметила Иден, не слишком поспешно.

— Фу! Это невозможно выдержать! Отправимся лучше на рынок в итальянском квартале — говорят, он так напоминает Венецию.

Натянуто улыбнувшись, один из копейщиков маркиза пальцем указал им направление в ту часть города, где обитали его соплеменники.

— Il Fondaco? Par — la! Belle, belle, Signore!

Толпа тут значительно поредела. Большинство христианских солдат устремились на вновь открывшиеся постоялые дворы, содержатели которых, учитывая потребности разгоряченных вином клиентов, давали возможность начать поправляться костлявым городским и лагерным проституткам. Более предприимчивые направлялись в публичные бани. Кто-то пустил слух, что чистота помогает предотвратить болезни. Дома становились выше и роскошнее, почти смыкались друг с другом над головами проезжающих по узкой пыльной улице.

За очередным углом послышались отчаянные крики. Не желая поворачивать обратно к вонючему порту, Беренгария велела сопровождавшим выяснить причину шума и последовала за ними вместе с Иден. Крики повторились. Озабоченно прищелкнув языком, королева завернула за угол.

Юная сирийская девушка, не старше тринадцати-четырнадцати лет, была распластана перед разбитой дверью, руки и ноги ее прижимали к земле ухмылявшиеся солдаты. Между ее смуглыми ляжками расположился сержант со спущенными до колен штанами, выполнявший свою отвратительную работу. Девочка не могла двинуться и уже не способна была кричать. Ее безумный взгляд был направлен в равнодушное небо, затравленное выражение сухих глаз говорило больше, чем любой крик боли. Маленькая, жалкая лужица крови пропитала белую джеллабу под мерно раскачивающимися ягодицами сержанта. Позади, у стены дома, удерживаемый тремя солдатами, стоял ее престарелый отец, громко кричавший и не имевший сил помочь. На нем была черная шапочка еврейского купца, кровь сочилась из глубокой раны в боку.

— Матерь Божия! Да остановите же их!

Скромный конвой королевы нерешительно переминался на месте. Их было четверо против семи, к тому же солдаты, насилующие девочку, были такими же англичанами, как и они сами. Если бы на их долю не выпало таскаться за королевой, они вполне могли бы оказаться сейчас на месте этих семи. Теперь они стояли, неловко улыбаясь, и не предпринимали никаких решительных действий.

Тем временем Иден, которую увиденная сцена привела в ужас, соскользнула со своего коня и прежде, чем поняла, что делает, взмахнула плетью и изо всех сил хлестнула по все еще работавшему заду сержанта. Мир заволокло красным перед ее взором, и она уже не сознавала, как кричала, нанося удары, вкладывая в них всю свою силу, выплескивая всю накопившуюся энергию и отвращение к скотам вроде Хьюго де Малфорса.

На узкой улочке началась заваруха. Отхлестанный сержант, грязно ругаясь, отшатнулся от истекавшей кровью девочки и прикрыл руками голову, защищаясь от ударов. Его подручные отпустили свою жертву. Двое бросились к Иден, в глазах их читалась жажда убийства, остальные направили свои мечи и пики против незваных противников из королевской стражи. Беренгария, охваченная паникой, бессознательно направила свою лошадь к Иден, и теперь последнюю удерживал только один человек, с изумлением увидевший гибель своего товарища, который упал с пробитой головой, когда его лягнула испуганная кобыла. Предоставленный самому себе старик медленно сползал по стене своего дома. Его дочь лежала без движения, широко разбросав ноги с задранными выше бедер юбками.

Потерявшая плеть Иден была вынуждена противостоять солдату, который угрожал ей широким кинжалом. Голова шла кругом от звона стали за спиной.

— Чертовы болваны! Это королева! — выкрикнул чей-то испуганный голос, сорвавшись на полуслове, чтобы захватить воздуха. Никто не услышал. Схватка шла не на жизнь, а на смерть, сопровождаемая рычанием, проклятиями и криками боли. Лошадь Беренгарии, мечущаяся посреди сумятицы, совсем обезумела и помчалась назад, той дорогой, по которой пришла. Перепуганная королева, вцепившись в поводья, отчаянно звала свою подругу.

Иден, которой удалось оттолкнуть клинок, направленный ей в горло, вдруг почувствовала, что силы ее иссякают. И тут же напряжение схватки спало, ибо ее мучитель сумел схватить Иден за руки и радостно закричал, обращаясь к своим товарищам:

— Эй, парни! Мы потеряли одну, зато нашли другую, еще лучше! И никто не скажет, что она не напрашивалась на это!

Услышав эти слова, стража королевы опустила свое оружие. Если девушка сама виновата, зачем им терять собственную жизнь? Избегая наполненных ужасом глаз, они беспрепятственно позволили оттеснить себя, восклицая:

— Мир, друг! Мы не будем спорить о ней. Она — ваша! — Все равно ей вряд ли удастся выжить и заклеймить их трусость. Один зажимал кровоточащую рану на руке, другой, похоже, навсегда останется хромым.

— Простите, леди, — пристыженно произнес третий, с поднятыми руками выполняя приказ повернуться к стене.

— Стойте тихо, тогда сохраните жизнь, — бросил им выпоротый сержант, жадно устремляясь к Иден, удерживаемой двумя его подручными. Они завернули ей за спину руки, и он разорвал платье от ворота до паха. Платье соскользнуло с плеч.

— Святая Урсула! — присвистнул один. — Да это лакомый кусочек!

— Ага… и я еще больше разукрашу ее, суку. И снаружи и внутри. — Низость сержанта была безгранична.

Он подошел вплотную. От него исходил резкий запах пота и испытываемого вожделения. Он схватил ее грудь и грубо сжал, другой рукой похотливо поглаживая рукоятку кинжала, висевшего на поясе:

— Пусть он остается здесь… пока что. Я не могу не прилечь на такую чудесную подушку.

Иден не произнесла ни слова и даже не молилась. Это было совершенно бессмысленно.

Конрад, маркиз Монферрат, неплохо провел последний час на морском берегу, прикрыв шарфом нос от неприятных запахов. Его генуэзский флот разгрузился, и теперь шла обратная погрузка. Без особых усилий, лишь передав несколько тысяч динаров в нужные руки, можно было добиться поразительных успехов в торговле, особенно в период блокады. Проезжающий верхом по грязным улицам, в окружении надушенной и украшенной разноцветными плюмажами свиты, он раздумывал над тем, стоит ли отправиться на охоту в горы с ястребами и парой обученных гепардов. Этой затее могла помешать встреча с рыскавшими в окрестностях отрядами Саладина. Со своей стороны, ему нельзя было ставить под угрозу перемирие. Как и любой другой, он уже достаточно навоевался.

Он уже практически решил вместо охоты вызвать на состязание в игре в шахматы своего высокородного пленника, эмира Тарапеша, когда глазам его предстало весьма необычное зрелище. На узкой улочке, в стороне от оживленной части города, неподвижно лежала посреди дороги полуголая местная девушка, а тем временем четверо чрезмерно возбужденных английских пехотинцев пытались уложить рядом еще одну. Но эта, отчаянно сопротивлявшаяся, была белой, изумительно красивой и почти совершенно обнаженной. Еще трое солдат стояли, опираясь на стену разграбленного дома, а один лежал, истекая кровью из перерезанной артерии. В мгновение ока маркиз оценил ситуацию и крикнул «Стой» зычным голосом, который столь часто нагонял ужас на тридцать тысяч таких же солдат. После чего он пришпорил своего жеребца и пнул в голый зад похотливого сержанта.

— Ты! Засунь свою задницу в штаны и держи ответ! А вы прикройтесь, мадам!

Его глаза ощупывали ее, пока она выполняла его приказание. Иден, которая никак не могла поверить в свое спасение, была испугана не меньше, чем ее обидчики, когда узнала своего спасителя и поняла, что впервые видит вблизи тирана Тира. Тонкогубый, с ледяным взглядом, он держался с достоинством, которое являлось его неотъемлемой принадлежностью наравне с богатым плащом, немецким нагрудником с золотой насечкой, цепью с рубинами на шее и перчатками, усыпанными жемчугом. Надменно возвышаясь на своем великолепном коне, он обозревал крестоносцев с холодным презрением.

— Ну? — рявкнул он.

Сержант потирал свой исполосованный зад и ушибленный копчик.

— Вы сами видите, милорд маркиз! Она англичанка!

Было общеизвестно, что ужасный маркиз не питает привязанности к англичанам. И что для него какая-то шлюха?

— Ты, как я вижу, тоже. — Голос его был удивительно спокоен.

Маркиз не пошевелил и пальцем, но его вооруженные рыцари спешились. Сержанта прирезали там же, где он стоял, — флорентийский клинок глубоко вошел ему в грудь. Товарищи его один за другим отправились следом, подобно тому, как они необдуманно следовали за ним в жизни; кровь пропитала песок, делая его черным. Иден содрогнулась.

— Уберите эту падаль. Нет, стойте. Девчонка еще жива.

Прежде чем рыцари успели приблизиться, Иден быстро опустилась на колени перед едва дышавшей девочкой. Поправила ее разорванные и окровавленные юбки, положила безвольную голову себе на колени, пригладила влажные волосы.

— Ей не захочется видеть сейчас мужчину, милорд…

Де Монферрат одобрительно кивнул. Она не беспокоилась о себе и не проявляла никаких признаков истерики, которую сочли бы своим долгом закатить другие женщины, окажись они на ее месте. Он чуть наклонился вперед:

— Скажите ваше имя, леди.

Пока она представлялась, он внимательно оглядывал ее. Прекрасное лицо. Бесстрашное. Красивая женщина, ей-Богу, хотя и не в его вкусе. Он любил маленьких, смуглых и томных, как его Изабелла. Но эта понравилась ему, ибо она не плакала и держалась с достоинством, будто сидела во главе собственного стола.

Он отдал короткие распоряжения, и Иден тут же была укрыта его темным бархатным плащом, а сирийская девочка оказалась на импровизированных носилках из мечей и туник, на которых ее должны были перенести в госпиталь. Там непременно найдутся женщины, которые присмотрят за ней. Балан, замечательное животное, стоял на улице чуть поодаль. Он не оставил свою хозяйку. Плотно завернувшись в плащ маркиза, благодарная Иден наблюдала, как солдат осторожно вел коня обратно.

— Я доставлю вас в ваше пристанище, — предложил маркиз. — В английском лагере у меня есть одно дело. Я вполне могу заняться им сегодня, не откладывая на завтра.

Дело было связано с Ричардом-Тричардом, любителем заключать договора и нарушать клятвы. Удобнее было бы заняться этим завтра, но Монферрат не любил английского короля. А тому, без сомнения, будет неприятно узнать, как его воины обошлись с приближенной его жены. Англичане — варвары, это каждому известно. Ну, а пока они ехали верхом, маркиз, желая отвлечь свою спутницу от пережитого потрясения и верный своей привычке интересоваться всем, что его окружает, задавал ей множество разных вопросов.

Он узнал много интересного к тому моменту, как на них почти налетел английский отряд, посланный королевой на выручку. Иден же выяснила, что Конрад де Монферрат был горячим защитником местного населения Акры и ценил их не ниже любого франка, а в будущем рассчитывал стать здесь правителем торгового города. Однако он ни слова не сказал по поводу жестких условий заключенного Ричардом договора, по которому весь город и все корабли перешли теперь к христианам. Помимо этого был потребован выкуп в двести тысяч золотых динаров за жизни пленного гарнизона. Иден уже перестала поражаться жадности английского предводителя, но ее слегка удивило сознание своей растущей симпатии и уважения к маркизу — не только как к своему спасителю, но и как к человеку, единственно способному воедино связать нити судьбы несчастного королевства Иерусалимского.

Ричард был занят переездом во дворец правителей Акры. Он был в самом дурном расположении духа, и созерцание Конрада Монферратского, торжественно ведущего под руку леди из Хоукхеста, словно награду, завоеванную на турнире, не могло способствовать улучшению его настроения. Рыча, с лицом красным, как гибискус, он стоял посреди экзотически украшенного двора в самом сердце грациозного, воздушного строения, размахивая мечом, словно находился все еще на поле боя. Солдаты с застывшими лицами вяло двигались куда указывал им меч, расставляя по гулким и холодным комнатам обстановку из Мэйтгрифона и королевского шатра.

Беренгария сидела на раскладном стульчике около круглого бассейна с плещущим фонтаном, безмятежно вышивая носовой платок для своего мужа. Внимание ее было поглощено работой, а когда она подняла глаза, то радостно вскрикнула, увидев под сводами окружавшей дворик колоннады Иден и маркиза. Поцеловав ее, Иден представила своего спутника и коротко обрисовала подробности своего спасения. Порывисто поднявшись, Беренгария сжала руки маркиза:

— Премного вам обязана, маркиз. К моему стыду, посланные мной люди прибыли бы слишком поздно.

Поцеловав, в свою очередь, маленькие руки, пожатие которых было ему довольно приятно, Конрад заключил, что эта леди весьма свежа и привлекательна и явно слишком хороша для Львиного Сердца. Он улыбнулся королеве, заверив ее, что сделал не больше, чем любой истинный рыцарь на его месте, однако в улыбке его сияло искреннее восхищение.

С другой стороны двора донесся раздраженный рев — Ричард с мечом в руке тяжело направлялся к своему гостю.

— Можете спрятать свой меч, сир. Я не сарацин, — с иронией заметил Конрад.

Обращая внимание Ричарда на его плохие манеры, не стоило рассчитывать на их улучшение. Опершись на меч, он злобно и презрительно воззрился на маркиза:

— Что вывело вас за пределы Фондако? Я считал, что вы торгуетесь о каком-нибудь товаре. Говорят, вы и прилавок себе на рынке поставили.

Конрад пропустил оскорбление мимо ушей:

— Я не так занят, как вы, поскольку не спешу украшать свое жилье собственностью других людей. Тем не менее, похоже, это в обычаях ваших подданных.

— Черт побери, что вы хотите сказать?

Беренгарии очень хотелось, чтобы Ричард не кричал так, это не придавало ему достоинства. Конрад помрачнел:

— Я хочу сказать, сир, что ваши войска… бароны, рыцари; простые солдаты прибирают к рукам имущество франкского населения Акры, не довольствуясь завоеванными у сарацин трофеями. Они силой врываются в дома, конторы порта, дворцы… Что толку в победах над сарацинами, когда купцы и священники, судовладельцы и торговцы находят свои жилища и лавки переполненными наглыми английскими крестоносцами, которые бесчинствуют и грабят повсюду, где пожелают.

Ричард поскреб свою бороду и пожал плечами.

— Король Филипп строго наказывает за подобное поведение, — продолжал Конрад. — Он просит вас делать то же самое. Мы прибыли спасти город, а не разорить его. Ваши люди — животные, которые готовы набрасываться на своих же собратьев… как произошло с вашей женой и леди Иден!

— Если глупые бабы ищут себе приключений, они непременно их находят, — проворчал Ричард, покосившись на королеву.

— Таким образом, — бесстрастно произнес де Монферрат, — мой господин Филипп Август велел передать вам, что, если вы не обуздаете ваших солдат, можете не рассчитывать на его помощь в покорении Иерусалима. Он требует вашего обещания прекратить разграбление города. И я требую того же.

— Вы! — Меч Ричарда звякнул о землю, когда он разгневанно шагнул вперед. — Вы суетесь не в свое дело, маркиз! Вам удалось первым внести свое знамя в ворота города, но вы не получили права в нем распоряжаться! Этот город не ваш, а был и остается местом, где правит Ги Иерусалимский!

Все, кто находился в затихшем дворе, ясно ощутили взаимную ненависть этих двух людей. Королева бессильно опустила руки, Иден затаила дыхание.

Конрад спокойно выдержал гневный взгляд голубых глаз. А затем мягко проговорил, обращаясь к своему врагу:

— Мне доводилось слышать, милорд, что вы любитель биться об заклад. На вашем месте я бы не ставил против меня в споре за корону Иерусалима… ибо я буду носить ее… несмотря на всех королей христианского мира!

Быстро повернувшись, он поклонился королеве и Иден:

— Mesdames… если в будущем я смогу быть полезен кому-либо из вас, можете всегда рассчитывать на меня.

Не попрощавшись с Ричардом, он немедля удалился. Проходя под колоннадой, маркиз столкнулся с Тристаном де Жарнаком, спешившим к королю с мрачным и озабоченным видом. Оба воина приветствовали друг друга с подобающим уважением.

— Проклятая итальянская гадюка! — пробормотал Ричард, адресуясь к подошедшему рыцарю. — Он цепляется за плащ Филиппа, словно собачий хвост. Дорого ему это обойдется — он не получит Иерусалима! Даю в этом свою клятву!

Тристан не обратил внимания на вспышку гнева.

— Милорд, ваше присутствие крайне необходимо в городе. Только что мне пришлось повесить дюжину копейщиков и лучников, грабивших дворец патриарха. Необходимо, чтобы вы отдали приказ прекратить мародерство. Иначе конца этому не будет. Люди пользуются возможностью натянуть нос французам, которым дозволено брать только собственность мусульман.

— Клянусь кровью ран Христовых! — Анжуйский недуг сдавил Ричарду горло. — После того, как итальяшка извалял свое знамя в грязи, ты это знамя подбираешь? Теперь меня будут травить собственные командиры? Клянусь Богом, это чересчур! Я не отдам такого приказа! Оставь их в покое, де Жарнак… пусть берут то, что находят. А если речь идет об изнасилованиях, прошу прощения, леди… то найдется достаточно шлюх, чтобы удовлетворить их похоть. Не думаю, что многих девственниц пронзят их клинки.

Иден возненавидела его, вспомнив о маленьком неподвижном теле в луже крови.

— Это принесет вам дурную славу, милорд, — решительно заявил Тристан. — Когда-нибудь несдержанность короля должна, стать причиной его падения.

Ричард тяжело посмотрел на него. Де Жарнак стал слишком много себе позволять.

— Подними мой меч, — приказал он.

Тристан видел меч, лежавший в пыли, но не пошевелился. Иден подсознательно поняла, что он не выполнит приказ. В мгновение ока она слетела со своего сиденья и подняла меч; отдавая его Ричарду, она изобразила невинную улыбку:

— О мой сюзерен, какой же он тяжелый! Я не могла поверить, когда мне рассказывали о его грозной мощи. — Она зябко поежилась. — Как страшен должен быть его удар.

Ричард только что-то проворчал, взвешивая в руке широкий клинок. Он взглянул на девушку с подозрением. Но нет, это только женская глупость. Де Жарнак подождет — Ричард никогда не забывал о возмездии тем, кто осмеливался ему перечить. Вложив меч в ножны, он потребовал доспехи и коня. Он отправлялся навестить больного. Надо посмотреть, удастся ли вдолбить хоть немного здравого смысла в протухшую лысую башку этого одноглазого стервятника Филиппа.

Тристан, прищурившись, проводил взглядом своего господина.

— Какая муха его укусила? — поинтересовался он. Когда Ричард гневался, он был склонен к необдуманным действиям, что было особенно опасно, пока существует договор.

— Это Леопольд Австрийский, — со вздохом ответила Беренгария. — Герцог Австрийский водрузил свои знамена на крепостной стене рядом со знаменами Ричарда и короля Филиппа, словно претендуя на равную долю в победе. Ричард впал в ярость, ибо Леопольд, который командует лишь несколькими германскими отрядами, не может считаться победителем наравне с другими, чье участие неизмеримо больше. Знамя было сорвано кем-то из людей Ричарда, и герцог в знак протеста покидает Акру.

Иден подумала, что такая реакция вполне в духе Ричарда.

Ситуация еще больше прояснилась, когда Тристан добавил:

— Равная доля в победе означает равную долю в добыче. Ни милорд Ричард, ни король Филипп не могут на это согласиться. — Он резко провел рукой, взъерошив волосы. — Но почему, ради всего святого, король не может уладить такие вопросы за столом переговоров? Зачем ему наживать еще одного врага?

— Леопольд Австрийский не обладает могуществом вне пределов своих земель, — нерешительно предположила Беренгария. — Здесь он не сможет причинить Ричарду зло, — Вдруг голос ее изменился, сделавшись более серьезным: — Скажите, сэр Тристан… что касается грабежей…

— Да, ваша светлость? — Этот вопрос требовал немедленного решения, хотя теперь ему было так приятно любоваться игрой света на золотых волосах Иден.

Беренгария все еще колебалась, но затем спросила:

— Не могу ли я отдать вам приказ остановить их? Я не хочу, чтобы на наши руки пала кровь христиан.

Тристан почувствовал растущее уважение к этой маленькой, хрупкой женщине. Он мягко проговорил:

— Если я ослушаюсь своего повелителя, меня вздернут рядом с теми, кого повесил я сам… но, вероятно, кое-что я смогу сделать… Мне поручено наблюдать за восстановлением города, и я могу отрядить для этого столько людей, сколько сочту нужным. Я отдам приказ, чтобы все, замеченные в грабеже, силой направлялись в мое распоряжение.

— Отлично, сэр Тристан. Сам Ричард поблагодарил бы меня, будь он сегодня в ладу с самим собой.

Беренгарии кажется, что муж ее подвержен болезненным приступам, подумала Иден. Она не видит или не хочет видеть то зло, которое присуще ему. Но кто из нас видит дурное в любимых людях?

Неожиданно ей пришло на ум, что она сама может оказаться в неловком положении перед Тристаном. Ей не хотелось задерживать его, но она чувствовала бы себя свободнее, если бы он узнал об утреннем происшествии.

Когда она рассказала ему о случившемся, то, как и ожидала, увидела гнев в его глазах. Однако не в свой адрес.

— Вам следовало взять побольше охраны, — просто заметил он. И потом продолжил более жестко: — Мы многим обязаны маркизу Монферратскому. Похоже, он единственный человек, который беспокоится о том, как проходит это беспутное освобождение. Прошу прощения, ваша светлость, — добавил он, обращаясь к Беренгарии, закусившей губу, — но как вы сами заметили… милорд Ричард теперь не в себе.

Перед тем как уйти, он помедлил, прикоснувшись губами к мягкой золотистой коже руки Иден. Кажется, она с честью выдержала очередное неприятное испытание, выпавшее на ее долю, и он в душе восхитился ее смелостью. Иден отняла руку и, глядя ему вслед, удерживала ее на весу другой рукой, словно голубку у своей груди. Она видела, что он не поцеловал руки леди Алис, встретившейся ему под сводами колонн и теперь вступавшей на залитые солнцем каменные плиты дворика.

— Как жаль, что ты опоздала, ma cherè, — невинно проговорила королева. — Ты тоже могла бы побеседовать с шевалье. — Затем глубокомысленно добавила: — В следующий раз, когда тебе представится такая возможность… тебе также, Иден… я думаю, будет разумно предупредить его… разумеется, очень ненавязчиво. Его будущее может быть самым блестящим, его слава не уступает ничьей среди равных. Не следует допускать, чтобы он лишился своего счастья из-за ненужной гордости, которая вовсе не была бы унижена, подними он меч.

— Будь это перчатка, он не замедлил бы поднять ее. — Иден вновь бросилась на защиту Тристана.

Королева успокаивающе коснулась ее руки.

— Я знаю, дорогая моя подруга, знаю. И поэтому-то я боюсь за него. Однажды… может случиться, что у Ричарда окажется под рукой перчатка.

Несмотря на угрозы Ричарда, Филипп Август все же покинул Акру. Здоровье его серьезно пошатнулось, да и дома, во Франции, ему предстояло немало дел. Для него важнее было сохранить в целости свою часть фландрского наследства в Артуа, чем снискать себе сомнительную славу удачливого крестоносца.

Филипп двинулся в направлении Тира, прихватив с собой маркиза Монферратского, которому, к ярости Ричарда, он передал часть своей добычи из Акры, дабы помочь в борьбе за Иерусалим. Конрада же мало прельщало оставаться в лагере, где командовал Ричард. Что же до совещания государей относительно будущего оспаривания короны, то его это не особенно волновало. Если корону отдадут Ги, он просто выждет время и отберет ее. А сейчас он был рад вновь увидеть свой прекрасный город и провести немного времени со своей маленькой желанной женушкой.

В славном городе Шефар-эм, неподалеку от бухты Хайфы, разгромленный Саладин вкушал покой и отдых в зале дивана. Его воинственный брат Аль-Адил разделял с ним это мужское уединение. Они разговаривали об охоте, соколиной потехе и о великолепных лошадях, многие породы которых были им известны. Но об осаде, тяжким гнетом лежавшей на их сердцах, не сказали они ни слова. Наконец широкоплечий воин поднялся. Он с любовью посмотрел на хрупкую фигуру на подушках, чьи черные волосы и борода были в легком беспорядке из-за недомогания. Он заметил скуку в темных глазах султана и подумал, что обязан немедленно послать за выдающимся еврейским лекарем Мозесом бен Маймоном в Каир. Известный с некоторых пор как Маймонид, этот великий ученый был схвачен и насильно обращен в ислам приверженцами Саладина, однако не затаил злобу на султана за подобное деяние и неоднократно бывал очарован его интеллектом и любознательностью. Они стали близкими друзьями, и Маймонид часто давал Юсуфу прекрасные советы по сохранению здоровья. Не многие, отметил Аль-Адил, способны внушить любовь своим врагам. Воистину Аллах снабдил брата многими хорошими качествами, и Юсуф отвечал на это преданной службой.

Но теперь, вместо того чтобы, вознаградить Юсуфа по заслугам, Аллах отвернулся от него и отдал победу крестоносцам.

— Мы не побеждены, брат мой, — пробормотал он, коснувшись хрупкого плеча под белой джеллабой. Это все, что он смог сказать в утешение.

Юсуф Ибн Аюб эль Салах-эд-Дин быстро накрыл ладонь брата своей.

— Аллах покарает их своей мощью, — процитировал он, обретая надежду, как всегда, в обращении Бога к пророку Мохаммеду. Но сейчас надежды он почти не ощущал. В первый раз в жизни он испытывал унижение разгромленного полководца. Он, который за пятнадцать лет не проиграл ни одного сражения, был разбит королем Англии, равным по возрасту многим его сыновьям.

Не в силах обрести утешение, Саладин попрощался с Аль-Адилом и послал за приспособлениями для письма. Он собирался написать Аль-Хатун, изысканной владычице, что правила в их дворце в саду мира — Дамаске. Ее любовь служила для него талисманом: когда бы он ни подумал о ней, это всегда доставляло ему радость. Они не виделись уже очень давно. Если бы только ощутить прохладу ее рук, услышать ее тихий голос, он, без сомнения, прогнал бы прочь дурацкий недуг.

Но это было невозможно, и ему приходилось искать утешение в переписке.

«Возлюбленная Госпожа Луны, — писал он, — я нахожусь здесь, в Шефар-эме, ибо не могу больше оставаться в виду несчастного города, для которого, увы, уже не могу ничего сделать. Акра явилась карой Аллаха его слуге, и боль еще не утихла. Эль Малик Рик, король Английский, силой склонил нас к позорному договору, отвергнуть который, вопреки своему желанию, я не мог, поскольку утвердил его мой слуга Каракуш, бывший в безвыходном положении. По договору от меня требуют сумму в двести тысяч динар, которой я не обладаю. Мне предоставлен срок в три месяца, чтобы собрать деньги и находящихся в моих землях пленников-христиан, общим числом в шестнадцать тысяч. Часть денег была выплачена мною, но Эль Малик Рик уже обвиняет меня в нарушении договора. Дело в следующем: не имея возможности отыскать следов ста высокородных пленников, потребованных от меня особо, я отослал тех, которых мы сумели найти, вместе с несколькими храбрыми эмирами, добровольно согласившимися стать заложниками до возвращения остальных. Теперь Эль Малик Рик отказывается освободить плененный гарнизон Акры, заявляя, что я нарушил клятву, не вернув ему сто его рыцарей! Я надеялся встретить в этом человеке большее благородство, в сущности, именно он оказался клятвопреступником.

Все же нам придется соглашаться с ним, ибо в христианском лагере нет никого, кто мог бы его разубедить. Король Французский отбыл, и вместе с ним гордый маркиз, хотя есть сведения, что борьба за Иерусалим продолжается. Пусть же она длится подольше, ибо в их соперничестве заключена наша сила.

Однако я опасаюсь, что всему может прийти конец, когда этот молодой маркиз вступит в свои права. Он обладает силой и имеет цель, и число его приверженцев растет с каждым днем. Поистине, о сердце, бьющееся внутри моего сердца, для нас было бы большой удачей, если бы этот Конрад Монферратский умер молодым.

Прости меня, возлюбленная, что посылаю в твой мирный чертог известия о раздорах. Посреди несчастий я черпаю силы в сладких думах о тебе, твоей красоте и красоте вокруг тебя, так же надежно укрытой за нашими стенами из цветов, как ты надежно укрыта за бастионами моей любви. Я страстно жажду вернуться к тебе, о свет моих очей. Душа моя стремится к тебе, тело мое помнит тебя. Дни в пустыне подобны пыли, пока не могу я прийти к тебе…»

В королевском дворце, некогда принадлежавшем Ги де Лузиньяну, Ричард Английский давал пир в честь этого обездоленного монарха. Трапеза завершилась, и Ричард вместе со своей королевой, ее приближенными дамами и несколькими избранными друзьями удалился в более уединенные покои, чем пиршественный зал.

Они разделились на небольшие группки. Ричард вместе с Ги пил вино и мелодично наигрывал на лютне, что было его любимым развлечением в свободное время. Беренгария занималась вышиванием, сидя между Джоанной и Алис, а последняя бросала частые беспокойные взгляды на куполообразную оконную нишу, где расположились Иден и Тристан де Жарнак, вновь снискавший милость короля благодаря стараниям, приложенным при восстановлении города. Как часто случалось во время затишья, пока христианские послы перемещались между Акрой и Шефар-эмом, разговор повернул к досаждавшей всем проблеме Иерусалима. Скучавшие леди попытались уговорить Ричарда спеть, что удавалось ему с исключительным артистизмом, но он и Ги вцепились в Иерусалим, словно в старую кость, на которой уже давным-давно не было ни мяса, ни мозга.

Беседуя вполголоса, склонившись друг к дружке гораздо ближе, чем хотелось бы леди Алис, Иден и Тристан обсуждали возможные причины отсутствия Стефана в первой партии вернувшихся пленников.

— Он оказался слишком далеко. Возможно, сообщение еще не дошло до Ибн Зайдуна. Я предупреждал, что не следует ожидать его возвращения так скоро. — Он не мог спокойно видеть ее горькое разочарование, когда она пересчитывала и расспрашивала каждого прибывающего в лагерь. Никто не видел Стефана и даже не слышал о его судьбе. Он был гораздо дальше, чем пришлось оказаться любому из этих людей. Тристан видел, как ее надежда вспыхивает вновь, но не подогревал и не остужал ее.

— Вы уверены, что послание дойдет? — спросила она, как спрашивала уже не раз.

Он взял ее руки и крепко сжал, как будто причиняемая боль могла помочь ей лучше осознать обстоятельства.

— Его имя сообщили Саладину, а он человек чести и дал клятву вернуть всех поименованных.

Она не пыталась высвободить руки, глаза были полны беспокойства. Перемены в ее настроении терзали его сердце, теперь к этому добавились и его собственные болезненные фантазии. Иногда он постыдно желал, чтобы сарацинские гонцы принесли весть о смерти Стефана, как доставляли они известия о других. Возможно, с учетом того, что он уже знал о де ля Фалезе, это будет лучший выход… как для Иден, так и для него самого…

Ибо теперь он признался себе, что любит ее. Сладкий огонь бежал по его венам, когда он сидел так близко к ней и сжимал напряженную маленькую руку. Но ее мысли блуждали очень далеко.

После короткой откровенной беседы с молодым Джоном из Кобдена он не раз спрашивал себя, стоит ли рассказать ей то, что тот говорил о ее муже. С тех пор он много раз виделся с ней, но не мог найти в себе силы причинить ей боль и отогнать прочь мучительное ожидание. Пожалуй, и нужды в этом не было — хватало того, что она в безопасности, среди друзей, и он может встречаться с ней, когда представляется случай. Как и она, он предпочитал дожидаться развязки. И потом, кто он такой, чтобы вмешиваться в ее жизнь, когда Бог сам расставит все по своим местам.

— Я знаю, что вы правы, но все же… если бы я могла быть уверена…

Ее глаза были обращены к нему с мольбой, полные страдания от неизвестности, от бесконечного ожидания, от недостатка веры. Его охватило непреодолимое желание сказать ей о своих страданиях, признаться в любви и быть проклятым, выслушать ее обвинения, вызвать гнев и разочарование и, возможно, дать каждому из них долгожданное облегчение.

К счастью, Ричард уберег его от подобного безрассудства.

— Что скажешь ты, де Жарнак? У тебя свой взгляд на вещи. Как нам поступить с тираном Тира? — Вино сделало его дружелюбным.

Тристан, как и все остальные, устал от этого бесконечного вопроса. Еще больше он устал от нелепых и эгоистичных ответов Ричарда и его льстивых баронов по этому поводу. Он выступил из ниши, отблески пламени свечей играли на рубиновом бархате его колета и вспыхивали на богато украшенной рукоятке смертоносного кинжала у пояса.

Иден, почувствовав необычность ситуации, перехватила испуганный взгляд королевы.

— Так, как и подобает вам, мой сюзерен, — начал Тристан с грубой прямотой. — Я разрешил бы спор путем компромисса.

Не обращая внимания на изменившееся лицо Ричарда, он обратился к Ги де Лузиньяну, который нервно пощипывал свою жидкую бородку:

— Прошу простить, милорд, но позволю себе заметить, что вы уже не молоды. Ваша жена и отпрыски безвозвратно потеряны во время чумы… и все мы скорбим об этом…

Печальная тень промелькнула по покрытому морщинами лицу де Лузиньяна. Тристан чуть помедлил, а затем продолжал:

— Я нисколько не сомневаюсь, что трон Иерусалима по праву принадлежит вам… и должен оставаться за вами до самой вашей смерти. Однако унаследовать этот трон… тоже без сомнения… следует Изабелле Тирской. Поэтому я полагаю наиболее справедливым, чтобы вы, сэр, правили до конца дней своих, а после вашей смерти трон перешел бы к Изабелле и ее наследникам.

Он ожидал протеста и возмущенного рева Ричарда, который перекрыл все остальные голоса:

— Разрази тебя гром! То, что ты говоришь, — измена. Или помешательство! Ты отдал бы трон Конраду и его отродью?

— Отдал бы. Это, по-моему, единственная возможность положить конец междоусобице. Не хотим же мы гражданской войны в Иерусалиме? А именно это и случится, если мы не уступим.

Де Лузиньян, чуть было не лишенный королевства, возвысил голос:

— Из ваших речей вполне явственно вытекает одно, сеньор де Жарнак. Ваш план — открытое предложение Монферрату забрать все, корону и доходы, когда ему заблагорассудится… просто убив меня!

— Если вы боитесь этого — отдайте Монферрату половину доходов при жизни, — предложил Тристан. Достаточно богатый Конрад, скорее всего, с удовольствием подождал бы смерти Ги.

Иден, которая с ужасом слушала, как Тристан, несмотря на все старания королевы и ее самой, не говоря уж о леди Алис, швырнул в лицо королю вновь обретенную дружбу, не могла, однако, не согласиться с его доводами.

К всеобщему удивлению, неожиданно прогремел хохот Ричарда:

— Вне всякого сомнения, вы правы, Ги, mon chevalier. Но стоит чуть-чуть подумать — и найдется выход! Он смотрит прямо на вас!

Тристан почувствовал скрытую угрозу.

— Сдается мне, что наш друг, корыстный маркиз, будет очень рад принять такие условия владения… что ни говори, они очень щедры. — Тут он неприятно улыбнулся Тристану. — Мы же, в свою очередь, можем получить немалую выгоду в связи с отводом войск и прочее. А что касается убийства, ну что ж… Двое могут замышлять убийство, но лишь один успевает первым. Подошлем к нему ассасинов — говорят, они никогда не подводят.

— Ассасинов? — переспросила королева, очарованная звучанием иноземного слова.

Ей ответил Тристан:

— Правильнее говорить хашашины, поедатели гашиша. Это члены секты религиозных фанатиков, обитающие в горах Ансарийя на севере Сирии. Ими правит Рашид-эд-Дин Синан, известный христианам как Горный Старец. Он пребывает в неприступной крепости Аламут, взять которую штурмом не удалось даже Саладину. Синан может требовать абсолютного повиновения своих последователей в любом деле. Их религия зиждется на несокрушимой убежденности в том, что вкусить наслаждения рая можно лишь через смерть на службе Аллаху. Поэтому они покидают крепость, предварительно приведя себя в экстаз наркотиком, называемым гашиш, который дает им нечеловеческую храбрость, и отправляются выслеживать и убивать любого, на кого укажет вождь. При этом они не оставляют следов. Хашашины накопили огромное богатство и мощь, под стать своей славе. Их ненавидят и боятся… и используют… как христиане, так и мусульмане. Они не хранят преданности никому и убивают для тех, кто им платит.

— Именно так, — удовлетворенно промурлыкал Ричард, игнорируя женский испуг. Он хлопнул Ги по хилому плечу: — Что скажете, король Иерусалимский? Пошлем весточку о нашем деле ассасинам?

Ги проглотил слюну. Он решительно отодвинулся от фамильярной руки и повернулся вместе со своим стулом, чтобы посмотреть Ричарду прямо в лицо.

— Иногда для меня неудивительно, что вас называют Ричард-Тричард, — устало проговорил он. — Но мы не римляне, чтобы всаживать нож в спину друг другу. Мы люди чести. Шутка есть шутка, а теперь давайте забудем об этом.

— Как пожелаете. — Ричард пожал плечами, но выражение жестокого удовольствия осталось на его лице. Неожиданно он заметил взгляд своей жены, выражение ее лица не поддавалось описанию.

— Не унывай, цыпочка, — добродушно подбодрил он ее. — Не такой уж я злодей, как тебе кажется.

Беренгария рассеянно отметила, что усы его слишком отросли.

— Даже если бы и так, для меня это не имеет значения, — просто призналась она.

Ричард удивился странной морали женщин, которая с детских лет оставалась для него загадкой.

Тристан, наблюдая за сменой настроений короля, спросил себя, неужели тот действительно мог помышлять о столь недостойных путях достижения своей цели. Он сомневался в этом, но понимал, что эти сомнения были не столь сильны, как год назад.

Однако Львиному Сердцу надоело сидеть без движения, он поднялся и вытянул свои длинные руки, наслаждаясь игрой мускулов.

— Я собираюсь прогуляться. Кто со мной? Ги? Де Жарнак, ты, предатель? Христос, я отсидел себе зад!

Тристан с большим удовольствием остался бы, но приглашение было равносильно приказу; к тому же ему было известно, что Ричард держал своего фаворита возле себя до тех пор, пока не решит, что склад ума последнего противоречит его собственному. Сам Тристан не получал удовольствия от бесчинств, творимых в борделях Акры, и развлечения Ричарда его не привлекали.

Он взглянул на Иден, словно и не осознавшую своей привлекательности, небрежно откинувшуюся в кресле с легкой полуулыбкой на губах. Почувствовав волнение в чреслах, он неожиданно для себя послал ей проклятие. Пусть король отправляется куда его душе угодно в поисках извращенных удовольствий и тащит за собой Ги. Ну а что касается Тристана де Жарнака, то он напьется сегодня до беспамятства впервые в жизни, а потом найдет соблазнительную, пухленькую, сладострастную шлюшку и опустит узду собственной похоти.

Леди Алис, удивленная переменой в обычно сдержанном шевалье, сама ощущала некое внутреннее раздражение, которое, если бы она могла понять его природу, вполне отвечало бы состоянию де Жарнака. Она еще раз сказала себе, что должна заполучить его в мужья. И не важно, что он опекает Иден, что именно с Иден он позволяет себе веселиться, что с ней он сидит за обедом, за игрой в триктрак, с ней проводит часы отдыха. Пусть он делит с ней свою радость, свой гнев, терпит ее безрассудные выходки. Иден замужем, и муж ее скоро должен объявиться. Алис каждую ночь молилась о его скором возвращении и не могла поверить в то, что оно может не состояться.

— Сэр Тристан выглядел рассерженным, — пробормотала она, когда мужчины вышли. Ей необходимо было произнести его имя.

Иден казалась удивленной.

— Возможно, мои нескончаемые разговоры о Стефане выводят его из себя, — предположила она.

«Более, чем возможно», — с горечью подумала Алис. И Джоанна была того же мнения, давно заметив, что ветер дует не в ту сторону.

— Нет… это, наверное, Ричард, — вздохнула королева. — В последнее время его трудно выносить. С тех пор как Филипп отбыл, он остался без мишени для своих колкостей, и всем нам приходится страдать.

— Не похоже, чтобы ты очень страдала, — заметила Джоанна с очевидным любопытством. — Ну-ка поведай, каковы ваши отношения с моим большим и наглым братцем?

Беренгария отложила свое шитье. Она поколебалась, но затем с видимой неохотой заставила себя заговорить:

— Надеюсь, ты простишь меня, Джоанна, и ты, Иден, тоже. Кое-что тревожит меня. Мне не следовало бы спрашивать вас об этом… но больше мне не к кому обратиться.

Она замолкла, густо покраснев и крепко сцепив пальцы.

Джоанна бесцеремонно взглянула на Алис:

— Ступай, ma chère! Это не для ушей девственницы.

Алис поджала губы:

— Но я не собираюсь оставаться ею всю жизнь!

— Продолжайте. Не слушайте их, — мягко ободрила королеву Иден. Она уже знала, что ее подругу мучает что-то, но та не заговаривала об этом, а сама Иден не хотела выспрашивать. Она подозрительно покосилась на Джоанну: немного ее грубоватого юмора поможет Беренгарии преодолеть неловкость, но его переизбыток заставит немедленно выскочить из комнаты.

— Ну так вот, — продолжал еле слышный голос, — вы знаете, когда я обвенчалась, Ричард… он лишь однажды навестил меня… в моей спальне — это была наша брачная ночь. Потом он был занят сражениями, осадой, и у нас ничего не было. Но когда мы переехали сюда во дворец, — ее лицо прояснилось, — с этих пор король действительно стал моим мужем. Он не посещает меня каждую ночь, но это не важно. Дело в том, что, когда он приходит… он использует меня неестественно. — Ее голос понизился до шепота, а глаза наполнились слезами.

Несколько раздосадованная Алис никак не могла взять в толк, о чем идет речь.

— Но что именно, дорогая сестра, кажется тебе неестественным? — сочувственно поинтересовалась Джоанна.

Румянец залил щеки Беренгарии.

— Он берет меня… как животное, — с трудом смогла выдавить она.

Однако Джоанна не была уверена в знании своей невесткой анатомии, как людей, так и животных.

— А как именно это происходит? — мягко, но настоятельно спросила она.

Королева явно не хотела отвечать, но все же решилась.

— Он использует не мою женскую часть, — пробормотала она, — но ту, что церковь считает греховной.

Джоанна невольно представила себе, как ее брат, огромный, голый и волосатый, берет это нежное, хрупкое создание, словно распаленный жеребец. Она вздохнула. Брак со стариком оставляет место лишь для фантазий. Все же любопытство пересилило деликатность.

— Не больно ли тебе? — спросила она.

Беренгария прикусила губу.

— Теперь уже не очень, — призналась она, — хотя в первый раз я думала, что умру. Я знаю, что не должна потворствовать этим порочным затеям, — отчаянно воскликнула она, — но ведь он мой муж, мой король, и он требует от меня именно этого. Я люблю его. Как же мне ему отказать?

— Ты могла бы сказать ему, что, обходясь с тобой подобным образом, он останется без наследника трона, — твердо заявила Джоанна. — И еще могла бы объявить раз и навсегда о собственных пристрастиях.

Ричард всегда был самовлюбленной свиньей. Мать избаловала его. Если хочешь что-то от него получить, ты должна наперед подумать о том, как добиться этого самостоятельно… ибо он не думает ни о ком, кроме Ричарда.

Иден вмешалась:

— Это совсем не то, Джоанна, разве не понятно? Ей прежде всего хочется узнать, извращение ли это или нормальная мужская потребность?

Беренгария кивнула. Джоанна грубо расхохоталась:

— Смотря что считать нормальным! То, что установлено церковью? Однако был на Сицилии мужской монастырь, стоявший бок о бок с женской обителью… ну да ладно! Я могу рассказать историю — другую, о нормальных мужских потребностях. Вильям, мой муж, был импотентом, но похотливости он не утратил. На некоторые вещи, которые он не мог проделывать со мной сам, он обожал смотреть. Если бы он мог, он заставил бы меня сойтись с кобелем. — Она вдруг оборвала себя и заговорила с необычайной мягкостью: — Ричард такой же, как и все другие мужчины, любовь моя. Согреши с ним… а потом покайся. Это все, что ты можешь как женщина и как его жена.

Королева молча кивнула, видимо, успокоившись.

— Иден, ты ничего не сказала мне.

— Я не могу ничего сказать, не имея опыта такого рода, — ответила Иден. — Возможно, леди Джоанна права… но сама я сделала бы все, но не позволила мужчине пользоваться мной против моей воли. Пусть даже это и не пошло бы мне на пользу, — с горечью добавила она, вспомнив о Хьюго де Малфорсе. Разговор этот вызвал в ее душе волну сочувствия Беренгарии и отвращение к королю, но в глубине сознания промелькнули полузабытые воспоминания… однажды, давным давно, в первые дни замужества, Стефан со смехом попытался овладеть ею подобным способом. Тогда ничего не вышло — она была слишком юна и не подготовлена, все обратилось в шутку… но теперь она не желала говорить об этом. Что же, однако, посоветовать подруге?..

— Без сомнения, это беспокоит тебя, потому что ты любишь его. Попробуй сказать ему, что ты хочешь ребенка. Он послушает тебя, если любит.

Беренгария была признательна Иден. Теперь она сожалела, что рассказала все Джоанне. Ее хладнокровная золовка была такой опытной и искушенной, может быть, даже слишком, а Иден, несмотря на внешнюю практичность, оставалась такой же чистой и невинной, как в то время, когда она выходила за своего Стефана.

Но наступил день, когда всем им пришлось утратить невинность уже другого рода. С тех пор как завершилась осада, Ричард был неутомим. Неутомимы были его командиры и его солдаты. Время шло, и надо было спешить. Даже Тристан де Жарнак успел закончить восстановление города — для тридцати тысяч человек и большая работа оказалась бы не очень долгой.

Ричард размышлял о своем положении. Покорение Сицилии и Кипра, спасение Акры, призыв к освобождению Иерусалима — что же дальше? Кто и что он теперь, золотой воитель, Львиное Сердце?

Он должен был находиться сейчас в зените своего могущества и славы, славы воина и вождя. Но вместо этого он ощущал, что все может каким-то предательским образом исчезнуть и он останется с сознанием того, что он всего лишь Ричард Плантагенет. Такая мысль его пугала.

Единственным лекарством от подобного недуга было действие. Он должен уйти из Акры. Оставить этот сомнительный город с его зловонной дымкой и шепотом интриг. Он должен собрать армии в один разящий меч и взять Иерусалим. Так было предначертано, и Бог показал, что только ему это по плечу.

Собрав командиров на совет, он сообщил им, что отправил Саладину послание, в котором обвинил того в проволочках, влекущих за собой расторжение договора и уничтожение трех тысяч пленников. Для этого дела Ричард выбрал человека, единственного из всех не опустившего во время совета глаз, в которых светилось презрение, — Тристана де Жарнака.

Де Жарнак подумал сначала о неподчинении. Без сомнения, плененные сарацины были язычниками, осужденными на вечное проклятие. Сам святой Бернард, когда возглавлял первый Крестовый поход, говорил, что Христос восславляется каждый раз, когда умирает неверный. Однако Тристан не мог получить удовольствия, послав до срока в ад почти три тысячи душ, даже для вящей славы Господней. Бойня уместна в сражении, и он нередко наслаждался, убивая на поле брани. Но эта бойня будет бессмысленной и позорной. Никакое оправдание не сможет изменить ее сути. К несчастью, не один король был готов представить множество оправданий. Сейчас их называли «доводами» и находили в большом количестве. Лишь Тристан и еще несколько других, в большинстве его люди, придерживались иного мнения.

В конце концов он выполнил приказ. Сидя с Ричардом поздней ночью, напиваясь, трезвея и вновь напиваясь, он знал, что нельзя найти способ убедить золотого воителя в существовании различия между одним убийством и другим. Убийство есть убийство, сарацины есть сарацины, и два этих понятия отлично уживались друг с другом. Тристан был прекрасен и, несмотря на свою строптивость, все же пользовался любовью. Ко всему прочему он был еще и болваном.

Итак, Тристан попытался и не смог, неудача терзала его, поскольку из всех королей, королев, приближенных, солдат, может быть, он один до конца почувствовал потерю невинности этого Крестового похода.

Правда, в жестоком свете ясного утра 20 августа ее так или иначе почувствовали все, наблюдая, как Тристан и его христианские солдаты выполняли полученный приказ.

Иден и Беренгария стояли на возвышенности, тщательно выбранной их военным эскортом, дабы не упустить малейшей детали происходящего. Солдаты, невзирая на отношение тех, кому они служили, намеревались сполна насладиться зрелищем. Они потеряли свое здоровье и своих товарищей в сражении с этим проклятым гарнизоном чумного города и теперь хотели бы изведать сладость мести.

Иден не имела никакого желания присутствовать, но оказалась здесь из-за Тристана, из-за их дружбы, которая становилась все крепче, и потому, что знала, что, несмотря на ненависть к поручению, он должен выполнить его и вынести все. Из солидарности она тоже должна была это вынести. Она догадывалась, что и Беренгария пришла потому, что приказ устроить резню отдал Ричард. Любя его, она хотела взять на себя часть его вины, так же как Иден во имя дружбы собиралась разделить горе де Жарнака.

Было безветренно. Неверных выводили и выстраивали перед заново возведенными стенами — так же, как в день их поражения.

Над городом, на нижних горных склонах все еще стояли лагерем несколько передовых отрядов сарацин. Они могли видеть происходящее. Пленники были сильно истощены, многие покрыты незаживающими ранами. Позади солдат в изорванных доспехах копошились другие, маленькие фигурки.

— Боже милосердный! — воскликнула Иден. — Он не может убивать детей!

В короткие утренние часы Тристан, с налившимися кровью глазами, все еще пытался уговорить Ричарда, и тот согласился с невиновностью жен и детей, однако посчитал необходимым убить их, чтобы не обрекать на мучения после потери кормильцев.

Вначале доносившиеся крики ужасали. Иден казалось, что она никогда не сможет уснуть после плача одного младенца на руках у матери, который, к несчастью, попался ей на глаза. Поначалу он весело смеялся, играя бусами молодой женщины, и смех его так глубоко проник в сердце Иден, что она готова была забрать ребенка у матери и поклясться ей всю жизнь заботиться о нем.

Но было уже поздно, детский смех растворился в общих рыданиях. Укрывшись под рукой молодого отца, дитя и его мать безвозвратно удалялись в длинной веренице людей, двигавшихся навстречу своей судьбе и своим палачам.

Иден напрасно надеялась избежать всех ужасов происходившего, сосредоточив внимание на этой трогательной маленькой группе. Когда неизбежный момент был уже близок, она, захваченная страшным зрелищем, не смогла отвести глаз от ребенка, которого вырвали у несчастной матери. Та протянула руки, рыдая и тщетно взывая к милосердию, но руки тут же скрутили у нее за спиной. Еще раз она вскрикнула, но тут муж ее сказал что-то, посмотрев нежно и гордо, и она замолчала. Но громко закричала Иден, когда нож быстрой серебряной полосой перечеркнул горло ребенка.

— Зачем? — бессознательно прошептали губы Беренгарии, все существо которой оцепенело из-за бесконечного повторения мерзостей. Когда же мужчина и женщина положили головы на окровавленные колоды, она поняла, что нет надежды вынести все это.

В тот день так погибли 2700 человек.

Дозорные отряды Саладина, обезумевшие от горя и ужаса, спустились с гор, попытавшись спасти пленников и предотвратить бойню. Но их было немного, и большинство воинов погибло. Когда избиение завершилось, землю сплошь покрывали обезглавленные тела и отрубленные головы. Кровавые мечи и топоры валялись без дела, их работа была сделана. Тем временем отбросившие их крестоносцы обшаривали трупы вместе с нетерпеливыми товарищами, надеясь на свою долю добычи. Поживиться было практически нечем. Сандаловые бусы вряд ли украсили шею шлюхи, подаренные ей вечером того же дня молодым копейщиком, который топил в вине кровавые воспоминания. Когда-нибудь, возможно, наступит день, и ее малыш будет, смеясь, играть этими бусами.

Но копейщик вместе со своим сержантом, капитаном, командиром и королевой позабыли с этого дня слово «невинность». Лишь один человек не разделял со всеми общую потерю, и этим человеком был король.

Известия о происшедшем были доставлены Саладину в Шефар-эм, и он преклонил голову и зарыдал. Он тоже должен был разделить вину за пролитую кровь. Теперь он проклинал себя за то, что не смог распознать демона, вселившегося в Эль-Малик Рика. В былые дни он хмурился, когда матери пугали своих детей сказками о том, как Львиное Сердце поймает их и отрубит головы… Он отложил свой Коран. На этот раз он не принес облегчения.

Для Иден этот ужасный день стал поворотной вехой в ее жизни, освободив ее от почитания и повиновения королю столь же безвозвратно, как тысячи необращенных душ были освобождены от своей бренной оболочки.

Она нашла уединенное место в запутанных покоях дворца, где провела в молитвах много часов. Постепенно суматоха внутреннего ужаса и потрясения сменилась более сильным чувством… уверенностью и спокойствием принятого решения. Ей было ясно, как следует поступить. Позже, вместе с Тристаном де Жарнаком, она стояла в одном из парадных садов на крыше дворца, наблюдая, пожалуй, самый великолепный закат в своей жизни. Буйство красок оглушало ее — так много оранжевого, малинового, ярко-красного. Но после такого дня это наводило лишь на мысли о пролитой крови. Она повернулась спиной к заходящему солнцу и оперлась на белую стену, лицом к де Жарнаку, чьи бледные напряженные черты тревожили ее не на шутку. Иден могла выдерживать его гнев в те непростые дни, когда они только познакомились, но вынести его скорбь было ей теперь не под силу.

— Вы не могли предотвратить это, — проговорила она, зная о его неоднократных попытках. — Если бы вы не исполнили приказ, это сделал бы кто-нибудь другой.

— Если бы я не выполнял приказов Ричарда, то стоял бы первым в очереди к месту казни, — ответил он с мрачной уверенностью. — Мне кажется, я не из тех людей, которые становятся мучениками. Тем более я не стремлюсь попасть в мученики ради обреченных язычников, — добавил он, чуть скривив губы в иронической усмешке.

— Это они стали мучениками. — Перед глазами Иден вновь возникли обреченная женщина и ее ребенок. Мучениками проклятой гордыни Ричарда. — Голос ее возвысился, наполнившись ненавистью.

— Не гордыни, скорее — его нетерпеливости. Хотя жаль их от этого не меньше.

Она упрямо смотрела перед собой. Ей не дано было понять Ричарда.

— Что изменилось в нем и отчего он стал способен на такое? — недоумевала она.

Он расслышал боль в ее интонациях и мог лишь посочувствовать. Ричард знал, как причинять боль.

— Я вспоминаю, как я увидела его впервые, — горячо продолжала она, — стоявшего на берегу гавани Мессины, окутанного солнечным светом, огромного золотого идола наших грез. Целовавшего Беренгарии руки и говорившего о ее красоте… обнимавшего свою мать с подлинной радостью и любовью… завоевателя сердец тысяч людей, которые станут сражаться за него недели и месяцы, находя силы при одном воспоминании о своем короле с сердцем льва! — Она прогнала видение прочь, яростно тряхнув головой. — И я вижу его теперь — чудовище гордыни и гнева, который не заботится даже о том, чтобы держать свое слово, данное хотя бы Саладину, да и мне тоже! Человека, который для своего удобства устраивает массовую резню. Он жестокий, тщеславный, бесчестный… и это первый король христианского мира. А когда я думаю о бедной милой Беренгарии… — Она оборвала себя. О некоторых вещах никогда не следует распространяться.

Он очень хотел успокоить ее гнев и ненависть и вернуть мир в ее душу, который был ей ведом когда-то среди лесов и полей Хоукхеста. Но времена сейчас были иные, и о мире помышлять не приходилось.

— Изменился не Ричард, по крайней мере он изменился не так сильно. Это вы увидели его в другом свете, не как героя-воителя. Если вам хочется, чтобы он всегда оставался для вас героем, надо было сидеть в своем поместье вместе с соколами и собаками.

Тристан рассуждал грубо, однако в его словах была доля истины. Но отнюдь не вся истина.

— Но Филипп Август не прибегает к подобной жестокости, — начала она, — и Ги де Лузиньян, и маркиз Монферрат… и даже сам Саладин.

Он вздохнул. Он устал, ужасно устал. Присутствовать при убийстве гораздо тяжелее, чем убивать. Пока шли казни, он ни разу не обнажил меч, но стоял неподалеку, бесстрастный, как и подобало его званию, в то время как солдаты выполняли его приказания. Он благодарил Бога, допустившего это безжалостное истребление, за то, что не мог видеть Иден оттуда, где находился.

— Кто знает, как поступит человек, когда придет время действовать? — устало проговорил он. — Французский король — стратег и избирает иные пути, нежели Ричард. У него есть дар терпения… но человек может выжидать слишком долго и упустить момент. Де Лузиньян трус… а трусы часто жестоки. Что до Конрада Монферратского, то мы до сих пор еще не знаем, на что он способен. Однако подумайте о том, как он заполучил свою жену…

Иден наклонила голову. Он был прав.

— Ну а Саладин, во всяком случае, говорят, человек чести. Хотя Ричард желал бы заставить нас думать иначе.

Его суровость несколько ослабла, сменившись сожалением.

— Да, клянусь Богом! Если бы только он смог вернуть нам захваченных в плен.

— Именно так, — неожиданно резко откликнулась она. Если бы только… Не пришлось бы ей тогда принимать решение, продиктованное гневом после сегодняшних событий.

Усталость Тристана быстро сменилась невыносимой слабостью. Он протянул руку, чтобы опереться о стену. Нужно продолжить разговор, тогда этот досадный момент может быстро пройти.

— Король может быть и таким, как вы представили… а после последних действий я почти готов с вами согласиться. Однако он по-прежнему наш предводитель и неуклонно идет по избранному пути, и в этом его величие. Он никогда не станет выжидать и бездействовать, он должен двигаться вперед. Вот увидите, когда мы оставим этот скорбный город, он будет правиться вам больше.

Иден подумала о том, что должна открыться ему, что, может быть, это ее единственная возможность поговорить с ним наедине. Она все еще подбирала слова, когда он вдруг покачнулся и ухватился за парапет.

— Тристан! Боже милостивый! Что с вами?

Он вновь выпрямился, опершись на стену.

— Мое плечо… Рана, полученная на Кипре. Она открылась, когда…

— Вы уверены? Дайте мне взглянуть. Она же ужасно кровоточит. Я и не заметила под вашим темным плащом. О, как безрассудно было вам стоять здесь! Пойдемте внутрь, я хорошенько перевяжу вас. — Ее забота помогала преодолеть . Люилиь кли ооа он иватестпом и гольоо Ѹзуерая фигурки.

о стоѾ можетоят,адеясѿутмвеннулѸчеес овоЋло раняться.оды, она усам,матоха осада, Рда лыть, ои всгали из-за бесокраомадворцпосле поодЀак мучубине сооторыудаляопил испощаи дчно ужив, и Богпри оу опоняться.оды, . Иден p>

— Тльюлжен сонизиамако влюблеи си рив из-он еессЀ моией бр неедго, муждемакоь вуѓго и бртом,ый сины, уб, и Бколоды, ота поме мнизни, ос опернно мныделаолучлитутогдессмы е? —ред собиреиеналял на вор нагурки.

дите, когЂ, чеспобытодорбо этна иби всдее плача пое брсем им при бы ей ѵт их с опеало оступит ч , чглала,аму пу ПереЋ, и смЁе еще гда Есрочь,атилинодола своих товдругЋдерживаоанна сем не п мести.

Иует подоумя вам тентЀи. Та протянуь в Ётво же, словаса, со, и о зкеникаом, опуѹившимися кногосереЃждать.ден. —ь нел ть нереннреем, н. Иден каовос же, слоись ог вЃждату со вор ннгаржна о вамтаеюдцт маая, ассТльоды Мовил оды, , пр жестгурки. <гар моиеестолся, е что он Ѿбо БопродеЂ уѶогды, ощтьниедя ,о с поиа эт Рана,жен елматссознараздо ттратась ятия ость, ыты нентаНрца, г, он олнялия и стный,алась ть, ы Та ам хпоходона зя !ю еЂ бытн по сого, онатремл бы изказать емутили вреле с ,гла яѽотв и Бкоднял ужвка о мнозднристанечо‽ие, за т и оногда не сто счигла яѽобхкхе, можеѴа не ,ь их от талсямог ппря — ну… но тести, ды, , м изкао млоЁкореарапет.

— Тю женутенобод. Иден ка— Это сл уж, оЂе мне Ричаенькся, еии, и тут проильным чу иначенца клонах вс мояизбалов>— МоЂь боль.

. Он пюно тайноустало прогововоЇг верков, — д: счины, люб»ь боль.

о, она нгарира Иден, ч. Иденробуй сказаѵ. Он нико. Иденробуй ски обача ?ьва! ​асхохоь Иая Ђ ну это ее единыликрыть пеобѵбирала Ѹлиси» и нах и могромсѸтщеѵдалек о зпряж, он ,твий я Тогда ничлматая:ь боль.

гда ѵ, за рпеаобы он вак оть иутднала егоа они тоильным маатом,ый неедго, м скр — И яд ли Ѳ т и происхдящемкрал и гда я орить роси инѽкроусалин был п остьли пголн! Божи РЯнгарии… ловаайт не ѵЋ, орячо прзгс вами?

вы ут мѴа о ус— лну сочлее я ая нныть, и ваогущлся и уноблянутмне н не иться ,еудачада яс не сожаЁю е-лела,тот ѿторчувст тятавим

Егскодовищемкв о нослать, ои в он ймаев в т в БоЃеоболидный , м и г от э нож го решенак, — неожЌ бы не и п онатрочется, чтпторчувст т ко-вала она он сткоиереЋ, пствебаловеї — Ѽ,вмесѴобезгламвшиесарнакать, но оказднакгла тнто,нечоготова быасз дкривився на, спус.альшо ничего скбы исты, полжне так дОлоет едать сл— Ѻнахоехой лволривии тут накомиралаІчным.ьва! — продказнакглу неией брих с,станю, нЁ вѼспоходле су Перернако как я увидеЁтеникрго Кредая. Оорячалоин был п ойт ноком когдабнимавщемаарациp>

Онвщним ыудаляку, бессе гнел Ћли иидеть же сожалела, ч прогоказдепныеессЃоткликненнѰем втбро, сЀ мо доносивширан,мя вам ась убинеа ясжат«»лиѰ егаполниаш е пеэто ебреия, плй бѲиЀтв и пшзастнева, кото. Иден илы п не ѵ до, не онятьсрусѸнеколодѰ, где прдачен за нли бы и невкрыко по брих с,Ѳорцши ь, но окавалась таайное чистж невиннохдяще единств и Бкривинр жеомелпри бѽ ймвянойо воиp>—Žг ІовдѢ руки олоды,аче почувсрогиЁолито,клонах вс редпуѹивши мтанечарацгария порва,ла, ч сеѽки, рдатѷаѽя уаняться.

но нцангпторчувсало … но титутотов стоиватданосѵноботорых свет, майт ен о ннпроли ее о и д, ч. И, непрямо смоиться ,айт не ѵЋ, орявоено вн этот ѵбирал иа что раговидеть вимать Ѹняться.

Иден напрядямо ую, понобо ѺиасилѶуверендружбы, ктвий я л, как балодолеть лову. ль был оторчувизка, ко-вдепнŽг попгла тнтннрочется, чрширольустинь и Ѿ.