Прочитайте онлайн Ее крестовый поход | Глава 1 ХОУКХЕСТ

Читать книгу Ее крестовый поход
3616+1366
  • Автор:
  • Перевёл: С. Черезов
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 1

ХОУКХЕСТ

Пламя факелов, установленных в дюжине подсвечников на стенах, вспыхивало и трепетало, порывы проносившегося по залу сквозняка задували стоявшие на длинном столе свечи.

Иден чувствовала приближение грозы. Она подала знак Ролло, который растянулся на соломе позади двух громадных собак, сытый и подремывающий после еды. Серв мгновенно вскочил, схватил лежавший за скамьей шест для занавесей и задвинул гардины из грубой красно-коричневой ткани на высоких окнах, закрытых ставнями. Его тень скользнула вверх по каменным стенам.

— Не надо ли подбросить еще дров, миледи? Ночь будет холодной. Может, и снег пойдет.

Иден поежилась и поплотнее закуталась в темно-зеленый плащ из дорогой шерсти. Она ненавидела зиму. Казалось с тех пор, как уехал Стефан, она все время мерзнет. А в подобные вечера, когда демоны вихрей неистовствовали за окном, заставляя скрипеть и стучать ставни и двери, ей было особенно одиноко.

Ее теперешнее положение единственной госпожи и суверенной властительницы Хоукхеста являлось слабым утешением; ей приходилось в одиночестве сидеть во главе стола и довольствоваться бокалом вина в обществе своего капеллана либо игрой в триктрак с бейлифом — единственно доступными развлечениями. Правда, они будут при этом говорить ей о Стефане, вызывая в ее воображении картины Святой Земли — страны из песен менестрелей. Она знала, их цель — доставить ей удовольствие, но когда она слушала их, ей представлялось, что муж ушел в какой-то плоский мир, изображенный на карте или представленный экзотической сценой на гобелене, — так далеки от реальности были рисуемые ими картины с воинами в чалмах и женщинами в чадрах из мира изысканной роскоши и варварской жестокости.

Сначала она не могла поверить в то, что он на самом деле стал носить Крест. Стефан жил с ней в ее поместье в Хоукхесте с детских лет. Единственная наследница своего отца, она была помолвлена в семилетнем возрасте. Он появился в их семье, когда ей исполнилось десять, чтобы иметь достаточно времени на знакомство с достоинствами приобретаемого наследства. Для одинокой девочки, оставшейся к тому времени без матери, привлекательный задумчивый мальчик стал обожаемым старшим братом, которого никогда у нее не было. Ему было шестнадцать, и он олицетворял всех героев ее любимых легенд: в нем соединились Ланселот, Роланд и Тристан. По достижении ею пятнадцати лет они поженились и три года пребывали в новом, удивительном состоянии всего лишь три коротких восторженных, спутанных года тьмы и яркого света, а потом прозвучал призыв к Крестовому походу. Стефан, идеалист, пылкий поборник христианства, верный идеалам рыцарства, готовый беззаветно служить великому гиганту в золотых доспехах — своему королю, был в числе первых, прикрепивших на плечо белую шелковую нашивку.

Потом почти два года от него не было ни слуху ни духу. Оставалось только ждать. Дошли известия, что его отряд участвовал в осаде города Акра — возможно, он был все еще там, живой, ведь город по-прежнему осаждали. Но больше известий не было: кому-то было суждено жить, а кому-то умереть.

Иден ночами молилась за мужа. Временами, когда совсем уж одолевала необходимость поддерживать благосостояние шестисот акров земли и ста двадцати душ, она давала волю слезам, не зная толком, о чем она плачет — о том ли, что его нет с ней, о том ли, чтобы он вернулся, или просто о том, что ему пришлось оставить семью. Уже было и еще будет много таких ночей. Но сидеть и смотреть на огонь, согревая воспоминаниями застывшее сердце, как женщина втрое ее старше, — это не для нее. Всего двадцать лет жила она на свете и была дерзкой, яркой и быстрой, как солнечный луч. Ее тело и душа взывали к освобождению от тягостной епитимьи, наложенной на нее непонятно за какие грехи. Почему она не может танцевать, бегать, заниматься любовью, рожать детей — жить полной, бьющей через край жизнью, какой живут другие женщины? Судьба распорядилась так, что она стала смотрительницей и экономкой, судьей на своих землях, управительницей в своем поместье, но она не была больше женщиной, скорее, неким неизвестным созданием, собственным бесполым двойником. Она не думала, что продержится еще долгое время. И, как не раз уже поступала она в эти одинокие вечера, — Иден, отослав сервов, попыталась пробудить свои чувства музыкой. Она училась играть на лютне с тех пор, как услышала от пилигрима, как восхищаются этим искусством дамы при дворе королевы Элеоноры. Раньше отец частенько обещал ей, что в один прекрасный день она отправится в Винчестер или Лондон и своими глазами увидит чудеса придворной жизни Плантагенетов, но время шло и шло, а обещание так никогда и не исполнилось. Может быть, когда-нибудь, после возвращения Стефана.

Она нежно коснулась тонких струн своего инструмента, лаская округлую деку любящими руками. «Мой любимый уехал в Иерусалим», — пела она, стараясь сдерживать предательскую дрожь в голосе. Она допела куплет и наполнила свой бокал до краев кипящим медом из чаши, стоявшей на камине. Мед был приправлен драгоценной корицей — ее привез сэр Годфри, ее отец, из второго Крестового похода; столько лет прошло, а она до сих пор не потеряла свой аромат. Иден заворачивала корицу в листья и хранила ее в коробке с плотно закрывавшейся крышкой. Выдержанный мед превращался в метеглин — волшебный напиток короля Артура и его рыцарей, бальзам для старых костей и угрюмого нрава.

Она наблюдала, как вспыхивают язычки пламени и летят искры, рассылая по длинной комнате безымянные отряды трепещущих теней, что карабкались по стенам, скрывались за скамьями, толпились на столе, за которым леди Хоукхеста ужинала сегодня в полном одиночестве. Зал был великолепный, с высоким сводом, устроенный для пиров, танцев и веселья друзей и соседей; большой очаг и изысканный камин являлись предметом зависти всего графства Кент. На стенах висели гобелены, а на сиденьях лежали подушечки, набитые шерстью. На кухне имелась хорошая оловянная посуда, которая подавалась на стол, внизу в сводчатом подвале, — хороший выбор французских вин. Но сейчас Иден физически ощущала пустоту громадного зала.

Она дьявольски устала, сегодня ей пришлось проскакать двадцать миль до дома еврея Исайи, чтобы договориться о новой ссуде в обмен на шерсть следующего года. Он достал ей деньги, но проценты выросли, и она пока не знала, где найти средства, чтобы покрыть долг, но найти их было необходимо.

Она задремала, смутно осознавая, что выпила больше, чем обычно. Голова ее свесилась набок, уперлась в украшенную резьбой высокую спинку стула; погружаясь в сон, она почти не слышала шума бури снаружи: ветер дул с неистовой силой, дождь немилосердно хлестал съежившуюся от холода землю, заливая водой канавы и рвы, терзая соломенные крыши фермы, превращая дороги в реки. Эта ночь была не для поездок. Однако, пока Иден спала, по почти неразличимой тропе к Хоукхесту двигался на измученных лошадях отряд всадников, одетых в толстые плащи и тяжелые сапоги. Предводитель, низко нагнувшись в седле, то и дело оборачивался, чтобы подбодрить своих спутников, и разражался проклятиями, когда его конь спотыкался на размытой дороге.

— Еще немного, ребята! Скоро мы будем дома и просохнем! И помните — ни звука, понятно? Мы устроим сюрприз леди Иден! Буря скроет наше приближение, пока мы не вступим на порог!

Его смех подхватил ветер, и он пришпорил своего коня.

Итак, пока леди Хоукхеста спала в огромном холле, облако черных теней приближалось к ней вместе с бурей. Она не пошевелилась, когда открылись широкие тяжелые ворота, и не проснулась от неожиданного возгласа, донесшегося из подвала, где укрывались от непогоды сервы и слуги; она не слышала, как предводитель промокшего и уставшего отряда отдавал отрывистые приказания, которые немедленно исполнялись, и как его оруженосцы прокрадывались, словно призраки, через тихие комнаты, отправляясь выполнять возложенные на них поручения.

Их предводитель, убедившись, что его приказания исполняются, оставил подчиненных и направился к собственной цели, останавливаясь иногда, чтобы осмотреться. Он миновал просторную кухню с серебряной и оловянной посудой, поднялся по винтовой лестнице, закрытой от холода гобеленами, задержался в маленькой родовой светлице, где были развешаны и расставлены сокровища, привезенные сэром Годфри из последних походов в Святую Землю: украшенные драгоценными камнями мечи и ятаганы, изысканные металлические и эмалированные вазы и кубки, шелковые драпировки, сверкавшие всеми цветами радуги, и необычные, глубоких темных тонов картины, с которых косо смотрели девы греческой церкви. Он усмехнулся, оглядев их хозяйским оком. Затем прошел через занавешенный дверной проем, который вел к сердцу дома, и, наконец, предстал перед его владелицей.

Спящая, она была очаровательно беззащитна. Лицо утратило напряженность, прозрачная кожа светилась в отблесках огня. Но вместе с красотой в ней чувствовалась и скрытая сила: брови цвета спелой ржи дерзко вздымались над тяжелыми веками с длинными ресницами; сочный, яркий рот наводил на мысль о скрытой изобретательности и напоминал о подавленной чувственности. Тонкие, красивой формы кости слегка проступали через розово-золотистую кожу, скулы были ровными и крутыми, подбородок решительным. Рот ее был чуть-чуть приоткрыт, обнажая мелкие, красивой формы зубы, белые и крепкие. Неприбранные волосы длиной в ярд рассыпались по бокам и золотили ее зелено-голубое платье. Соскользнувший с плеч более темный плащ обрамлял тело изящными складками.

Стоявший перед ней человек получал обстоятельное и чувственное удовольствие от созерцания ее. Он был высок ростом, могучего сложения, с мощными мускулистыми конечностями. Повернутое к Иден лицо было жестким и умным, жесткие черные волосы наполовину скрывали его черты. Глаза тоже были черными и сверкали, как антрацит. Промокший красный плащ плотно облегал тунику. Его взгляд с наслаждением скользнул от полуоткрытого рта к полной груди, обтянутой мягким шерстяным платьем, затем к тонкой талии, округлым широким бедрам, изящным икрам и маленьким красивым ступням. Он отметил прилипшую к зеленым кожаным башмакам грязь, связку тяжелых ключей на плетеном поясе, мозоль от вожжей на пальце.

— Вы слишком утруждаете себя, леди! Это не к лицу даме вашего положения и вашей красоты.

Голос был грубым, низким и преисполненным самоуверенности. Он вернул Иден к реальности быстрее, чем холодный душ.

— Сэр Хьюго! — Она выпрямилась и плотнее запахнулась в свой плащ.

— Сожалею, что прервал ваш сон, леди, но я предупреждал, что приду за ответом. — Удовольствие сошло с его лица и сменилось привычным высокомерным выражением. Нахмурившись, он ждал.

Иден с отвращением глядела на него, пытаясь поскорее проснуться окончательно. Сэр Хьюго де Малфорс, который так беспардонно воспользовался случаем проникнуть в ее дом, занимал не последнее место в ряду ее теперешних проблем. К несчастью для нее, он, прежде всего, был ее сюзереном — бароном замка Стакеси, и лорд Хоукхеста присягал ему в верности. А барон, в свою очередь, владел землями как главный арендатор самого короля Ричарда и, говорили, был в числе друзей короля.

Она глубоко вздохнула, пытаясь подавить раздражение.

— Вы уже много раз получали ответ. И теперь он не изменился. Этого не будет. — Она старалась, чтобы голос ее звучал ровно и приветливо. — Я надеюсь, вы наконец прекратите свои домогательства, они не вносят должного благородства в наши отношения.

Он нахмурился.

— Вы говорите со мной так, словно я предлагаю что-то недостойное! Вы ведете себя грубо, Иден! Все, что я хочу сделать, это предложить вам свою руку и титул.

Он положил сжатую в кулак руку на сердце, но, зная его, она распознала издевку в этом жесте.

— Как я уже неоднократно повторяла, — проговорила она слегка изменившимся из-за сдерживаемого гнева голосом, — я уже замужем.

Сэр Хьюго пожал плечами. Он тяжело шагнул к широкому креслу с низкой спинкой и развалился в нем, вытянув ноги в черных сапогах к огню.

— Твой отец отдал тебя не тому мужчине, но теперь этот мужчина ушел и, скорее всего, не вернется. Пора все расставить по местам. Когда тебя отдавали за Стефана, ты знала, как я хочу тебя! Твой отец поступил как болван!

— Как вы смеете порочить моего отца в его доме! — Гнев Иден вышел из-под контроля. — Он предпочел Стефана, так как знал, что вы за человек!

На мгновение повисла тишина. Потом сэр Хьюго произнес:

— Вот как? — Голос его был вкрадчивым, но в глазах читалась угроза. — И что же я за человек?

Однако Иден не дала увлечь себя в ловушку.

— Он не думал, что вы станете поддерживать благосостояние Хоукхеста, равно как и мое. И кроме того, вы тогда только что похоронили жену, — вовремя вспомнила она.

— Молоденькую девчонку, у которой недостало сил произвести на свет здорового ребенка! Я был доволен, когда избавился от нее. Мужчина без наследника — все равно что дерево без листьев.

Перед мысленным взором Иден возникла маленькая, несчастная фигурка, которую ей довелось видеть однажды на церковном празднике.

— Она была слишком молода, чтобы рожать. Вы должны были дать ей немного подрасти, — заметила она.

Он осклабился и произнес:

— Зачем нужна жена, если не для постели?

Иден содрогнулась.

Сэр Хьюго начал проявлять нетерпение:

— Я снова обращаюсь к вам, и это в последний раз. Наши земли граничат. Вы принадлежите к моим вассалам. Это достаточно хорошее основание для нашего брака. Вы будете моей женой?

— В последний раз, сэр Хьюго, — и я очень рада, что вы даете в этом ваше слово, — я не выйду за вас!

Черные глаза сверкнули, и в них промелькнуло явное удовлетворение.

— Тогда я вот что должен сообщить вам, леди: я прискакал сюда сегодня ночью с тридцатью вооруженными людьми. Я устал спрашивать об одном и том же. До сих пор я пытался ублажить вас ухаживаниями, словно томящийся от любви сквайр. Теперь я силой возьму то, что мне нужно.

Не сводя с него глаз, не в силах поверить, она вцепилась в подлокотники стула.

Он кивнул с явным торжеством.

— Я предполагал, что в этих стенах я вряд ли смогу рассчитывать на помощь. Но один из ваших людей должен был выбирать: или он своими руками откроет мне ворота, или должен будет лишиться обеих рук.

Она крепко сжала зубы, чтобы сдержать рыдание. Такого вероломства она не могла перенести.

Хьюго посмотрел на нее с насмешливым сочувствием.

— Увы, даже так! Верность бывает скоротечна. Не сомневаюсь, что я все равно отрублю ему руки, чтобы преподать урок нравственности. Что скажете?

Ответом был взгляд, полный отвращения.

Настроение сэра Хьюго изменилось, веселье в его глазах померкло.

— Я здесь не для переговоров, леди. Я пришел взять, что хочу. Хоукхест — мой, я могу править им, и ты тоже будешь моей — сегодня же ночью. Примирись с этим, и мы отлично проведем время. Я женюсь на тебе скоро, как только возможно.

— Я замужем за Стефаном! — яростно воскликнула она, понимая всю безнадежность своей ситуации. Она действительно была замужем за человеком, который увел с собой из их владений всех мужчин, способных носить оружие, оставив лишь мальчишек да седобородых стариков охранять все свое добро.

Его презрительный смех оборвал ее возглас, как ветер уносит опавшую листву.

— В самом деле? — На его лице снова отразилось темное удовлетворение и нечистое наслаждение. — Тогда почему, — спросил он со спокойным бесстыдством, — я слышал, что Стефан де ля Фалез не был вам настоящим мужем? Насколько мне известно, на суде графства было засвидетельствовано, что после первой брачной ночи на ваших прекрасных белых простынях не было ни одного пятнышка крови.

Он гнусно улыбнулся, увидев, что она задохнулась от неожиданности.

— Бедная Иден! Твой жалкий муженек, когда дошло до дела, не смог выполнить свои мужские обязанности. Он был годен только для монастыря. А мой хороший друг — епископ — очень сожалеет о несчастной судьбе такой здоровой молодой женщины и дает согласие на отмену этого неравного брака, поскольку в действительности он не состоялся.

— Это неправда! Вам никто не поверит! — воскликнула Иден, совершенно убитая.

— Неужели? После твоего обручения прошло почти пять лет, Иден. У тебя сейчас должно быть трое или четверо отличных сыновей. Где они?

Она не могла выносить его торжество. Он нашел ее больное место и теперь поливал его грязью своих насмешек. Она так же отчаянно надеялась зачать до отъезда Стефана, как надеялась родить наследника при жизни отца. Сам он не испытал удовольствия от рождения сына; она страстно желала подарить ему внука. Но этого не случилось ни тогда, ни теперь.

Всей душой Иден ненавидела Хьюго де Малфорса. Собрав остатки сил, она проговорила холодно и отчетливо:

— Ни один епископ не станет подвергать опасности свою душу, делая то, что вы предлагаете.

— Видимо, ты удивишься, когда узнаешь, что даже Папа согласился бы выполнить мою просьбу, если ему предложить хороший куш, — сухо заметил Хьюго, поднимаясь, чтобы взять кружку с метеглином.

Он ободряюще улыбнулся ей.

— Прочь эту кислую мину! Смени-ка настроение, и мы сыграем отличную свадьбу, как должны были бы сделать давным-давно. Тогда бы каждую ночь я покрывал тебя, как баран. И у тебя было бы сейчас четверо здоровых сыновей, а твои груди наполнялись бы молоком в ожидании следующего. — Его взгляд шарил по ее телу, и она начинала бояться.

Надо было найти какие-то слова, которые могли бы остановить его. В горле у нее пересохло, она сглотнула. Ничего не приходило в голову.

— Ты не очень внимательная хозяйка, — пожаловался он, протягивая кубок за новой порцией меда. — Мне это не нравится. Надеюсь, что, когда я стану хозяином этого прекрасного поместья, мне не придется видеть, как мои друзья мучаются от жажды.

— Этого никогда не будет! — воскликнула она, наконец обретя голос.

Он открыл рот, выпил вино одним долгим глотком, затем вытер губы тыльной стороной ладони. Потом рыгнул.

— Вот как! Неужели? Я было думал, что дело уже сделано. — Он поднялся с кресла. — Теперь, миледи, показывай мне дорогу в свою постель. Я собираюсь насладиться тобой в полной мере!

Она не издала ни звука, застыв на своем высоком стуле, скованная ужасом.

— Ты был другом Стефана! — прошептала она. Ненависть к Хьюго переполняла все ее существо.

Хьюго согласно кивнул.

— Я был его добрым господином и поэтому дал ему удивительно хороший совет. По чести, Иден, я не могу понять твоего жалкого старания сохранить верность памяти того, кто с такой готовностью отказался от твоих прелестей.

Она очень хорошо поняла его.

— Так этот «хороший совет» — принять Крест? — Ответ, уже известный ей, пронзил ее подобно мечу.

Хьюго обнажил крепкие зубы в волчьей усмешке.

— Убедить его было так легко. Он действительно предан своему христианскому долгу.

— Христианскому долгу! — фыркнула она. — Что ты можешь знать о нем — ведь ты такой же христианин, как Саладин и все его дьявольское племя!

— Мой друг епископ может поспорить с тобой об этом, — снисходительно ответил он. — Возможно, именно его проповедь сыграла решающую роль для Стефана. Кто может устоять против красноречивых слов, звучащих в огромном кафедральном соборе в Кентербери? Великий призыв всем верующим в Христа рыцарям спасти Гроб Господень от осквернения неверными. Как трогательно! Что ж, когда я увидел, как Стефан опустился на колени и воскликнул: «За Иисуса!» — я и сам был почти готов встать в ряды защитников Креста. Но тогда некому было бы присмотреть за его землями и его женщиной.

— Богохульник! Как дерзко ты испытываешь терпение Господа! Будешь ли ты так смел, когда он ниспошлет тебе наказание? Знай же, если ты причинишь зло мне или Хоукхесту, ты умрешь от руки Стефана, когда он вернется!

Ответом ей был грубый хохот.

— Стефан не вернется, миледи, поверь мне. Скорее всего, он уже давно умер от стрелы сарацина или по собственной глупости. А если нет, то я обещаю тебе, что в любом случае он не вернется опять в Хоукхест живым. Так что, Иден, выбрось его из головы. Много чего еще будет у тебя в голове да и в других местах тоже!

Сначала она думала, что ее вырвет. Потом с криком ненависти и ярости она схватила свой бокал и изо всей силы швырнула ему в лицо. Вино закапало с черных волос на пол. Он смахнул капли с ресниц. Движения его были спокойными, но выражение глаз вселяло ужас.

Он навис над ней, и Иден тотчас вспомнила, как встретилась с ним впервые. Ребенком она как-то сидела у реки и мечтала; он подъехал и остановил лошадь совсем рядом с ней, хмурый, красногубый мальчик, желавший нарушить ее покой. Он испытующе разглядывал ее, пока она не встала и, повинуясь какому-то глубокому неосознанному инстинкту, не бросилась бежать со всех ног в Хоукхест — так, словно за ней черти гнались.

Он не последовал за ней, но его тяжелый оценивающий взгляд потом долго снился ей по ночам. Сейчас этот взгляд был снова обращен на нее.

— Встань! — хрипло приказал он.

Она не пошевелилась. Сердце ее колотилось как у кролика.

Он грубо схватил ее за запястья и рывком поднял на ноги.

— Ты не думай, что слишком хороша для меня, леди. Вовсе нет. Многие могли бы позавидовать тебе сегодня ночью. У меня достаточно ублюдков по всему графству, чтобы доказать это.

Беспомощная, она стояла, прижатая к своему стулу, слезы текли по щекам. Отчаяние ее было безмерным. Всю жизнь Хоукхест был для нее самым безопасным местом на свете, ее гордостью, теплым уголком в сердце, а сейчас ощущение его уязвимости разрывало душу.

Не отрывая глаз от сэра Хьюго, она отвела назад руку с растопыренными пальцами.

Не осознавая, что делает, она закричала и тут же была отброшена сильным ударом в лицо. Она опрокинулась на стул, чувствуя соленый привкус крови на губах. Злобно глядя на нее, он подошел ближе.

— Возьми свечу, Иден, и посвети мне до постели, — приказал он.

Не в силах заговорить, она затрясла головой.

С проклятием Хьюго рывком притянул ее к себе и взвалил на плечо. Схватив подсвечник со стола, он поднес его совсем близко к ее бессильно свесившейся голове.

— Будешь сопротивляться или причинять мне боль, я подпалю твои чудесные волосы. Чтобы удовлетворить свое желание, мне необязательно получать дополнительное удовольствие от игры с твоими волосами.

Она вздрогнула и затихла, безутешные слезы жгли ее израненный рот.

Он притащил ее в светлицу и швырнул на кровать с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Она продолжала плакать, но кто, даже услышав ее, смог бы прийти ей на помощь? Правда, из кухни и пристроек доносились приглушенные звуки борьбы, но она понимала, что тридцать тренированных солдат быстро расправятся с ее бедными сервами. Сейчас они, конечно, не отказывают себе в удовольствиях — в доме было две или три симпатичных девушки и полно разнообразных вин.

Сэр Хьюго сорвал свой плащ и двинулся к ней, расстегивая ремень. Она застонала и отпрянула, когда он тяжело оперся коленями на постель. Улыбка его внушала ужас, темное грубое лицо приблизилось, а когда его тяжелое тело придавило ее, она почувствовала, что сейчас задохнется. И вновь она прокляла изменника-серва, открывшего ворота, а потом неожиданно осознала, что проклинает Стефана, который оставил ее и тем самым позволил этому случиться. «Сэр Хьюго обещал присматривать за тобой, любовь моя, можешь довериться ему во всем». Он сказал ей это в тот день, когда ушел! Черная ярость клокотала у нее в горле, подогреваемая горячим, требовательным языком, который рвался к ней в рот. Его дыхание отдавало пряным вином, от мускулистого тела отвратительно пахло потом и приторно-сладким цибетом. Она непроизвольно вскрикнула, когда он грубо впился в ее кровоточивший рот, ее руки бессильно упирались ему в живот. Он разорвал воротник платья, нащупывая и обнажая ее груди, устремляясь к ним своими отвратительными губами; он кусал и сосал груди, как гигантский чудовищный младенец. Затем, когда он потянулся, чтобы задрать юбки, она отчаянно рванулась, пытаясь освободиться.

Раздался яростный рев, и кулак с размаху опустился ей на голову. Уже почти теряя сознание от боли и омерзения, она чувствовала, как он раздвинул ей бедра и втиснул между них свою дрожавшую от нетерпения тушу. Его руки жадно блуждали по ее телу, потом ладонь, как железный засов, сомкнулась на ее горле, и она почувствовала, как он глубоко проник в нее. Одной рукой он стискивал ее грудь, локтем все еще нажимая на горло, чтобы не дать ей ускользнуть, а другая рука массировала ее ягодицы в такт яростному ритму его работавших бедер. Рот его терзал ее губы, черные глаза налились кровью, словно у борова, — Иден зажмурилась, чтобы не видеть этого лица, но не было спасения от горячей, пронзавшей ее плоти, которая двигалась между ее ног.

Наконец он сделал свое дело, и она знала, что его грязное семя осталось в ее измученной, съежившейся плоти. Все его тело было покрыто потом. Он откатился в сторону, оставив ее потрясенной и неподвижной, неспособной даже рыдать — так глубоко овладели ею ощущения унижения и отвращения, как к его мерзкому телу и к тому, что он совершил, так и к себе самой; уж лучше было ей умереть, чем выносить такой позор.

Сэр Хьюго уснул почти мгновенно, вполне удовлетворенный. Он ровно и громко храпел. Иден не сомкнула глаз почти до рассвета, не в силах найти ни объяснения, ни оправдания его жестокости. Приходила мысль о самоубийстве, но ведь Бог мог счесть это грехом более тяжким, чем совершенное над ней ужасное насилие.

Она лежала тихо, глядя в темноту, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить лежавшее рядом чудовище. Если он возьмет ее еще раз, она, без сомнения, сойдет с ума, как та девушка, которая была похищена бандой наемников незадолго до Крестового похода. Потом они привезли опозоренную девушку обратно в деревню, но это был уже лишь несчастный остов — она все время смотрела в землю и не помнила больше своего имени.

Когда птицы начали веселым щебетанием приветствовать приближавшийся рассвет, она услышала, как он наконец зашевелился. Она тут же притворилась спящей: стала дышать медленно и глубоко. Она чувствовала, как он тяжело ворочается рядом, а потом ощутила его дыхание рядом со своим лицом.

Хьюго откинул простыни. Она знала, что его блестящие черные глаза сейчас гуляют по всему ее телу, и сверхъестественным усилием воли заставляла себя лежать расслабленно и неподвижно, хотя внутри каждая ее клеточка дрожала.

Она почувствовала на лице прикосновение его влажных губ, его рука легла ей на бедро.

— У тебя великолепное тело, леди. Не припомню, когда я чувствовал такое вожделение. Что ж, спи — у нас впереди еще много долгих ночей. Я сделаю тебе ребенка за неделю, клянусь святым Томасом!

С облегчением она ощутила, как покрывало опять легло ей на плечи, и услышала его приготовления к отъезду.

Как только он ушел, она открыла глаза. Оставшись один на один с мыслями о том, что произошло сегодня ночью, она наконец дала волю слезам, и деревянная кровать долго сотрясалась от ее рыданий.

— Святая матерь Божия, — взмолилась она, — пусть я буду прощена. Я вынесу любую епитимью. Я буду нести бесконечное покаяние. Не допусти, чтобы я потеряла свою бессмертную душу!

Когда были выплаканы все слезы, она начала думать более связно. Она совершила страшный грех, но сделала это не по своей воле. Бог не накажет ее за это. Он должен простить ей. Господь всемилостив.

И наконец, после всех своих рыданий, она почувствовала страшную усталость — она совсем не спала, нужно поспать, иначе не будет сил обдумать, что же ей делать дальше. Ведь необходимо что-то сделать — она не может принять это зло, ворвавшееся в ее жизнь — она должна бороться. Измученная, она уснула.

Позже в комнату осторожно пробралась Хэвайса, няня Иден, которая после смерти болезненной матери девочки приняла на себя заботы по дому. На ее добром, морщинистом, немного грубоватом лице читалась жалость к хозяйке. Она прекрасно знала, что произошло. Так же, как и все сервы в поместье. День только загорался, когда сэр Хьюго вошел с важным видом в зал, приказал своим головорезам готовиться к охоте, потребовал мяса и эля и незамедлительного сбора всех обитателей поместья.

— Ваша госпожа согласна стать моей женой так скоро, как только возможно, — объявил он, нагло оскалившись при виде их ужаса. — Теперь я ваш хозяин, равно как я всегда был вашим сюзереном. Вам следует во всем мне повиноваться, — и тогда мне не придется быть с вами жестоким. Но если кто-нибудь рассердит меня — долго ему не жить.

Он поел и выпил, затем с проклятием ударил по столу и отправился со своими негодяями на дневную охоту: будучи человеком привычки, он не позволял чему-либо нарушать заведенный распорядок и мешать его ежедневной забаве. Однако около дюжины вооруженных людей было оставлено поддерживать спокойствие в его новом поместье.

Только один раз он заговорил с Хэвайсой:

— Проведай свою хозяйку, ей давно пора было проснуться. Я не люблю лежебок. Передай ей, чтобы она вставала и принималась за домашние дела. — Затем его унесло, лошади быстро проскакали по двору, разгоняя цыплят.

— Я принесла тебе травяной отвар, моя уточка, — нежно проговорила нянька, не обращая внимания на испачканные и смятые простыни. Она всплеснула руками, когда Иден подняла голову с подушки. — Что же случилось с твоим сладким ротиком, мой ягненок? Это он тебя так ударил? Уж я растравлю ему печень, вот увидишь!

Медленно, ощущая боль во всем теле, Иден села и прикрыла себя одной из шкур, лежавших на кровати. Она взяла теплое сладко пахнувшее молоко и выпила его. Руки ее, державшие чашку, дрожали.

Хэвайса покачала головой:

— Полежи-ка, пожалуй, еще и дай добрым травам сделать свое дело, — распорядилась она, нарушая недавнее приказание своего нового самозваного хозяина. — Тут есть ромашка и шалфей, да еще мак — достаточно, чтобы ты могла поспать.

Иден покраснела. Первая упомянутая трава предупреждала зачатие и обеспечивала нормальный переход к следующему женскому циклу. Хэвайса очень хорошо разбиралась в свойствах и применении всевозможных трав и знала, как врачевать большинство болезней, встречавшихся в их владениях. В тех случаях, когда она не могла ничего поделать, обращались за помощью к древней колдунье, которая обитала в землянке в ближайшем лесу, однако оставались и такие болезни, как воспаление легких, нарушение сердечных ритмов или разные формы чумы, где приходилось уповать лишь на милость Господню. Когда Хэвайса оставила ее, Иден упала обратно на подушку и, несмотря на совет няньки уснуть, попыталась разобраться в случившемся, чтобы понять, как ей теперь жить дальше. Но все ее существо было заполнено только одним чувством — ненавистью. Она должна убить Хьюго де Малфорса. Ей нужно взять нож, принести его в эту комнату и спрятать в эту самую кровать. И в следующий раз, когда он снова станет навязывать ей свою мерзкую близость…

И какова же будет ее участь, если она убьет своего сюзерена, который, как говорят, пользуется расположением короля Ричарда? Ответ возможен только один.

«Но я пока еще не готова умереть», — решила она.

В таком случае смерть сэра Хьюго может быть отложена. Но должен же быть какой-то способ добиться возмездия, существовала же справедливость на свете, а сэр Хьюго бросил вызов справедливости. Он грубо нарушил священный договор между лордом и его вассалами. И если она обратится в суд, наверное, ему не избежать наказания? Она встала и начала одеваться, поглощенная мыслью о том, что она может и должна обрести утешение.

Но потом, когда она подвязывала свои золотистые волосы так, чтобы они ниспадали по плечам вдоль серых складок шерстяного платья, она вновь вспомнила, что задумал сделать с ней сэр Хьюго. Он добьется расторжения брака и заставит выйти за него, и это будет считаться удачной долей для нее, никто и не подумает жалеть ее, никто не станет интересоваться ее судьбой. А что до изнасилования — так это происходит слишком часто, чтобы привлечь чье-либо внимание. Жена крестоносца была отличным объектом для такой забавы. Если она хотела сохранить свою добродетель, то должна была позаботиться о неприступности своего жилища и себя самой. И если это не было сделано, то оставалось винить только себя; к тому же мужчина был ее сюзереном.

Иден почувствовала, как паника начала расти внутри нее по мере того, как с ужасающей ясностью стало обрисовываться то положение, в котором она оказалась. Она прижала руки ко рту, не почувствовав боли из-за охватившего ее страха. Но ведь должен же существовать какой-то выход?

Она должна убежать! Должна забрать драгоценности и деньги у еврея и ускакать, направиться к своим родственникам к северу от реки Темзы — там она найдет приют и заботу после того, как расскажет свою историю.

Но что тогда ждет Хоукхест? Она была госпожой имения, его владелицей и защитницей, она получила под опеку от отца титул и владения его предков, которые должны перейти к ее сыну, а затем к сыну ее сына. У нее не было права бросить все на растерзание этому волку, да и не было желания так поступить. Она должна стойко держаться и попытаться найти другой выход.

Она поспешно уложила волосы в кольцо и надела золотой крестик, который дал ей Стефан, затем плотно завернулась в измятый плащ и на мгновение отыскала свое лицо в полированном серебряном зеркале, которое в числе прочих трофеев привез из Иерусалима сэр Годфри. И когда вскоре после этого леди Хоукхеста появилась в своем зале и на кухне, ни один свободный или серв не заметил каких-либо изменений в ее горделивой и спокойной манере, хотя она была немного бледна и губы ее опухли.

Спокойно и решительно отдав распоряжение по работе на день, она послала Ролло просить отца Себастьяна прийти к ней. Серв мучился угрызениями совести из-за того, что оплошал прошлой ночью при атаке врага, и так хотел загладить вину добросовестной службой, что притащил изумленного священника за рукав, помешав тому благословить нескольких кур, пойманных для дневной трапезы. Капеллан был невысоким, плотным человеком с лицом постоянно удивленного ребенка, посвятившим себя Богу, Хоукхесту и его госпоже, элю и пище — в указанном порядке. Он был для Иден надежной опорой ее власти, запугивая нерадивых землепашцев историями о демонах с раскаленными сковородками в руках, а медлительных стригальщиков овец — рассказами о чудовищном ноже, которым дьявол отсекает все свободно свисающие части, если тот недостаточно проворен, чтобы увернуться. Он был вдохновенным проповедником и держал паству в постоянном страхе Божьем по крайней мере в их мыслях, если не всегда в их делах. Иден он когда-то рассказывал чудесные сказки, которые раздвигали границы ее детского воображения, а позднее был для нее источником душевного равновесия в дни невзгод.

Он взял ее ладонь в свои и отвел ее в часовню.

— Я выслушаю твою исповедь, дитя мое, и ты освободишься от этой скверны, — участливо сказал он.

Он дал ей свое благословение, наложив епитимью в пятьдесят «Верую» и пожертвование для церкви в Хоукмере, которая все еще была на его попечении, хотя он и жил в собственной часовне, уютно устроенной в подвале под главной светлицей поместья.

— Будь спокойна, госпожа. Помни, нельзя долго испытывать терпение Господа, хотя поначалу может казаться, что это не так. Так же, как мы одолеем неверных с помощью твоего мужа и тех, кто с ним, так мы одержим победу и над сатанинскими силами в образе барона Хьюго.

— Как я хотела бы иметь вашу уверенность, святой отец, — вздохнула Иден. Она чувствовала, что вера ее недостаточно крепка, чтобы поддержать ее сейчас, и сожалела об этом.

Ее бледное, измученное лицо тронуло сердце священника. Он помнил золотоволосое дитя, еще так недавно бегавшее по полям и лугам поместья, и сожалел о неумолимости быстротечного времени. Теперь, всего лишь в двадцать лет, в ней не осталось ничего от ребенка.

Он сжал ее маленькую ладонь, которую все еще держал в своих руках.

— Пусть разум твой обратится к светлым временам твоей жизни. Тогда раны его заживут скорее. Подумай о Стефане и своем Детстве, ибо я никогда не видел детей, которые были бы так счастливы вместе. Подумай о дне своей свадьбы…

И он тихо ушел, оставив ее коленопреклоненной на маленьком молитвенном коврике, вытканном ее матерью. Невидящими глазами она смотрела вдаль — мимо простого маленького алтаря с белым вышитым покрывалом и зеленой травой, найденной девушками у реки, через два высоких, глубоко утопленных в стене окна с узкими рамами, в которые видны были топкие ветви деревьев, прижавшихся к полукруглой стене часовни.

Она произнесла положенное покаяние, задерживаясь на каждом слове всех пятидесяти «Верую» и, против своих ожиданий, была вознаграждена глубоким умиротворением, пришедшим к ней в конце молитвы. Бог простил ей эту скверну, как прощает большее или меньшее каждому человеку каждый день. Она вознесла радостную молитву благодарности и затем обратилась к Марии Магдалине — защитнице всех женщин, впавших в плотский грех. С этого дня Магдалина будет ее главной заступницей. Бледность сошла с ее лица, и она даже слегка улыбнулась. Отец Себастьян так старался принести ей успокоение, и в благодарность ему, а также потому, что это ей самой всегда приятно, она немного побудет в прошлом.

День ее свадьбы! Какой это был прекрасный, золотой день! Она чувствовала себя счастливейшей из девушек, поскольку, в отличие от большинства, она действительно любила своего будущего мужа и была уверена, что он любит ее. При дворе не было принято любить собственную даму, как он сообщил ей со смехом. Принципы философии куртуазной любви, которые так почитались при дворах Аквитании и Шампани, с легкой руки королевы Элеоноры привившиеся в Англии, требовали, чтобы рыцарь томился от любви к жене другого человека. Иден про себя считала, что это ерунда, хотя сама любила истории о короле Артуре и его рыцарях и слушала, замирая от восторга, как трубадур в который раз пересказывает знакомые легенды в зале у камина. Однако в свои пятнадцать лет она знала, что как женщина она может легко завладеть Стефаном. Она имела представление о скрытой в ней силе, заставлявшей кровь Стефана бежать быстрее, так что его дыхание учащалось и он отталкивал ее, вскакивал на белого Эдвина и галопом несся по склонам холмов.

Хэвайса сшила ей подвенечное платье из великолепного белого полотна с золотой окантовкой у ворота и по краям и с длинными свисавшими рукавами. В тот день она надела зеленое покрывало, чтобы подчеркнуть цвет своих глаз, — стянутое золотой лентой, оно вместе с распущенными волосами ниспадало значительно ниже талии как водопад зрелой пшеницы. Она была серьезной и сдержанной, понимая торжественность момента. Щеки ее были бледны, но она сильно прикусила губы, чтобы они выглядели красными и пухлыми. Это придавало ей вид невинный и в то же время соблазнительный, так что многие взрослые мужчины чувствовали напряжение в чреслах, когда произносили тост с пожеланиями невесте. Но Иден смотрела лишь на своего отца, которого она любила, и на Стефана, которого, как она знала, будет любить вечно.

В этой самой часовне после мессы состоялась короткая простая служба, и святые слова, связавшие их, звучали среди букетов и венков весенних цветов, собранных в ее честь деревенскими девушками. Стефан выглядел как сам Галахад — гордый и прямой перед алтарем. Он был высоким для своих лет, с узкими бедрами и талией. Свет зажженных свечей из алого воска заставлял огнем гореть его прекрасные мягкие бронзовые волосы, а его чудесные голубые глаза сияли восхищением. Потом, ошеломленные, крепко держась за руки, они сидели на праздничном пиру, ели мало, пили немного больше и почти не разговаривали — так потрясены они были этим днем, который наконец наступил.

И вдруг Иден, сидевшая на своем почетном месте во главе стола, почувствовала, что ее охватывает все возраставшая паника. Они со Стефаном до сих пор были счастливы общими привязанностями: ястребами, собаками и лошадьми, своими мечтами, рассказами, планами на будущее, которые тоже казались мечтой. Разве не достаточно было лежать вечером у ручейка, держась за руки, и тихо беседовать или о Святом Граале, или о потере оловянного кубка? Неужели они теперь должны лечь вместе в ее широкую постель, которую она не делила ни с кем, разве что с Хэвайсой, когда в детстве тяжело болела? Неужели они должны стать женатым мужчиной и замужней женщиной и произвести на свет наследника Хоукхеста? Она уже знала, как это делается. Хэвайса уверяла, что это доставит ей наслаждение, хотя поначалу может и не понравиться. Но Иден не могла представить себя — меньше чем через год — держащей ребенка у своей груди. Как, ведь ее грудь только начала расти! Наверное, в конце концов, она еще не женщина, наверное, она может не захотеть ею становиться. Глядя на своего новоиспеченного мужа сквозь опущенные ресницы, она беспокоилась, терялась в догадках и пила слишком много вина, так что вскоре чинно сидевшие за столом гости уже танцевали перед ее глазами.

Она не помнила, когда в самом деле начались танцы, не помнила, когда они закончились. Ее следующим воспоминанием было то, как она, замерев, сидит рядом со Стефаном на большой кровати, и они похожи на недавно высеченную из камня скульптуру на фамильной гробнице; занавеси кровати раздвинуты — так, чтобы все желающие, проходя через светлицу, могли принести свои поздравления. На Иден была новая белая рубашка, схваченная на шее розовой лентой, а на Стефане, как она заметила, почти потеряв при этом сознание, вообще ничего не было. Женщины насыпали им в постель множество разных трав: там были мята, горчица и пырей — для того, чтобы возбудить влечение молодых, мать-и-мачеха — для успешного зачатия и, наконец, очень много лаванды просто для аромата. Все эти травы, как они немедленно почувствовали, причиняли много беспокойства незащищенной коже. Но, несмотря на это, они с честью выдержали град поздравлений, напутствий и сомнительных шуток, которые более или менее связно, в зависимости от степени опьянения, высказывали гости, причем все они хотели сделать это одновременно, так что аромат лаванды оказался в этой духоте весьма кстати. А в большом зале менестрели играли любовные песни и непристойные баллады, в то время как ревущие сервы набивали себе брюхо и напивались до потери сознания, так же как и хозяева. После того как молодых уложили в постель, танцы могли продлиться далеко за полночь. Иден думала, что еще ни разу в жизни она не слышала такого шума, разве что однажды на весенней ярмарке в Кентербери.

Наконец их оставили одних, и она упала на подушки с пустой от усталости и вина головой.

— Это длилось целых полтора дня! — сказала она ему, испуганно улыбаясь; ее зеленые глаза смотрели настороженно, простыни были натянуты до самой шеи.

— Скажем ли мы так, любовь моя, утром, после наступающей ночи? — Он осторожно ласкал ее, зная о ее страхах, хотя сам не был им подвержен: с четырнадцати лет он занимался любовью со сговорчивыми деревенскими девушками. Мужчина должен учиться быть мужчиной, особенно, если ему скоро жениться, однако его нельзя было обвинить в неумеренности, разврат не относился к числу его пороков. Просто он знал о потребности в наследнике и хотел быть уверенным в своих способностях на этот счет.

Он любил эту очаровательную девушку, которая была его подружкой уже столько лет, и намеревался обходиться с ней мягко и деликатно, постепенно пробуждая ее молодое тело и избегая неожиданностей, которые могли ее напугать.

— Почему ты прячешь от меня свою грудь? — спросил он, осторожно стягивая простыню так, чтобы видеть ее розовые соски.

Она почувствовала, что краснеет.

— Они тебе нравятся? Они очень маленькие.

Он улыбнулся:

— Вот поэтому я их и люблю. Женщина с большой грудью неуклюжа, как тельная корова, а девушка с такими маленькими крепкими грудями, как у тебя, похожа на летящую в прыжке серну. — Он нежно поцеловал их одну за другой.

— Я не буду нравиться тебе, вынашивая наших детей? — спросила она.

Улыбка пробежала по его лицу.

— Об этом пока не нужно думать, — проговорил он. — Теперь лежи и постарайся расслабиться, и ты увидишь, как хорошо быть замужем.

Потом он целовал и ласкал ее прекрасное тело, поначалу расслабленное; его глаза сосредоточились на ее доверчивом лице, но по мере того, как он продвигался в исследовании новых территорий, он становился более рьяным и, используя имевшиеся у него познания, старался возбудить в ней ответное желание — пока наконец они не слились в наслаждении.

Иден пришла в себя и почувствовала прилив стыда, вспомнив, где она находится и зачем; уж конечно, святой отец не призывал ее так же подробно вспоминать о ее брачной ночи, как и о свадьбе.

Пытаясь сосредоточиться на святых предметах, она стала читать молитвы. Однако, хотя ее губы механически произносили слова, она не могла направить в надлежащее русло свои непокорные мысли. Они кружились вокруг темного ужаса в центре ее сознания как беспокойные вороны, так что наконец она заставила себя заглянуть туда. И поняла, что, вопреки снизошедшему на нее милосердию, ужас вернется вместе с сэром Хьюго.

— Мария, матерь Божья, защити меня! Укажи мне путь! — умоляла она в отчаянии. И затем вместо «Верую» она громко запричитала о Стефане, затерянном среди легендарных городов ислама. Жив ли он? Если жив, думает ли о жене, которая сейчас так нуждается в его помощи?

— Ты должен быть здесь! — рыдала она, — чтобы смотреть за своими землями и за мной! Ты отдал два года защите Гроба Господня. Бог будет удовлетворен! Этого достаточно. Ты должен вернуться в свой дом!

Утирая слезы с лица, Иден неподвижно глядела перед собой, забыв про молитву в новом порыве отчаяния. Ее взгляд упал на девиз, выбитый на сводах высокой арки, поддерживающей крышу над алтарем: «Честь, Бог и Король». Слова танцевали в ее измученном мозгу. Бог, очевидно, покинул ее, безрадостно подумала она, он собирается допустить, чтобы этот ужас снова случился с ней и с Хоукхестом. Что до короля — он был другом того самого человека, который был причиной ее падения. Не было воздаяния для слабых. Но вдруг к ней пришла новая мысль. Король, возможно, и не стал бы заботиться об исправлении выпавшего на ее долю зла, но короля уже не было в Англии — он отплыл в Святую Землю отвоевывать Гроб Господень у Саладина. Но на его месте осталась управлять государством Элеонора, королева-мать. Могущественная женщина, которая в юности отважилась на многое, чтобы направить собственную жизнь в нужное русло. Заключенная в тюрьму своим мужем, старым королем Генрихом II (как говорили, за то, что она подстрекала своих детей к мятежу), она устроила собственный двор в Винчестерской тюрьме и не выезжала оттуда долгие шестнадцать лет — пока оставалась в немилости у своего мужа. Она должна хорошо разбираться в женских обидах. И сейчас, управляя страной при поддержке канцлера и юстициария, она должна обладать достаточной силой, чтобы защитить от несправедливости.

Неожиданно через высокие узкие окна над аркой мелькнули два тонких солнечных луча, упавших на покрытый белым алтарь и на раскрашенные медом камни перед ним. Лучи устремились друг к другу и соединились в том месте, где на молитвенном коврике преклонила колени Иден. Это случилось так быстро, как, наверное, в тот самый первый момент, — мелькнуло у нее в голове, — когда Создатель воскликнул: «Да будет Свет!»

Она поняла, что получила знамение. Луч света был мечом, вложенным в ее руку, оружием, чтобы поддержать ее в минуту слабости. Теперь она знала, что ей следует подняться и приготовиться к немедленному отъезду из Хоукхеста. Она должна уехать сейчас, в это утро.

Она должна отправиться в Винчестер и увидеться с королевой.