Прочитайте онлайн Я люблю Капри | Часть 9

Читать книгу Я люблю Капри
2716+2065
  • Автор:
  • Перевёл: П Щербатюк
  • Язык: ru

9

— Buona sera! — Марио просиял, когда мы с мамой вошли в зал.

— Buona sera, — отзываемся мы хором, взгромождаясь на обитые бархатом высокие барные стулья.

— Готовы для коктейля? — спрашивает он, просвечивая меня своим рентгеновским взглядом так глубоко, что у меня, кажется, даже печенка смущенно краснеет.

Мы киваем и приготавливаемся наблюдать за работой мастера.

— Свежая клубника! — объявляет Марио, протягивая нам два идеальных образца в форме сердечка. — В Италии мы говорим, что у клубники хороший вкус только тогда, когда ты влюблен…

Мама наклоняется вперед и откусывает от клубничины, которую он подносит к ее губам. Кокотка! Я беру ягоду, которая вьется у моего рта, в руку и съедаю.

— Ну? — спрашивает он, переводя взгляд с меня на маму.

— Чудесно! — восклицает мама.

— Горьковато, — комментирую я. — Но сойдет

— Я сделаю ее для тебя вкусной, — говорит Марио, ссыпая остальную клубнику в бленде р.

Не могу поручиться, что именно он имеет в виду — что добавит сахара или что заставит меня в него влюбиться. Меня охватывает легкая паника от предчувствия, что моего мнения в последнем случае не спросят. Я точно не знаю, как там это все на самом деле происходит между мальчиками и девочками, но уверена, что не откажусь от обета безбрачия, который приняла благодаря Томасу, ради Марио — мой ограниченный опыт подсказывает мне, что влюбляться в официанта-итальянца — это не то. Что-то есть тут от хорошо продуманного мошенничества. Ты начинаешь думать: я на это не попадусь — это слишком очевидно! Но тебя берут измором, смотрят с отлично разыгранной тоской (обычно так смотрят собаки, чтобы заставить тебя отдать им под столом кусочек свиной котлеты), а потом целуют так, будто целиком пытаются залезть к тебе в рот. Если работает профессионал, то он делает что-нибудь такое милое, совпадающее с твоими тайными пристрастиями, так что ты некоторое время не чувствуешь, будто стоишь в бесконечной очереди вместе с остальными дурочками, наоборот — тебе кажется, будто тебя увидели в истинном свете. А в довершение всего эти мастера используют ревность, чтобы заставить тебя поверить, что у вас серьезные отношения, а не курортная интрижка, — так что ты и ахнуть не успеешь…

Я наблюдаю, как Марио осторожно размешивает шампанское в клубничной мякоти, не лопнув и пузырька. Он же не может мне понравиться, правда? Я бы и спрашивать не стала, если бы он не смотрел на меня так. Но, учитывая то, что я ему вроде бы уже понравилась, нужно свериться с показаниями собственного сердца — просто чтобы убедиться, что он ничего не замышляет. Он берет две маленькие квадратные коктейльные салфеточки и кладет их на стойку передо мной и перед мамой под одинаковыми углами. Нет, не может, с облегчением понимаю я. Все эти ритуальные манипуляции с напитками начинают меня раздражать.

— Как это называется? — спрашивает мама, беря, наконец, своей изящной рукой бокал с шипучей розоватой массой.

— Это называется «Ким»? — говорит Марио обыденным тоном.

Мы с мамой переглядываемся с понимающим видом:

— А завтра оно называется «Аманда», а послезавтра — «Изабелла»!

Марио делает наигранно-обиженное лицо.

Мы смеемся и говорим ему:

— Salute! — и синхронно отпиваем.

М-м-м… Благодать. У нас тут же розовеют щеки. Ко второму бокалу мама решила, что мы с ней лучше всех в заведении одеты для «нашего первого вечера». Она уже успела раскритиковать в пух и прах всех присутствующих: слишком вычурно — прямо Кармен Миранда, слишком скучно — прямо Кейт Ад и, слишком много драпировки — прямо Ануска Хемпель. Прежде я никогда не видела, чтобы мама с такой легкостью и удовольствием выпускала на волю свою стервозную половину, это меня рассмешило, и я хохотала, пока живот не заболел. Марио смотрел на нас с легким неодобрением. Когда он предложил нам печенье, мне показалось, он считает, будто нам стоит закусывать. (Печенье он произносит как «пи-че-не», так что мы с мамой опять начинаем хихикать.)

— У вас нет «Ринго»? — спрашиваю я, вспоминая Нино.

— Нет, — хмурится он.

— Но вы ведь о нем слышали?

— Конечно, но оно сладкое, а у меня только соленое. — Он достает жестяную коробку и высыпает на тарелку горку сухого пряного печенья.

— М-м-м, зеленые — со вкусом песто, — говорит мама, отправляя партию зеленых ромбиков в рот. — Я их любила в детстве.

Белые похожи на узелки из хлебного теста и совершенно безвкусные. Мы с мамой одновременно тянемся к последней из зеленых.

— Бери!

— Бери ты!

— Нет, я уже и так съела больше половины.

— Но они же твои любимые!

Марио тяжело вздыхает и снова открывает коробку, на этот раз аккуратно выбирая оттуда палочкой для коктейля только зеленое печенье.

— Я это делаю только ради вас.

Может, дело в выпивке, но я вдруг замечаю, что Марио сильно похож на актера Жана Рено.

— Из «Леона»? — спрашивает он с довольным видом. — Он очень… мужественный, да?

— Да, — говорю я громко. «И носатый», — добавляю про себя.

Подходит официант с серебряным подносом, извиняется, что прервал нас, и заказывает:

— «Кампари» для номера 115.

— Она говорит, я похож на кинозвезду! — говорит Марио официанту по-итальянски, наливая напиток в бокал. Официант окидывает меня взглядом.

— Если тебя клонировать, Марио, все женщины на свете будут счастливы.

— Ой, нам пора — я заказала столик на восемь тридцать, — мы уже почти опаздываем! — ахает мама, допивая свой коктейль одним глотком.

— Вы не едите здесь, в отеле? — огорчается Марио.

— Мы сегодня ужинаем в «Ристоранте Фаральони», — говорит мама и спрашивает меня: — Как мое произношение?

— Perfecto. — отвечаю я.

— Увидимся позже? — Марио почти бегом догоняет нас и трясет меня за плечо. — Я заканчиваю в полночь. Я устрою тебе экскурсию по острову, да?

— Э… я… м-м… — мнусь я.

— Очень милая прогулка, я знаю место…

Боже! Ну, куда девается слово «нет», когда оно мне так нужно?

— В очередь. Марио, — вмешивается мама. — Сегодня я ее персональный гид!

Никогда на меня не было такого спроса.

Неизведанным путем мы выходим из отеля, и я благодарю маму за то, что она вмешалась в разговор с Марио.

— Я не знала, что сказать, — меня уже давно никуда не приглашали.

— Я знала, что порочная сущность женщин семьи Риз рано или поздно проснется в тебе! — смеется она.

— Уверена, ты хотела сказать комплимент, — говорю я.

— Конечно! — отвечает мама, хватая меня за руку. — Смотри, я хотела показать тебе вот это…

Мы останавливаемся у витрины магазинчика и взираем на мириады серебряных цилиндров, трубочек и стеклянных бутыльков, расставленные вдоль стен.

— Вдохни! — инструктирует мама. — Что ты чувствуешь?

— Лимон, — начинаю я.

— Конечно, это же Капри.

— Апельсин, персик…

— Да… — подбадривает она.

Я задумываюсь на секунду.

— Сандаловое дерево?

— У тебя всегда было хорошее обоняние, — смеется мама и щиплет меня за нос. — А цветы можешь назвать?

— Ландыш и… — Я еще раз вдыхаю. — Определенно жасмин!

— Очень хорошо.

— Это парфюмерная лавка?

— Не просто парфюмерная лавка, это та самая «Картузиа»! — торжественно говорит мама. — Легенда гласит, что в тысяча триста восьмидесятом году королева Джованна д'Анджио посетила монастырь Святого Иакова…

— Вон тот? — спрашиваю я, показывая в сторону отеля.

— Тот самый! — кивает она и продолжает: — Отец настоятель хотел, чтобы королева почувствовала, что она здесь дорогая гостья, поэтому он собрал самые прекрасные цветы острова и сделал для нее букет. Воду не меняли три дня, а потом, когда цветы выбросили, он заметил, что вода приобрела притягательный аромат. Он отнес эту воду к отцу алхимику — и это были первые на Капри Духи.

— Какая прелесть, — говорю я, хотя сомневаюсь, что мне бы захотелось разливать во флаконы какую-нибудь воду из-под цветов. По крайней мере, тех, что мне в жизни попадались.

— Твой дедушка пользовался мужскими духами, — улыбается мама. — Я покупала их ему на каждый день рождения. Их делали из дикой малины и корабельного дуба. В тот день, когда мы с бабушкой Кармелой уехали, я вылила немного его духов на манжет моего кардигана, чтобы вдыхать это запах и думать об отце. — Голос у нее дрожит.

— Это тот маленький синий шерстяной кардиган, который висит в шкафу? — спрашиваю я.

Она кивает.

А я все понять не могла. Он не подходил ни к одной из ее вещей, но пережил все переезды и весенние уборки.

— Ужасно есть хочу, а ты? — спрашивает мама, чтобы сменить тему.

Удивительно, но из «Ристоранте Фаральони» не открывается вид на знаменитые скалы, однако он находится на дороге к ним. А еще на Виа Камерелле находятся самые эксклюзивные магазины — «Гермес», «Тодс», «Альберта Ферретти» и тому подобные, и клиентура у ресторана соответствующая. Втайне мне нравится, что, когда моей маме приходится соперничать с наследницами и моделями, она все равно притягивает взгляды, входя в комнату.

— A! Buona sera, signoras! — Официанты чуть ли не на головы друг другу наступают, стараясь заманить ее на свою территорию. Победителем выходит приятный малый по имени Массимо, он с шиком размещает нас в одном из отдельных шатров на улице.

Массимо ставит на стол небольшую вазу с цветами и улыбается:

— Из моего сада.

Мы смеемся — как же! А потом я замечаю, что на других столиках цветов нет… Он бы очень понравился Клео, думаю я. наблюдая, как официант, огибая на бегу аквариум с лобстерами, несется на кухню: милый чуть неуклюжий щенок с телом атлета.

Мы игнорируем предрассудки по поводу розового вина и заказываем бутылку «Лакрима Кристи», что переводится как «Слеза Христова». Это не только самое поэтическое название во всей карте вин, но это вино еще и производится из винограда, который выращивают здесь, на склонах Везувия. Здорово! Бледно-розовая лава крепка на вкус, и по шкале опьянения мы мгновенно взлетаем еще на пару делений вверх. Это неплохо, потому что Массимо подливает буквально по капле. (Мне кажется, это уловка — чтобы почаще подходить к нашему столику.) Один за другим возникают официанты и высказывают свое почтение, — осмелев после выпитого, я рискую улыбаться им в ответ. Такое впечатление, что мамина кокетливость заразна. Сначала мне не по себе, однако, потом меня охватывает странное, но приятное волнение.

Мама шестым чувством улавливает мое настроение.

— Может быть, тебе стоит поймать Марио на слове и пойти с ним погулять по острову! — подмигивает она.

— Смеешься? А сама ты пошла бы гулять с ним вот так — один на один? — спрашиваю я.

Глупый вопрос. Но я начинаю думать, что, возможно, дело не столько в ее взбалмошности и привлекательности, сколько в уверенности — мама точно знает, что справилась бы с Марио. Если бы тот попытался распустить руки. Совсем как Кэтрин Зета-Джонс, которой удавалось держать на расстоянии Майкла Дугласа почти девять месяцев — она просто обязана поделиться секретом. Хотела бы я понять, как можно иметь столько дерзости, чтобы сказать «нет» с достоинством и затем потребовать уважения к себе, не теряя при этом притягательности. Тут нужна определенная сноровка. Если бы я оказалась в уединенном живописном уголке с кем- нибудь столь же приставучим, как Марио, я бы пришла в ужас. Он бы непременно предпринял попытку пересечь границу дозволенного, не дав мне времени проверить его паспорт, визу и таможенную декларацию. Я в таких ситуациях совершенно теряюсь и свожу все к шуточкам, — когда кто-то позволяет себе лишнее, я лишь шлепаю его по рукам и обзываю «скверным мальчишкой», хотя на самом деле мне хочется закричать: «Ты что? Ты думаешь, меня возбуждает, когда ты хватаешь меня так неистово, будто я одинокая крепость, которую нужно быстро и безжалостно взять приступом?»

— Вы готовы сделать заказ? — обходительно улыбается Массимо, хотя в действительности он спрашивает уже в третий раз.

— Простите, — извиняется мама, взмахивая в его сторону яркими ресницами. — Мы все время отвлекаемся.

Я сосредоточенно разглядываю меню. Никак не могу решить — вермишель или паста с трюфелями? Мне нужна Клео. она задала бы правильные вопросы и помогла бы мне определиться. Я тянусь за своим бокалом и вижу, что мама игриво меня рассматривает.

— Пища для размышлений! — выдает она и, недоговорив, начинает смеяться.

Я радостно фыркаю, и розовое вино течет у меня по подбородку. Мама громко хрюкает от смеха — я никогда не слышала от нее ничего менее элегантного, меня трясет — я безуспешно пытаюсь сдержать хохот.

Наконец мы, немного, успокаиваемся и пытаемся отдышаться — лица у нас пунцовые, и по щекам текут слезы.

— Все хорошо? — спрашивает Массимо, терпеливо пережидая истерию с едва заметной улыбкой. — Воды?

— Никакой воды! — возмущаемся мы. — Еще вина!

Массимо сияет от удовольствия и в мгновение ока возникает рядом со второй бутылкой.

— Мы готовы заказывать! — объявляю я.

— Давай первая! — кивает мама.

— Нет, давай ты! Мама берет себя в руки.

— Для начала я хотела бы ризотто с грибами и моллюсками, а потом — рыбу-монаха.

— Я тоже, — решила я.

Мне было немного странно и непривычно в чем- то согласиться с мамой.

— Bellissima! — Марио ухмыляется, как ненормальный.

Мама взволнованно рассуждает о том, как мы завтра пойдем смотреть магазин, при этом я замечаю, что за соседним столом пожилой глава компании из двенадцати человек пристально нас разглядывает. Наверное, мы слишком шумим. Интересно, он считает нас невоспитанными? Его возможное неодобрение опять вызывает у меня приступ смеха, мама, глядя на меня, не удерживается, и вот мы уже снова оглушительно хохочем. Посреди веселья пожилой наблюдатель вдруг появляется около нашего столика и громогласно объявляет:

— Я только хотел сказать, что вы — великолепны!

Потом он нам обеим целует руку.

Обеим!

Меня охватывает настоящая эйфория. Сегодня я ровня моей маме, а это для меня — недосягаемая высота. Я чувствую себя почти богиней. Может, мне предстоит не такая уж и неприятная неделя?

Когда подходит время десерта, мы уже купаемся в волнах всеобщего внимания. Мы заказываем профитроли, и. как только съедена последняя капля шоколадного соуса. Массимо приносит нам тирамису — за счет заведения. Потом следует «la torta Capresa» — сухой миндальный кекс. Когда на тележке с десертами уже ничего не остается, Массимо начинает потчевать нас лимончелло — бледно-желтым ликером, который местные жители пытаются выдать за деликатес. Могу поклясться, что это просто жидкость для чистки кафеля и нержавеющей стали с лимонной отдушкой.

— Как ты можешь это пить? — Я морщусь, придумывая, как бы избавиться от очередной порции.

— Всегда хотела попробовать, — признается мама, завладевая моим бокалом. — В свое время я была слишком мала, так что сейчас должна отыграться.

Когда мы спрашиваем счет, его нам лично приносит хозяин ресторана. Он представляется как Джулиани и благодарит нас за посещение.

— Ничего не понимаю! Почему они обращаются с нами, как со знаменитостями, хотя прекрасно видят, что мы совершенно обычные люди? — спрашиваю я маму.

Она радостно пожимаем плечами.

— Я думаю, это из-за того, что все остальные пришли парами…

— И только мы — сами по себе? Боже! И все дела?

— Вообще-то я думаю, что сегодня — просто волшебный вечер.

Я улыбаюсь. Неужели это правда?

Ну что ж, думаю, сегодняшний вечер открыл нам все свои сюрпризы. И тут, будто в подтверждение маминых слов, единственный официант, который все время оставался глух к нашему очарованию, незаметно подходит к нам, наклоняется над свечкой и с невероятно сексуальным итальянским акцентом говорит (а пламя подрагивает в такт его словам):

— Вы не женщины, вы — рай земной!

Мы с мамой не верим собственным ушам. Может, лимончелло и крепкая штука, но комплименты кружат голову не в пример сильнее.

Я запомню этот вечер на всю жизнь.

— Пойдем, я покажу тебе Пьяццетту! — говорит мама. При этом она несколько нетвердо поднимается на ноги, но множество рук тут же тянутся отодвинуть для нее стул. — Лучше всего, конечно, отправиться туда ранним вечером — тогда это настоящий подиум, но и сейчас там будет на что посмотреть, — обещает мама.

Мы идем по улице, она держит меня под руку, и. представьте, я не против. По-моему, это прорыв. Прежде, находясь рядом с ней, я никогда не чувствовала такой близости. Не знаю, может, ей вскружили голову детские воспоминания или Марио что-то тайком подмешал в коктейль «Ким», только она порядком пьяна.

— А что это за люди с фотоаппаратами? — спрашиваю я. когда мы сворачиваем на Виа Эммануэле.

— Это папарацци, — объясняет мама. — Они фотографируют всяких известных личностей для журнала «Капри VIP». Но они не назойливы, поэтому знаменитости не возражают — смотри!

Мама подводит меня к фотомагазину. Витрина увешана фотографиями разных звезд, проходящих по этой самой улице: Дастин Хофман. Николь Кидман. Мерайя Кэри…

— Ух ты — Кевин Ричардсон, — ахаю я.

— Кто? — щурится мама.

— Из «Бэкстрит Бойз»! — говорю я. указывая пальцем на черноволосого красавчика.

— М-м-м… очень хорошенький, — одобряет мама. — А это кто с ним?

— Его жена. Не сыпь мне соль на рану! — со стоном отвечаю я.

— Сошел бы за итальянца. Посмотрим, может, здесь удастся найти его двойника.

В иной раз я бы с воплями бросилась прочь, но сегодня особенный вечер — и я смеюсь. Если бы Клео меня сейчас видела! Я готова отправиться на поиски парней на пару с собственной матерью!

— Вот и пришли — перед тобой всемирно известная гостиная под открытым небом!

Мама сияет, мы идем с ней по булыжной мостовой в небольшой внутренний дворик, заставленный столиками и стульями с плетеными спинками. Я глазам не верю — кажется, что все присутствующие сговорились. Такое впечатление, будто каждой паре или семье дали выбрать какой-нибудь один оттенок — нежно-карамельный, серебристо-абрикосовый, белоснежный — и они выкрасили в него все свои вещи. Получается безупречное сочетание — на всей площади не найдется ни одной незаправленной нитки и ни одного неотполированного ногтя. Мне никогда раньше не приходилось чувствовать себя без драгоценных украшений чуть ли не голой.

— Смотри, свободный столик, — предлагаю я, ныряя под навес бара «Тиберио».

— Погоди… — Мама сканирует взглядом столики конкурирующих баров.

— Или одни бары моднее других? — подначиваю я, оглядываясь, не затевается ли поблизости кровавая драка между бандами Гуччи и полицейскими от «Дольче и Габбана» — ремни намотаны на руку и все такое…

— Я просто ищу… Вот он! — обрадовано говорит мама.

Я смотрю туда, куда устремлен ее сияющий взгляд. Передо мной море чашечек с капуччино и — конечно! — Платиновый Блондин!

Он церемонно кланяется моей матери и жестом приглашает нас подойти. Подумать только, рядом с ним — два свободных стула!

Мое пьяное добродушие испаряется в один момент. Остается только одна мысль: «Моего общества ей всегда недостаточно. Всегда».