Прочитайте онлайн Я люблю Капри | Часть 6

Читать книгу Я люблю Капри
2716+2028
  • Автор:
  • Перевёл: П Щербатюк
  • Язык: ru
Поделиться

6

Первое, что я замечаю в комнате, это величественную вазу граненого стекла, в которой красуются десять красных роз. Идеальной формы бутоны и длинные, как трости, стебли.

— Как ты думаешь, может, кто-нибудь проводил здесь медовый месяц и не забрал цветы, уезжая? — спрашиваю я маму, мягко касаясь кончиком пальца изогнутого, как кошачий коготь, шипа.

— Нет, они свежие, — говорит она. — И скорее пурпурные, чем чисто красные. — Как будто от этого они становятся менее романтичными.

Честно говоря, мне кажется, благовоспитанные желтые хризантемы больше подошли бы для матери с дочерью. Красные розы, вне зависимости от оттенка, неизменно напоминают человеку, что в его жизни недостает безнадежно влюбленных воздыхателей. Не то чтобы мне нужен был безнадежно влюбленный воздыхатель (вечно путаются под ногами, целуют следы — так и споткнуться недолго), но невольно замечтаешься о некоем мужчине — может быть, даже чем-то похожем на того, что встретил нас в порту, — который не таясь размахивал бы букетом и кричал во всю глотку «Ti amo!».

В дверь стучат.

— Багаж, наверное, — говорит мама, продолжая рыться в косметичке.

Я розовею от надежды и бросаюсь к двери.

— Buon giorno — ho le sue vilage! — объявляет паренек.

В жизни не видела так щегольски одетого подростка — зачесанные назад волосы и темно-синий костюм. Прелестно, но не хватает капитанской фуражки.

— Куда поставить багаж? — спрашиваю я маму, чтобы скрыть свое разочарование.

— Scusi! Извините. Я говорю по-английски, — извиняется паренек.

— Ничего, моя дочь понимает, — улыбается мама и указывает в мою сторону плойкой.

— All'angolo… — говорю я и машу рукой в угол.

Паренек с большим шиком затаскивает чемоданы в номер и ставит их на раскладной стеллаж, потом подробно рассказывает, как работают автоматические жалюзи, как закрывать и открывать сейф, пользоваться мини-баром, звонить администратору и поворачивать кран душа на нужный угол. Вручив чаевые, я вытаскиваю его из ванной, пока он не вздумал продемонстрировать мне, как управляться с биде.

— Милый мальчик, — улыбается мама, когда он уходит. — Персонал здесь очень любезный.

Интересно, на кого она глаз положила? Лучше бы на пожилого администратора.

Я плюхаюсь на стул, сбрасываю кроссовки и с удовольствием ощущаю прохладный кафель усталыми ступнями. Я провожу пальцами ног по изумрудным полосочкам на полу, а мама раскладывает на своей кровати одежду. Вернее, на своей половине кровати. Может быть, здесь и две кровати, но между ними не просунешь даже махровый тапочек из тех. что приготовлены для нас в ванной. Если я начну говорить во сне, то лучше бы по-итальянски, чтобы мама ничего не поняла… Кстати. И я самым мягким и ненавязчивым тоном, предназначенным для случайных замечаний, говорю:

— Мама, если можно, не рассказывай всем подряд, что я говорю по-итальянски, — я сама скажу, когда буду готова.

— Ты просто хочешь получить возможность поподслушивать! — подначивает она, развешивая в шкафу свою одежду своеобразной радугой: белый-желтый-оранжевый-красный-розовый-фиолетовый-синий-зеленый.

— Именно этому меня и учили, — замечаю я и наконец, нахожу в себе силы расстегнуть свою сумку.

Я всю жизнь слушаю чужие разговоры. Они говорят, я повторяю. Такая пассивная роль. Это так бесит, что порой руки опускаются. Хоть бы раз спросили, а что я об этом думаю.

Были случаи, когда мне очень хотелось вплести в чьи-то слова свои собственные соображения или по-своему интерпретировать то, что говорится, — просто чтобы оживить обстановку. Однажды, на первом году работы, я так и поступила. Меня пригласили переводить на деловом обеде в клубе, я многовато выпила (с целью хорошенько промыть голосовые связки) и сочинила совершенно другую беседу — как в игре «Чья сейчас реплика?», где берут сцену из старого фильма и дублируют ее заново, заменяя оригинальные диалоги всякими смешными глупостями. Не помню, что я там наговорила, но результат был налицо: я отошла в туалет, а когда вернулась, их уже не было. Мне бы следовало обидеться, но я вздохнула с облегчением — танцы только начинались и мне страсть как хотелось устроить с кем-нибудь «паровозик» в стиле «Грязных танцев», когда Патрик Суэйзи и Синтия Роде учат Дженифер Грей танцевать.

Я понимаю, что мы оставили ключ от номера в двери, и выглядываю в коридор как раз в тот момент, когда мимо проходит ослепительная женщина на высоких каблуках в белом купальнике на бретелях. За ней идет полноватый, невысокого роста мужчина, на лысине у него поблескивают капельки пота, а в руках он держит пляжную сумку и шляпу.

— Почему ты не сказал, что мы должны там быть в шесть? — шипит она по-итальянски.

— Я говорил! Вчера, когда мы были в «Прада»!

Дурак! Неужели он и вправду думает, что она будет слушать, что он там говорит, если в это время она копается в сумочке?

Некоторые люди не в состоянии нормально общаться, даже если говорят на одном языке. У меня так бывает в отношениях с мужчинами. Он говорит. Я слушаю. Потом перевожу его чувства ему обратно — тот же язык, другие слова. Иногда кричать хочется, так много всего у меня остается невысказанного.

Мама ходит по комнате, мурлыча «Прикосновение женщины», потом выставляет на тумбочку книгу и флакон с духами. Она ничего плохого не делает, но меня начинает передергивать от раздражения только при одном взгляде на нее. Я делаю глубокий вдох, но мне все равно кажется, будто стены комнаты надвигаются все ближеи ближе. Я вскакиваю, распахиваю филенчатыедеревянные двери, выхожу на балкон, и меня окутывает ослепительное сияние.

И даже когда глаза привыкают к свету, от открывшегося вида все равно дух захватывает. Потом я понимаю, в чем дело, — я приучилась к тому, что оператор сам найдет, на что обратить мое внимание. А сейчас мне приходится самой придавать ландшафту смысл, но передо мной столько всего, что я не в состоянии охватить это одним взглядом — хочется смотреть сразу во все стороны. Я решаю разбить впечатления на удобоваримые кусочки и заняться ими последовательно. Над головой у меня балдахин с широкими белыми и зелеными полосками, которые, слава богу, сочетаются с интерьером комнаты, а значит, мама не будет все здесь менять. Справа — море. Оно сейчас сумрачно серого цвета. По своим цветовым таблицам мама определила бы этот оттенок как серо-голубой цвет формы пилота. Безмятежная вода кажется почти матовой, словно высохшая краска, а там, где море встречается на горизонте с небом, они сливаются в бледной акварельной дымке, и почти невозможно различить, где заканчивается одно и начинается другое. Я смотрю вдаль, и на душе становится спокойнее. Внизу, под балконом, — пышный гостиничный сад подступает к элегантному бассейну, а дальше — монастырь. Все остальное приземленное пространство забито домами и отелями пополам с кипарисами и тополями.

Я облокачиваюсь на перила и смотрю на улицу — Виа Маттеотти. Она ведет к Садам Августа. Сейчас ее можно было бы спутать с подземной платформой «Оксфорд Сиркус» в час пик. Или, точнее, с «Олд Траффорд» перед началом важного матча. Группа школьников производит невероятно много шума. Они радостно визжат, орут, дергают друг друга за хвостики, толкают рюкзаки впереди идущих и переговариваются, причем двух собеседников друг от друга могут отделять еще человек двенадцать, — такое впечатление, что у каждого из них есть невидимый мегафон.

— Их нельзя сюда пускать, если они не могут относиться к этому месту с должным почтением, — качает головой мама, выходя ко мне на балкон и определяя, откуда доносится шум.

Возможно, думаю я. А возможно — именно так они выражают свое восхищение. Мне кажется, я бы тоже вела себя подобным образом, если бы приехала со школьной экскурсией на Капри. Но в школьные годы я не выбиралась дальше Бристоля, — там мы тащились вдоль клифтонского подвесного моста с целью несколько оживить личными впечатлениями наши эссе об Исамбарде Киндоме Брунеле. (Но, естественно, весь класс больше интересовался тем, сколько людей с этого моста спрыгнуло, нежели его конструкцией.)

Школьники остаются верны анархическому joie de vivre, а я завидую тому, с каким беззаботным вызовом они нарушают спокойствие. Я пытаюсь представить, каково это — чувствовать, что гораздо важнее накричаться вдоволь, чем задумываться о спокойствии окружающих. Поднять хороший шум не так-то просто. Мне кажется, меня хватит самое большее на негромкое мычание. Чтобы вопить — надо иметь соответствующий набор ощущений. Они размахивают руками, хлопают в ладоши, поют, не сдерживая эмоций. Такие люди не пойдут во всякие шарлатанские общества «искать свое я» и «накапливать органический опыт».

Я смотрю, как пожилые пары проходят мимо гомонящих детей, поджав губы и качая головами, и невольно думаю: кто же из них получает от жизни больше удовольствия?

Разница та же, что и между теми, кто купается в море, и теми, кто сидит у гостиничного бассейна. Люди у бассейна регулярно делают пилинги и депиляцию. У них загар, безупречные прически и солнечные очки от модных дизайнеров. Они считают, сколько проплыли. (Нельзя сосчитать, сколько ты проплыл в море. «Я доплыл вон дотуда!») Их мир — химия, коктейли и изнеженность. Зачем по доброй воле встревать в беспокойные и хлопотные ситуации? Сходи раз на пляж и наберешь песка во все дырки — будешь потом неделю хрустеть и отряхиваться. Ты ежишься, случайно касаясь ногой склизких щупальцев, в отчаянной надежде, что это — обычные водоросли, тебя сбивает с ног прибой, и ты отплевываешься, глотнув морской воды вперемешку с кремом от солнца. Но это, по крайней мере, настоящее. Не мне говорить, конечно. Вы меня за подобными занятиями не застанете. В прошлом я предпочитала море. А сейчас и бассейн кажется мне сплошной морокой. То есть рано или поздно я окунусь, наверное, но пока…

Внезапно я чувствую не уют, мне хочется домой. Если бы я сейчас сидела у телевизора, то ничего такого не ощутила бы. А сейчас у меня такое чувство, будто я обязана в сей же миг мчаться в Сады Августа, исследовать монастырь или просто носиться по округе и радостно кричать каждому встречному «Ciao!» . Я хочу быть стихийной! Почему я такая вялая? Почему я все время чувствую себя уставшей? Куда испарилась моя жизненная энергия? Может быть, потому я так плохо и сплю, что никогда не пытаюсь проявить какую-нибудь активность. Я — лентяйка.

Вот почему я больше не путешествую: сразу видишь, сколько в жизни возможностей, а мне даже думать о них кажется утомительным. И вообще, все слишком восхищаются приключениями. Будят в тебе мечты, надежды и ожидания. Появляется ощущение, будто все может быть по-другому, и в результате — потом только острее ощущаешь разочарование. В данный момент я чувствую себя совершенно не в своей тарелке. Я смогу убедить себя, что являюсь частью этого нового окружения, только одним способом — мне нужно все потрогать своими руками: взобраться на пальму, почувствовать, как ее шершавая кора царапает подошву моих кроссовок, а пальмовая шерсть щекочет икры, провести рукой по листьям, чтобы узнать, можно ли о них уколоться или порезаться. А потом спрыгнуть в пруд, чтобы вода попала в нос. Но я не решусь ни на то, ни на другое. Не будет ни солнца в глаза, ни брызг до небес. Так и буду здесь сидеть в оцепенении и мечтать о возвращении домой — к Клео и нашей коробке печенья.

Точно! Сладкое! Я хочу сладкого! Я за весь день ничего сладкого не ела. Я оборачиваюсь к маме, чтобы спросить, не хочет ли она мороженого, но она крепко спит на кровати.

Я подкрадываюсь к ней. Какая она спокойная во сне. И аккуратная — лежит на спине вытянув ноги и мягко сложив руки на животе в классической позе Спящей красавицы, матрас почти не прогибается под ее стройным телом. Со вздохом я быстро царапаю записку «Ушла за gelato!».

Спящих любить значительно проще.