Прочитайте онлайн Я люблю Капри | Часть 14

Читать книгу Я люблю Капри
2716+2211
  • Автор:
  • Перевёл: П Щербатюк
  • Язык: ru

14

У меня такое ощущение, будто я, нырнув и задержав под водой дыхание, пытаюсь решить математическое уравнение. Люка плюс Нино равно отец плюс сын. Но на кого надо помножить Люка, чтобы получился Нино? К счастью, рядом мама, она приходит мне на помощь и задает тот вопрос, на который я неспособна решиться. Что-то вроде «Подумать только, ты женат?» или «И где же твоя жена?». Какое-то мгновение я еще цепляюсь за надежду, что он — отец-одиночка, но нет, существует миссис Аморато. Она сейчас в отъезде, улаживает какие-то семейные дела.

Я сижу на стуле, но мне кажется, что я стремительно падаю, погружаюсь в невесомость. Именно сейчас боль от всех моих разочарований достигла пика. Люка рассказывает, что миссис Аморато нет уже больше месяца. Он не знает точно, когда она вернется. Я же невольно думаю, а что, если она вообще не вернется? Но я не привыкла баловать себя подобными мыслями.

Брак для меня всегда был священен — вмешиваться запрещено. Стоп — красный свет. Хотя многие, конечно, считают его желтым. Эти приостанавливаются: «Ах, женат? Черт. Ну, тогда я…» Не мой стиль. Даже если у парня просто есть девушка, он для меня уже решительно неприкосновенен. Правда, надо признать, что такой подход исключает из списка слишком многих мужчин. По этому поводу один из моих самых благонравных друзей (терапевт по профессии) сказал мне пару месяцев назад:

— Очень может быть, что уже настал тот момент, когда тебе придется украсть мужчину у другой женщины.

Наверное, на моем лице отразились отвращение и ужас, потому что он тут же стал оправдываться:

— Ей-богу, я же не предлагаю тебе ее прикончить!

Но разницы я здесь не видела.

Нино постоянно требует моего внимания, так что я имею возможность не встречаться глазами с Люка, и это, надеюсь, выглядит довольно естественно. Я притворяюсь, будто не могу отличить пасту fìsilli от radiatore. —но это так, чтобы подзадорить Нино. В действительности я настолько опустошена, что мне приходится погонять себя воображаемым кнутом, чтобы не выпадать из разговора. Самой удивительно, насколько я еще девочка. Мужчина не позволил бы своему рассудку обольститься на пустом месте, не правда ли? Ведь Люка не давал мне никаких надежд, не делал никаких намеков, дескать, я ему нравлюсь, — а я сочинила целую историю, даже не поинтересовавшись, может ли он быть ее героем. Зачем я причинила себе такую боль?

Я пытаюсь мыслить рационально, но понимаю, что реагировала на Люка совершенно бессознательно. У меня голова закружилась от восторга, когда я почувствовала, что мне опять кто-то нравится. Непонятно только, почему я испытываю столь глубокое чувство потери, если учесть, что мы знакомы с Люка меньше четырех часов. Не значит ли это, что страдать мне суждено недолго? Говорят же люди — чтобы забыть, требуется половина того времени, что ты была влюблена. Если так, то, глядишь, к десерту рана затянется.

Как бы там ни было, неразумно предполагать, что охладеешь к человеку, если сидишь с ним за одним столом. Я, конечно, успокоюсь, но дайте мне хотя бы несколько часов побыть одной.

— Вы вернетесь в магазин? — спрашивает Люка, расплатившись.

— Вряд ли. Я, пожалуй, навещу сегодня могилу отца, — говорит мама.

— Ким?

— Я иду с ней, — спешу я ухватиться за хороший предлог.

— Ты уверена? — спрашивает мама.

— Конечно, если ты не против. — В нормальном состоянии из меня едва ли получился бы приличный посетитель кладбища, но именно сегодня я готова рыдать и биться головой о землю.

— Я буду рада, если ты пойдешь со мной.

Мы уже собираемся вставать, но тут человек с пышными усами, который оказался братом Люка и дядей Нино, приносит тарелочку с маленькими шоколадками в фольге.

— Baci! Ким их очень любит! — радуется мама. — Даже я знаю, что «Baci» — это поцелуй. Такое слово не забудешь!

Нино протягивает мне свою шоколадку.

— Это тебе! — говорит он таким тоном, будто дарит мне бриллиант.

Я отправляю шоколадку в рот, а потом наклоняюсь, прижимаюсь бледной щекой к его смуглому личику и легко его целую.

— Спасибо, Ринго.

Он булькает, восхищаясь новым прозвищем, и бежит вслед за дядей на кухню.

— Можешь и мой взять, — говорит Люка, подталкивая ко мне свою шоколадку.

Я бормочу «спасибо», но шоколадку не беру.

Допивая эспрессо. Люка объясняет маме, как пройти к кладбищу, и мы встаем. Я подхожу к воротам первой.

— Ты забыла свой «Baci». — Люка протягивает мне сине-серебристый квадратик. Теперь я знаю, каково было Адаму, когда Ева предложила ему откусить от яблока. — Не хочешь? — Он смотрит на меня ищущим взглядом.

Я вспоминаю однажды виденную наклейку: «Я могу устоять перед чем угодно, кроме искушения». Я набираю полную грудь воздуха и улыбаюсь.

— Нет, спасибо!

По дороге к кладбищу мама говорит, что хочет зайти в церковь, где когда-то молилась с Винченцо, и поставить за него свечку. Романтическая аура в церкви несколько притушена, так как вместо восковых свечей и длинных спичек здесь теперь пожелтевшие пластиковые палочки с лампочками в форме пламени. Ты бросаешь в коробочку деньги и щелкаешь выключателем. Меня восхищает этот кич, и я тоже решаю попробовать. Я бросаю монетку в щель и щелкаю выключателем, но в результате по ошибке выключаю чью-то свечу — боже, я отменила чью-то молитву! Я бросаю еще монетку и снова тянусь к выключателю. Мне уже кажется, что передо мной игровой автомат, только в случае выигрыша вместо джек-пота получишь чудо.

Я молюсь о том, чтобы Небеса исцелили сердечную боль бабушки Кармелы. Она умерла, так и не примирившись с неверностью Винченцо. Мне до сих пор больно думать о Томасе, а ведь я знала его всего несколько месяцев. Она прожила с Винченцо двенадцать лет, щедро одаряя его своей любовью, она растила их общего ребенка. Бабушка Кармела не раз рассказывала, как бесконечно они любили друг друга и как она страдала, обнаружив, что у Винченцо есть другая женщина. Я помню, как сидела рядом с ней, держа в руках ее мягкую морщинистую ладонь, и думала: «Вот что может сделать с тобой мужчина». И все-таки я до сих пор жажду испытать то, что было сутью ее жизни до момента, когда появилась Роза и все разрушила. Только после смерти Кармелы я решила отправиться на поиски счастья. Смотрите, куда это меня привело… Иногда мне кажется, что судьба послала мне Томаса в качестве предупреждения.

Я сажусь на скамью и оглядываюсь. В церкви полно странных предметов — восковые святые, задрапированные в пурпурные и золотые одеяния, придают помещению сходство с Музеем мадам Тюссо, замысловатая золоченая резьба будто попала сюда из бангкокского храма, а картины, изображающие библейских персонажей с волшебным свечением вокруг головы, похожи на фотографии Пьера и Жиля. Наклонившись вперед, я вижу на каменных плитах пола красивый узор, будто нанесенный по трафарету, и понимаю, что это свет, который проникает сквозь ажурные прорези в будочке исповедника. Мне любопытно, входила ли моя мать туда в детстве. Если бы она сейчас вздумала поговорить со священником, того следовало бы предупредить заранее, чтобы он взял с собой бутерброды и фляжку с водой.

— ААААА-ААААА-ООООО-ААА! — Незаметно для нас церковный хор собрался на вечернюю спевку.

Голоса певчих взмывают к стропилам, на мгновение забирая нас с собой, и тут я вижу, что мама подмигивает мне и делает знак, мол, пора идти. Я никогда не видела ее плачущей. Сейчас этого тоже не случится, потому что мама энергично торопит меня к выходу, повторяя, что мы должны попасть на кладбище:

— Пока… Пока…

Я невольно думаю: «Пока — что? Он никуда оттуда не уйдет».

— Смотри! Цветочный магазин. Давай купим цветов ему на могилу? — предлагаю я. когда мы спускаемся по ступеням церкви.

— Магнолию, — шепчет мама. — Ему всегда нравились магнолии.

Я наблюдаю, как мама, стоя возле могилы на коленях, раскладывает цветы, и вдруг понимаю, что ничего толком не знаю о ее взаимоотношениях с отцом. Когда бабушка Кармела поносила Винченцо. мама никогда его не защищала, но сейчас она смотрит на его надгробие с любовью.

— Ты его простила? — спрашиваю я.

— Простила за что? — рассеянно отзывается мама.

— Задонжуанство, — говорю я и понимаю, что этим косвенно осуждаю и ее собственное поведение.

Она поднимает на меня глаза.

— Он не был волокитой. Ким. В его жизни была только одна женщина, кроме Кармелы. — Роза. За всю жизнь — только одна.

— Почему тогда он так на ней и не женился?

— Мама отказалась давать ему развод, — вздыхает она. — Таким образом, она хотела его наказать.

Этого я не знала.

— А если бы она сама встретила кого-нибудь?

— Она бы не позволила этому случиться.

— Потому что ее сердце было разбито, — размышляю я. — Это грустно.

— Потому что ее сердце было преисполнено горечи, — возражает мама. — Что еще грустнее.

Похоже, теперь принято считать, что именно на обиженном и обманутом лежит вся ответственность за то, что его жизнь пошла прахом, и что теперь ему надо строить жизнь заново, а с самого изменщика нет никакого спроса — он просто продолжает веселиться с тем человеком, с которым они сошлись несколько месяцев (или лет) назад. Ах да, считается, что эти прелюбодеи «отягощены чувством вины» за содеянное. Но ведь восторг новой любви должен перевешивать всякую неуверенность, всякие «Я неправ?», иначе вообще не стоило совершать этого проступка. Тогда о каком чувстве вины речь?

Тот же, кто остается один, получает в наследство боль, отвращение, гнев, неуверенность в себе, унижение, недоверие к людям, ощущение измены и так далее. И никакая светлая полоса не компенсирует эти муки — ему еще предстоит сражаться за то, чтобы «преодолеть это и жить дальше».

Странно — нам постоянно внушают, что мы ищем любви, нас убеждают, что «любовь — важнее всего на свете» и «любовь заставляет вертеться мир», а когда ее забирают у тебя из-под носа, ты должен смиренно принять эту потерю и «жить дальше». Здесь нет никакой логики. Если хочешь перепихнуться с кем-то на стороне, то, по крайней мере, имей совесть позволить своему партнеру сделать то же самое.

Я смотрю на маму. Ее обычное самообладание не справляется с нахлынувшими на нее эмоциями — должно быть, ей действительно больно. На похоронах бабушки Кармелы она, казалось, вздохнула с облегчением. Возможно, с Винченцо она чувствует большую общность, чем со своей чрезмерно благопристойной матерью. Она завязывала романы один за другим. Что она ищет? Чего ей так недостает самой, что она старается найти это в другом человеке?

Мама никогда не жаловалась на того, за кем была в данный момент замужем, и только потом говорила: «С ним я чувствовала себя, как в клетке». Или «Он был такой вспыльчивый!». Если это была правда, почему она не бросала его раньше? Потому что тогда она осталась бы одна. Боже сохрани. Поэтому она ждала, предположим, даже страдала — пока не появлялся какой-нибудь внешний источник силы, который она могла бы использовать. Интересно, что в этом случае и муж, которого она покидала, винил не ее. Вместо того чтобы ненавидеть ее, он ненавидел того мужчину, к которому она ушла. А если так случится, что он начнет обвинять ее, — у нее всегда есть союзник, за которого она может спрятаться.

Родители Клео женаты уже тридцать девять лет. Они были бы великолепным образцом для подражания, если бы их взаимная ненависть не была столь сильна.

Я вздыхаю — куца исчезли настоящие романтики? Оглядываюсь по сторонам, читаю надписи на могилах и думаю: «Вот же они!» Любящие жены, которые по шестьдесят лет дарили своим мужьям радость и утешение. Мужья, которые спустя несколько месяцев или даже недель сходили в могилу вслед за женами, потому что не могли без них жить. Разве не так все должно быть?

— Пойдем, — говорит мама, поднимаясь на ноги. — Мне кажется, нам сейчас не помешает убийственный коктейль Марио.

В отеле я направляюсь в бар, усаживаюсь на высокий стул и только тогда замечаю, что мама уже куца-то испарилась. Я выглядываю в холл и вижу, что она забирает со стойки регистрации записку. Она ничего не успевает мне сказать, но я уже понимаю, что это от Платинового Блондина, так что вечер мне сегодня придется коротать в одиночестве.

— Ты выпьешь коктейль перед уходом? — спрашиваю я.

— Да, но, пожалуй, сначала переоденусь. Начинай без меня.

Марио выглядывает в дверной проем:

— Неужели я только что потерял любимых клиентов?

— Нет, — смеется мама. — Ким остается, да и я выпью один коктейль перед уходом. Ты присмотришь за ней здесь, пока я переодеваюсь, Марио?

— Вы уходите на всю ночь? — с надеждой интересуется Марио.

— Нет, к полуночи я вернусь! — предупреждает мама и направляется к лифту.

Марио предлагает мне руку и провожает в бар.

— Ты сегодня немного грустная. Я приготовлю тебе «Напиток счастья».

Я смотрю, как он суетится, будто алхимик, стремящийся найти магическую формулу, позвякивает бутылками и поблескивает пипетками. К моему разочарованию, над бокалом, который он ставит передо мной, не вьется таинственный дымок.

— Что это? — Я осторожно принюхиваюсь, раздумывая, нельзя ли использовать уголок салфетки в качестве лакмусовой бумажки.

— Секретный рецепт. Пей! — настаивает Марио.

Я отпиваю маленький глоток.

— Боже праведный. Марио! — вскрикиваю я. разбрызгивая неведомую жидкость.

— Я думаю, тебя сегодня огорчил мужчина, да?

— Может быть, — сипло соглашаюсь я. приходя в себя после взрыва, только что произошедшего у меня в горле.

— Тогда тебе нужно что-то крепкое. Любовь причиняет самую жгучую боль! — Марио поворачивается и расставляет обратно по полкам бутылки с разнообразными высокоградусными напитками. — Хочешь услышать мою любимую песню про любовь?

— Давай, — соглашаюсь я, ожидая, что это будет какая-нибудь чепуха, вроде «Когда луна похожа на большую пиццу…».

И я не ошиблась.

— «Что дарит нам любовь? Одни бананы, бананы», — поет Марио на какой-то подозрительный мотивчик.

Похоже, других слов в этой песенке нет, и эта строчка повторяется до бесконечности. Парень обладает изощренным вкусом.

— Бананы… — дразнится он.

Я закатываю глаза и говорю, что пойду на террасу любоваться закатом.

— И не пой эту песню при моей матери, пожалуйста, — умоляю я.

На улице все еще жарко. Я сажусь в тени на плетеный стул и пробую на язык «Напиток счастья». Я не грущу, скорее голова идет кругом — до тех пор, пока на террасе не появляется пара молодоженов, которые то и дело сплетают руки и не сводят друг с друга глаз. Если бы здесь была Клео, мы бы похихикали и обменялись шуточками (боже, как мне ее не хватает!), но внезапно мне становится больно и горько, как от тех красных роз в нашем номере, — мне ясно дают понять, чего я лишена. Стараюсь не смотреть, но не могу оторвать от них взгляда. Против собственной воли представляю, как было бы хорошо, если бы это были мы с Люка — одни во всем огромном мире. Я делаю хороший глоток «Напитка счастья», отчего у меня наворачиваются на глаза слезы, а сердце рвется из груди в отчаянном желании присоединиться к влюбленной парочке.

Я перевожу взгляд на море и глубоко вздыхаю — от неожиданного прилива одиночества меня начинает подташнивать. Клео хорошо потрудилась, избавляя меня от этого чувства на протяжении последних двух лет, но вот откуда ни возьмись появляется Люка, и все ее труды идут прахом. От одной мысли о нем внутри у меня все переворачивается и почти забытая тоска возвращается с новой силой.

— Как я тебе? — спрашивает мама, являясь передо мной в жатой золотистой юбке.

Она поправляет вышитый летний шарф так, чтобы он не скрывал ее плечи.

Я говорю, что она выглядит превосходно. Как обычно.

— Не слишком много духов? — Мама наклоняется ко мне и обмахивает шею ладонью.

— Нормально. Если вы с ним, конечно, не будете сидеть рядом в ресторане!

Мама настораживается, потом улыбается.

— С тобой все в порядке?

«Надеюсь», — думаю я, хотя прекрасно знаю, какая я становлюсь плакса, если остаюсь в одиночестве после пары стаканчиков.

— Ваш «Беллини», синьора, — говорит Марио, подавая маме коктейль и тихонько напевая мелодию банановой песни — исключительно чтобы меня поддразнить. — Хочешь тоже, Ким?

— Да, конечно, обязательно его попробуй — он персиковый и очень вкусный! — подключается мама.

Может, если я выпью лишку, то проскочу слезливую стадию и сразу погружусь в забвение?

— С удовольствием, — отвечаю я.

Марио возвращается через минуту со вторым коктейлем и, не переставая напевать, собирает со столика молодоженов пустые бокалы.

Наконец он не выдерживает — это было неизбежно:

— «Что дарит нам любовь? Одни бананы!» — голосит Марио, пресытившись одними намеками.

Поначалу, кажется, что все прошло гладко, поскольку мама машинально начинает ему подмурлыкивать. Но тут Марио замирает с пепельницей в руках и поворачивается к маме:

— Ваша дочь не хотела, чтобы я пел вам эти слова… — Далее следует эффектная пауза, а потом жалобное: — Почему?

Я пытаюсь сообразить, что может причинить Марио больший ущерб — палочка для коктейля или вилочка для оливки, но тут мама смотрит на часы и говорит:

— Ой, мне пора. Не хочу заставлять его ждать.

Я фыркаю и бормочу Марио по-итальянски:

— С каких это пор такие доступные женщины заставляют кого-то ждать?

— Твоя мать не ломака? — отвечает Марио по-итальянски. — Думаешь, она согласится со мной спать?

— Ты же мужского пола? — смеюсь я.

И тут мамин коктейль выплескивается из стакана на пол.

— Ой-ой-ой! Какая я неуклюжая! Так нервничать перед свиданием! Ладно, я побежала.

И мама устремляется к дверям. Марио смотрит ей вслед — ее юбка вьется, приоткрывая изящную щиколотку.

— Забудь, — говорю я. — Теперь уже поздно переключать внимание.

— Ты ревнуешь! — Марио польщен. — Ты сама меня хочешь!

— Да, хочу. — Я уже определенно пьяная.

— Хочешь?

— Хочу… чтобы ты сделал мне еще один коктейль.

— «Беллини»? — вздыхает он.

— Нет, «Секретный рецепт», — говорю я.

Его лицо проясняется. Очевидно, еще не все потеряно…