Прочитайте онлайн Вьюрки [журнальный вариант] | Исход Валерыча

Читать книгу Вьюрки [журнальный вариант]
2412+363
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Исход Валерыча

Далеко не все во Вьюрках знали, как звать Валерыча на самом деле, Валерьевич он или просто Валерий, а может, даже Валерьян. Был он пожилой, косолапый, основательный. Участок здесь получил еще отец Валерыча, военный в солидном звании. Но при нем участком не занимались. Отец предпочитал санатории, и слово это до сих пор вызывало в памяти Валерыча зыбкие тени пальмовых лап и мраморной лестницы на желтом фоне. Потом доступ к санаторной роскоши закрылся, а вскоре Валерыч унаследовал огороженный пустырь во Вьюрках и решил, что будет у него тут родовое гнездо, место семейного отдохновения. Денег для воплощения дачной мечты не хватало, но Валерыч был рукастый и упорный и обладал даром так приспособить в хозяйстве какую-нибудь вещь, что все восхищались его смекалкой. И росла архитектурно непредсказуемая, но крепкая дачка, строясь бог знает из чего, включая списанные шпалы. Дорожку к дому Валерыч отделал зубчиками ломаного кирпича, беседку соорудил из арматурин, которые быстро оплелись девьим виноградом и обрели культурный вид, а грядки обустраивал чуть не с уровнем, все произрастало там ровными шеренгами, и не смела свекла затесаться в петрушку, а тыква распластаться среди капусты.

Родовое гнездо не получилось: дети катались по заграничным пляжам, и единственную внучку, ради которой Валерыч растил лучшую клубнику сорта «Королева Елизавета», мотали с собой. Но Валерыч все равно переселялся во Вьюрки с весны, достраивал, возделывал и ждал, когда дети поймут, что дача — это гораздо лучше, чем сидеть в своем огороженном «олл инклюзиве», как на зоне…

За поворотом дорога шла вдоль реки Сушки. Красное лицо Валерыча от спокойной решимости стало красивым, как у старого капитана.

На реку он старался не смотреть. Изучал одуванчики под ногами, торящих свой слизевой путь улиток. Заметил пробивший полупесчаную, не подходящую совсем почву подберезовик — с мизинец, а уже шляпка раскрытая, натуральный лилипут. Нагнулся машинально, хмыкнул — и скользнул взглядом по берегу, где темнела сгорбленная фигура. В груди скакнуло, и Валерычу показалось, что он не может отвести глаз, тянет она его, требует рассмотреть, удостовериться — и испугаться окончательно. Было в этой фигуре что-то лишнее, нечеловеческое, будто она готова была в любой момент изломиться, вывернуться, побежать к Валерычу на ломких многосуставчатых лапах… И тут силуэт растворился, разошелся на корягу, тень от ивы и болтающийся на ветке пучок увядших кубышек. Валерыч ругнулся и запустил в пугало подберезовиком. У берега слабо хлюпнуло.

Кого ему, в конце концов, было бояться? Что эти, из реки, могли сообщить ему такого, чего он не знал? Валерыч достал заготовленные беруши, ввернул в уши и пошел дальше.

Он помнил, когда и как все началось. В конце июня, двадцать первого числа, — как раз на летнее солнцестояние. Предзнаменований никаких не наблюдалось: ни аномальных явлений, ни предчувствий, ни необычного поведения домашних животных. Разве что накануне вечером Светка Бероева, обитательница самого большого во Вьюрках дома, прилюдно наорала на няню своих детей Наргиз. Наргиз забыла завести часы с боем, чинно сзывавшие семейство к столу, и дети Бероевых, чернявые мальчики-погодки, поужинали не вовремя. А у Светки все, связанное с детьми, было по строгому, полезному для здоровья расписанию. Наргиз возражала, что завела часы, они просто старые и, наверное, сломались. А потом ляпнула, что поужинать на полчаса позже — нестрашно.

— Были бы у вас свои дети, вы бы понимали! — крикнула в ответ Света, умудрившись даже на повышенных тонах сохранить демонстративно уважительное обращение, и захлопнула наконец калитку, после чего увлеченные скандалом дачники вновь склонились над грядками.

А Наргиз повела детей гулять перед сном, и ее гладкое, как яичко, лицо было непроницаемо, только губы шевелились — бормотала что-то на своем языке.

Валерыч скандал тоже послушал, но без особого интереса: поливал кабачки. Да и остальные соседи, хоть и были по большей части людьми советской, антиэксплуататорской, закалки, отнеслись к Светкиному визгу снисходительно. Недолюбливали дачники Наргиз — за то, что понаехала, за тихую непонятливость, за акцент, самые обычные слова превращавший в бесформенные комки звуков. А Светку, как ни странно, жалели. Деловой человек Бероев, построивший во Вьюрках кирпичную виллу и покупавший Светке всякие сказочные вещи, считался в садовом товариществе кем-то вроде Синей Бороды. Первая жена его просто пропала однажды, со второй, родившей дочку, он, по сведениям дачниц, развелся, но обделил при разводе сильно, ничего не оставил прежнему семейству. Во Вьюрках считали, что зря Света ходит королевишной: неизвестно, чем дело кончится.

Вскоре Света простила Наргиз и даже одарила умеренно крупной купюрой — об этом Валерыч узнал от гуляющих вдоль забора соседок. Валерыч закончил полив и пошел перекусить, а за ужином заметил, что его часы тоже встали. Подкрутил — молчат, и конденсат на стеклышке собрался. Валерыч положил их у печки в надежде, что просушатся и оживут, и решил укладываться…

Потом, придирчиво разбирая предшествующие события на фрагментики в надежде хоть что-нибудь найти — не считать же предвестниками сломавшиеся часы и скандал у Бероевых, — Валерыч вспомнил, что ночью его разбудил звук снаружи, громкий и тугой. Даже уши заложило. А может, странный звук Валерычу приснился и не просыпался он той ночью вовсе…

Дорога вдоль реки привела к забору. Валерыч огляделся: кругом покачивались травяные метелки, на берегу кропили мелкими слезами плакучие ивы. На угловой даче, почти не видимой за живой изгородью, деловито стучали тяпкой. Валерыч начал раздеваться, аккуратно складывая на траву штаны, дачную рубаху с нехваткой пуговиц, трусы. Согласно его не то чтобы очень оформленной, но требовавшей решительных действий теории, всё, что побывало здесь, могло ему помешать. Он, правда, и сам пробыл на территории изрядное количество времени, но одушевленная материя, безусловно, имела иные свойства, главными из которых, по мнению Валерыча, были воля и разум. Насчет ушных затычек он задумался, но все-таки оставил: в любой момент можно выкинуть, да и маленькие они совсем.

Голый Валерыч был многоцветен — от белоснежного до сизо-багрового. Вид он теперь имел не браво моряцкий, а мягкий, уязвимый, как выломанная из панциря улитка. Неожиданно для себя размашисто перекрестившись, Валерыч отодвинул засов, толкнул створку ворот и шагнул наружу. За воротами был обычный пригородный пейзаж — желтое от сурепки поле, по правую руку река, на горизонте топорщился лес, а по левую руку, довольно далеко, — коттеджный поселок. Валерыч пошел налево.

Тогда, утром, его разбудил женский вопль. Окончательно, что ли, Света свою Наргиз убить решила, подумал спросонья. А вопила действительно Наргиз. По-восточному тоненький голосок надрывался: «Дорога ушла!» О как, подумал Валерыч, спятила.

А когда он, неторопливо сделав гимнастику и позавтракав, вышел из своей дачки, на пятачке за забором уже топтались люди. И Бероевы тут были, и Никита Павлов, тихий молодой алкоголик, и непримиримый, всегда будто готовый прыгнуть на собеседника пенсионер Кожебаткин, и председательша Клавдия Ильинична Петухова, плавная и величественная, и другие дачники.

— Молоко привезли? — подойдя к забору, спросил Валерыч у стоявшего ближе других Кожебаткина.

— А черт их знает! — тут же распалился Кожебаткин. — Говорят, выезд перекрыли!

— Нет его, выезда, — тихо сказал Никита.

От гомонящей толпы дачников то и дело отсоединялась то одна, то другая группка и уходила к главным воротам. Потом возвращались растерянные, молодежь гоготала в возбуждении, гул усиливался. Происходило что-то непонятное. Валерыч колебался — пойти открыть парник с помидорами или все-таки глянуть сначала, из-за чего взволновались Вьюрки, — и выбрал второе.

Вьюрки, как всякое садовое товарищество, были поделены на несколько улиц с благостными названиями: Лесная, Рябиновая, Вишневая. Улицы впадали одна в другую и имели общий выезд к главным воротам, за которыми шла проселочная дорога, и далее трасса, и далее широкий путь к цивилизации. Места были живописные: лес, река, маленькая и мутная, но зато с плакучими ивами, и с мостками прямо из деревенского детства, и с церковкой на том берегу, на пригорке. И, кроме того, с плотвой и лещами, которых Валерыч успешно ловил на донку, когда хотелось почувствовать себя добытчиком.

О том, что надо бы поставить донку на леща, он и размышлял, когда вместе с другими дачниками прошел мимо поворота к выезду из Вьюрков. Точнее, мимо места, где поворот прежде существовал. Потому что теперь его не было. Валерыч вернулся на десяток шагов и, внимательно смотря по сторонам, снова направился к повороту. Вот дача Тамары Яковлевны, старушки-кошатницы, которая вечно забывает повернуть вентиль, и вся улица сидит без воды. Вот водокачка, за ней должен быть поворот к выезду, дальше улица Лесная, идущая мимо общего забора, за которым лес… За водокачкой сразу начиналась Лесная, безо всякого поворота. Смотрелось это так естественно, будто поворота никогда не было. Домик Тамары Яковлевны — водокачка — синий домик на улице Лесной. Там жило семейство, Валерыч в лицо их знал, а по именам не помнил, овчарок держали, одна незаметно сменяла другую, и все звались Найдами…

Валерыч снова вернулся и проделал тот же путь в тупой и требовательной надежде, что поворот как-то нарастет обратно. Но он не появился. Как будто из окружающего пространства вырезали кусок и снова сшили, да так удачно, что не осталось ни шовчика, ни морщинки.

Голый Валерыч остановился. Воздух так и наливался жарой. Валерыч, хоть и намазался солнцезащитным кремом, чувствовал, как болезненно стягивается кожа на плечах. У него не было ни кепки, ни воды с собой: это противоречило теории, что все, побывавшее в проклятом месте, мешает. Может, тот самый крем, впитавшийся в кожу вместе с вьюрковским проклятием, и был виноват в том, что по полю с сурепкой, мотыльками и коттеджным поселком на краю Валерыч шел уже часа четыре.

Сначала все уходили в одежде. Как тот строитель, смуглый человек в вечной вязаной шапке, который вместе с двумя-тремя собратьями пилил и стучал на одном из участков. Он, сказав что-то протяжное и малопонятное, перемахнул через забор и оказался в лесу, обступавшем Вьюрки. Дачники смотрели на него через ржавую сетку тревожно и молча. Сделал несколько шагов по мягко пружинящей хвое, наступил с хрустом на пивную банку — лес был вьюрковцами изрядно замусорен. Дальше начинался малинник, потом тяжело покачивающиеся елки. Строитель посмотрел на дачников и растерянно улыбнулся. Лес, исхоженный и загаженный, казался совсем темным, и место первопроходец выбрал неудачное — ни одной тропинки.

— Давай обратно! — крикнул нервный с похмелья Никита Павлов. — Мало ли!

Судя по тому, как радостно закивал смуглый человек, он ничего не понял. И пошел прямо через малинник, путаясь в ветках. Вязаная шапка замелькала в еловом сумраке и скрылась за очередным серым от лишайника стволом. Человек растворяется в лесу незаметно — вот шел, с треском продираясь через кусты, и вдруг пропал, и тишина.

Никто, конечно, не остался ждать у забора. Как раз прикатил на велосипеде Антошка Аксёнов и протараторил, что «через Тамару Яковлевну» решили не лезть, там тоже лес и не видно ничего, зато вторые ворота, старые, на месте и все с ними в порядке. Это были те самые ворота, через которые совершил свой исход голый Валерыч. Ими пользовались раньше, пока до Вьюрков не добралась асфальтовая дорога.

Никогда прежде вид на поле, реку и нелюбимый соседний поселок не вызывал у дачников столько радости и облегчения. Пока прибывавшая толпа вздыхала и делилась скудной информацией, семейство Аксеновых снаряжало джип. Аксеновы были шумные, спортивные и позитивные, вечно они то в турпоходы ходили, то отправлялись на своем джипе кататься по России и заграницам.

— Разберемся! — зычно выкрикивала тяжелая книзу, как груша, Наталья Аксенова. — Всё выясним!

Дачники наперебой давали советы, что делать: доехать до коттеджного поселка и там спросить или до деревни; поселок только строится, и там одни гастарбайтеры, что у них узнаешь? Или объехать Вьюрки, найти дорогу до трассы и на трассе спросить или поискать человека с работающим мобильником и спросить по мобильнику… Что спрашивать — не уточняли; волновавшие дачников вопросы «куда делся поворот» и «что за странные вещи творятся во Вьюрках» звучали пока еще даже для них диковато.

Валерыч мобильником пользовался редко, у него был стариковский, с кнопками и крупными цифрами. Он даже не взял его, когда отправился блуждать по улицам с остальными озадаченными вьюрковцами. И только от тревожно вглядывающегося в свои гаджеты молодняка узнал, что ни у кого нет сети. Смартфоны, без которых младшие поколения дачников даже в туалет не ходили, ослепли и оглохли. Но во Вьюрках такое иногда случалось само собой — сеть то «сдувало», то «надувало» обратно.

Бодро и шумно Аксеновы загрузились в машину, заляпанную наклейками, и, поревев и побуксовав для эффекта, покатили по неасфальтированной дороге. На тонированном заднем стекле подпрыгивала надпись «На Берлин!». Вскоре облачко пыли только угадывалось вдали. Ехать до соседей было всего ничего, и кто-то особо глазастый даже утверждал, будто видит какое-то движение среди игрушечных отсюда коттеджей.

Потом из Вьюрков ушел молчаливый мужик Саня — перелез через забор примерно в том месте, где раньше был поворот, а теперь загадочно темнел лес. Потом семейство с Лесной улицы, они взяли с собой овчарку Найду: собака, мол, точно выведет. Потом выехал к воротам в поле Бероев, но Светка подняла визг громче вчерашнего и колотила кулачками по большому белому автомобилю, пока Бероев, матерясь, не сдался и не согласился ждать Аксеновых.

А вот кто первым вернулся… Солнце гремело в голове Валерыча багровым колоколом, и он, усевшись на колючую траву, начал вспоминать, чтобы отвлечься от жажды и перегрева, — кто же тогда вернулся и вел ли себя подозрительно. Кажется, все-таки собаководы. Да, точно, они, и казались вполне нормальными, хоть и перепуганными. Они вернулись вечером следующего дня, когда недоумение дачников перешло в смятение. Выбраться пытались через лес, потому что в поле Найду выволочь не удалось, она отчего-то очень протестовала. Пришли собаководы грязные, исцарапанные, раздувшиеся от комариных укусов и оцепеневшие какие-то — наверное, от усталости. На вопросы отвечали вяло. Одна овчарка была радостная: она ведь вывела, справилась. А хозяева рассказали, точнее из них буквально клещами вытянули, что в лесу они заблудились, никакой дороги не нашли, попали в непролазную чащу. И всё ходили, ходили кругами, возвращаясь на то же место, а потом велели собаке искать дом. Ночевать пришлось под деревом, хорошо, что лето. Они надеялись, что услышат машины или реку, и иногда вроде бы слышали что-то, но везде оказывался лес. Это рассказывал муж, печальный и бородатый. И поглядывал на жену, а та молча кивала. Возвращение произвело на вьюрковцев гнетущее впечатление. Тем более что супруги уходили в строго заданном направлении — к дороге, по компасу.

Вернулся строитель — правда, неизвестно, был это первопроходец или кто-то из отправившихся его искать товарищей. В ответ на расспросы молчал и непонимающе хлопал глазами. Вернулся Никита Павлов, который пытался покинуть Вьюрки через поле, привязав к забору кончик бельевой веревки, а с собой взяв оставшийся моток. Веревка довольно быстро кончилась, и Никита пошел по ней обратно. Вернулся мокрый от пота и в твердом убеждении, что коттеджи, пока он к ним шел, не приблизились ни на метр, а веревка странно подергивалась. Вернулся приятель Валерыча, Витёк, хотя лучше бы не возвращался… А вот Аксеновы пропали бесследно, и компания студентов, неудачно приехавшая на шашлыки и рвавшаяся обратно на учебу, пока не отчислили, тоже ушла неизвестно куда. И Саня, который должен был Валерычу тыщу. Кажется, именно после Сани дачники начали исчезать регулярно: уходили с отчаяния кто в лес, кто в поле, надеясь, что именно их ждет единственная верная дорога или что пропавшие на самом деле нашли выход в мир, от которого скрыла Вьюрки неведомая аномалия. На общих собраниях председательша пыталась проводить переклички, но все быстро запутались — кто пропал, а кто еще до исчезновения выезда уехал или не приезжал вовсе, — и в документах была неразбериха.

А еще пропала Наргиз. Но уже по-другому.

На расписание дня детей Бероевых происходящее во Вьюрках не имело никакого влияния. И по-прежнему Наргиз водила их утром и вечером гулять — круг по улицам, потом на реку, где была детская площадка, и домой.

Вечером Наргиз с детьми не вернулись вовремя. Света Бероева, решительно шлепая тапками, обежала поселок и спустилась к Сушке, где и обнаружила мальчиков, задумчиво покачивающихся на качелях.

— А где Наргиз? — с облегчением обняв детей, спросила Света.

Старший показал на реку. Буроватая вода лениво ползла вдоль зарослей осоки, неся на себе водомерок и уток. Неуклюже сплетенная гирлянда из желтых водяных цветов свисала с ближайшего куста — ребятишки, наверное, постарались. Никаких признаков Наргиз на берегу не было.

— Купается?

Мальчики замотали головами. Света позвала Наргиз раз, другой и, не дождавшись ответа, поспешно увела детей. Наргиз с тех пор никто не видел.

Никто не пытался покинуть Вьюрки вплавь или на лодке. Вода, как дополнительное препятствие на и без того обросшем загадочными трудностями пути, смущала дачников. Хотя они не сразу поняли, что река стала другой. То есть она, как и лес, и само дачное товарищество, сохранила видимость прежней, с комарами и рыбьими шлепками, но тоже приобрела странные посторонние свойства. Вьюрковцы еще долго не решались к ней приближаться. Только значительно позже подтянулись за добычей пара глухих дедов-рыбаков и чудаковатая девица Катя, тоже поклонница рыбалки, которая всем образом летней своей жизни вызывала у Валерыча вопросы.

К Наргиз, когда она еще была, тоже возникли вопросы у Тамары Яковлевны и ее подруги Зинаиды Ивановны. Обычно они вечерами смотрели по телевизору передачи про народные средства, родовые проклятия и порчу. И вот, когда в день исчезновения дороги драгоценный телевизор показал серую рябь, опечаленные пенсионерки, все обсудив и взвесив, решили, что это обиженная Наргиз прокляла Вьюрки каким-то восточным проклятием. Предположение было не более странным, чем происходящее вокруг, и старушки даже ходили к Наргиз прощупать почву. Они потом говорили, что интересовались очень деликатно, но Светка была иного мнения и объявила, что вот, дощупались до того, что затравленная Наргиз бросилась в Сушку и теперь детей оставить не с кем. А может, просто уплыть решила от Светки и бероевских щенят, когда закралась в голову мысль, что она теперь к ним навеки прикована, подумал Валерыч, глянул вверх в надежде увидеть хоть одно облако, способное затенить полыхающее солнце, — и увидел странное.

Солнца не было. Небо от края до края затянуло чем-то белым, перламутровым, как нежный испод двустворчатых беззубок, которые водились в Сушке. Валерыч в первую секунду даже обрадовался — вон сколько облаков нагнало, а потом понял, что это не облака. Это сам небосвод побелел, и по нему пробегали перламутровые переливы. В лицо Валерычу дохнуло жаром — точно горячим песком хлестнуло по глазам; запершило в горле. А над поникшими травяными верхушками заволновалось, заклубилось прозрачное марево.

Не отпускают, понял Валерыч. Он постоял немного, борясь с головокружением, и зашагал дальше, цепляясь за нити прежних смутных размышлений, чтобы не думать ни о жаре — невыносимой, трескучей, ни о белом небе. Когда идешь куда-то один, не в городе, среди людей и орущих вывесок, а вот так, всегда бормочется что-то само по себе в мозгу, так что давай, продолжай, бормочи… что прикована к ним навеки. Ерунда, никто тогда не думал, что навеки.

Председательша устроила у сторожки, возле отрезанного неизвестным явлением поворота, всеобщее собрание. Объявила, что надо держаться и сохранять спокойствие, помогать друг другу и не пытаться покинуть территорию до прояснения ситуации. Дачники подняли гвалт, который обычно поднимали по поводу тарифов и неплательщиков: кто прояснит, как прояснит. На что Клавдия Ильинична с достоинством отвечала, что раз случилось такое явление, такое, поправилась она, необъяснимое бедствие, из-за которого полностью отрезанным от цивилизации оказалось большое количество людей, то наверняка уже работают соответствующие службы и предпринимаются меры и сюда доберутся, к примеру, на вертолетах и окажут помощь.

— Снаружи? — спросила крашенная в черный девчонка Юлька, балансировавшая чуть поодаль на своем велосипеде.

Клавдия Ильинична наградила Юльку строгим учительским взглядом и не ответила. А дачники затихли, встревоженные.

— Товарищи, у нас есть электричество, а это значит, что снаружи… — еще один взгляд в сторону Юльки, — …всё в порядке. Надо просто потерпеть. Наверняка уже предпринимаются конкретные действия, а нам нужно ждать, — сказала Клавдия Ильинична. Гладко так сказала, окончательно обретя прежнюю уверенность.

Воздух трещал, точно над головой тянулась ЛЭП, и наливался жаром. Валерыч чувствовал, как вздуваются на обожженной коже первые волдыри. Губы не расклеивались, а тяжелый и шершавый язык как будто заполнил собой весь рот. Даже глаза пересохли, и он приподнимал веки только изредка, чтобы понять, куда идет. Поле, у которого не было ни конца ни края, и раскаленное небо вспыхивали перед ним и тут же снова тонули в багровом, пронизанном пульсирующими жилками сумраке.

И во время одной из таких вспышек Валерыч увидел реку. В очередной раз загадочным образом переместившись, она морщилась рябью прямо перед ним. Под закрытыми веками продолжали сиять выжженные на сетчатке точки от бликов на воде. И обещанием сладковатой прохлады осел в носу и во рту призрачный запах реки — пахла она, как всегда в жару, холодным арбузом. Валерыч побежал к воде, хрипя сквозь стиснутые зубы.

У реки дышалось легче. Он неловко спустился по осыпающейся глинистой земле, выматерился, когда его куснул в пятку осколок пивного стекла, вмурованный в берег. Сидели же тут раньше люди, пили, били бутылки, и мусор раньше валялся по всему берегу. Куда вы дели весь мусор, чуть не заплакал Валерыч, нормальный человеческий мусор, чем он-то вам помешал, твари вы проклятые, уборщики, чистильщики, хотите, чтобы и следа от прежней жизни не осталось? Уцелевший осколок казался чудом, и Валерыч готов был простить ему раскромсанную пятку за одно напоминание, что из Вьюрков можно было беспрепятственно уйти, а на берег Сушки приезжали, веселились, ели шашлыки, из машин лилась, как теплая водка, душевная музыка…

Валерыч торопливо полакал речной воды, отдававшей торфом и навозом. Побрызгал на стянутую ожогами кожу, но даже не почувствовал капель, они испарились, как с горячей сковороды. Пытаясь хоть немного охладиться, Валерыч опустил в воду ступни. Верхний слой был противно теплым, пришлось, хромая, войти по колено. Пальцы залепило мягким илом, боль в пятке почти стихла, и снизу мурашками побежала такая прохлада, такая немая телесная радость, что лицо Валерыча опять смяла слезливая гримаса. Он забил по воде ладонями, заплескался по-утиному. А ведь это было опасно, это было строго-настрого запрещено, и он сейчас, наверное, погибал. Почему я не имею права искупаться в жару, почему у меня отобрали невинное летнее удовольствие, с растущим свирепым отчаянием думал Валерыч. Он огляделся, призывая в свидетели творящегося беззакония ивы, осоку, прудовиков, благословенный бутылочный осколок…

И увидел, как по полю, бесшумно пожирая траву, катится прямо к Сушке стена белого огня, а в самой ее сердцевине солнечной плазмой полыхает огромный человекоподобный силуэт. После секундной паники Валерыч догадался: это небо упало на землю. Конец света пришел в пламени бледном, и архангел вострубил, а он просто не услышал через беруши. Нет больше ни Вьюрков, ни коттеджей, ни поля, и никуда он не уйдет. И еще одно Валерыч, будучи убежденным материалистом, понял сразу: спасение от карающего огня он найдет только в воде.

Утопая ногами в бархатном иле, он забредал все глубже.

— Толька, — отчетливо услышал сквозь беруши. — Толька, ну зачем ты это, а?

Жена, Антонина. Дура деревенская, изо всех сил изображавшая на людях городскую барыню и уж лет десять как избавившая Валерыча, который действительно Толька был, Анатолий Валерьевич, от своего крикливого присутствия.

— Толька, ну куда ж ты поперся? Вот же бестолочь. Ну иди сюда, иди. Пожалею, — уже ласково выговаривала мертвая жена.

— Тебя еще не хватало, сука! — взревел Валерыч, и забил по воде руками, и поплыл прочь от белого пламени, от Вьюрков, от Антонины — в другой мир, на тот берег. Он был совсем близко — обрывистый, нормальный, с зеленой стеной крапивы вместо белесой стены огня.

Что-то быстро пронеслось под водой навстречу и разбилось о проплывающую рядом корявую палку, оказавшись всего лишь узкой полоской ветра. Валерыч выбрасывал вперед руки, всхлипывая и хрипя, а бесконечная, пахнущая торфом и арбузом река не отпускала, облепляла холодом бока и живот, лезла в ноздри. Он ждал, когда же все закончится, но продолжал грести, впившись взглядом в зубчатое крапивное кружево на том берегу. Руки и ноги гудели, схваченный ртом воздух еле пробивался сквозь тягучую слюну и со свистящей болью вырывался обратно, и Валерыч испытал почти облегчение, когда его резко дернуло вниз. Он уже ничего не видел, но знал, что это Антонина — раздутая, с вытаращенными глазами, похожими на два крутых яйца, лицо сине-белое, все в ниточках водорослей, а с уха кокетливо свисает щучья блесна. Кожу ее дряблую, нежную, как подпорченный персик, Валерыч на ощупь ни с чьей другой бы не спутал. Обдав забурлившего, забившего в последний раз ногами Валерыча всепроникающей рыбьей вонью, Антонина мягко обняла его за плечи и утянула вниз, в темную прохладу.

Порыв ветра взъерошил водную гладь, по которой еще расходились круги, пробежал по траве, стукнулся в грязно-зеленые ворота с табличкой «СНТ Вьюрки», точно проверяя, надежно ли они закрыты, и они качнулись с еле слышным скрипом.