Прочитайте онлайн Выход есть всегда | Борт миноносца «Стерегущий»

Читать книгу Выход есть всегда
4416+1243
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Борт миноносца «Стерегущий»

   Мичман Севастьяненко показал себя не только лихим, но и достаточно грамотным командиром, да и команда подобралась ему под стать. Дело в том, что мичман, не долго думая, переговорил с адмиралом. Для этого ему пришлось изрядно набраться мужества, но Эссен отнесся к молодому человеку весьма доброжелательно. Выслушав идею своего протеже, он нашел ее достаточно интересной и, подумав немного, согласился с ней. В результате на миноносце, в условиях общей нехватки офицерского состава и малого звания командира, Севастьяненко оказался единственным офицером. Конечно, это было не по правилам, но, с другой стороны, разом снималось множество вопросов. К примеру, под началом мичмана не оказался какой‑нибудь лейтенант, что могло привести к напряженности в отношениях между офицерами. Конечно, по пути к бухте Ллойда Севастьяненко страховали временно приданные ему механик и штурман, но, убедившись в компетентности новоявленного командира «Стерегущего», в дальнейшем его предоставили самому себе.

   На должность механика был назначен опытный кондуктор–сверхсрочник, второго кондуктора поставили первым помощником, и все оставшееся время Севастьяненко потратил на то, чтобы хоть немного натаскать его. Это, разумеется, было вопиющим нарушением всех и всяческих правил, но ведь война, господа… Эссен лично пообещал, что выхлопочет этим двоим чины прапорщиков по адмиралтейству, если, конечно, они справятся со своими задачами, и не приходилось сомневаться — не подведут. Из кожи вон вывернутся, но своего шанса стать «их благородиями» не упустят. Во всяком случае, учились кандидаты в офицеры истово, упорством восполняя нехватку знаний, и тот факт, что мичман сам еще недавно был гардемарином, и большая часть знаний, которые ему вбили, не успела выветриться из головы, оказалась только на пользу. Да и практически постоянное несение «Стерегущим» патрульной службы, подразумевающей длительное нахождение в море, оказалось к месту.

   В результате, когда миноносец с заваленными мешками с углем палубой, коридорами и даже капитанской каютой вышел в море, он имел неплохо сплаванную и прилично подготовленную команду. Ну и командира, пользующегося (а это важно) ее уважением и поддержкой. Курс проложили еще на импровизированной базе, и он был утвержден лично Бахиревым. Все же как штурман командир «Рюрика» на голову превосходил молодых коллег, а потому его слово значило очень многое.

   Тенью скользнув в ночь, «Стерегущий» экономичным ходом направился в сторону Вейхавея. В принципе, вариантов того, куда ему идти, была масса, главное, держаться подальше от обычных морских путей. Не то чтобы русские моряки боялись встречи с японцами — в этой глуши вряд ли можно нарваться на боевые корабли, а транспорт, случись нужда, Севастьяненко отправил бы на дно, не задумываясь, благо инструкции перед выходом в море получил самые недвусмысленные. Ну а если попадется нейтрал? Нейтралитет в этой войне, конечно, понятие относительное, но не будешь же всаживать мины всем, кто попадется на пути. Не то чтобы их было жалко, но так ведь мин не хватит. И потом, если попадется кто‑то умный и проанализирует, где и когда исчезли корабли, то курс миноносца он определит достаточно точно, что в свете секретности операции не лучший результат. А не топить — так ведь проклятые нейтралы живо растреплют, что видели миноносец… Нет уж, лучше тихонечко, на кошачьих лапках, и молить всех святых о том, чтобы разминуться со встречными судами.

   То ли святые помогли, то ли курс им Бахирев проложил идеально, но «Стерегущий» проскочил опасные воды без особых проблем. Единственный раз на горизонте мелькнул дым, но чужой корабль прошел слишком далеко, они даже верхушек мачт не разглядели. На второй день поднялось несильное, балла на четыре, волнение. Не шторм даже — так, болтанка. Это для «Рюрика» оно несильное, а маленькому, стремительному и хрупкому, как стекло, миноносцу досталось. Вот тут Севастьяненко, и пришлось вспомнить, что значит «море бьет». В подобную болтанку он попадал только сопляком–гардемарином, в уже, как ему казалось, неизмеримо далеком прошлом. А потом — «Рюрик», палуба которого была надежна, как скала. На нем и восемь баллов не слишком чувствовалось, а эти четыре броненосный крейсер попросту не заметил бы. Миноносец же — совсем другое дело, и мичману пришлось, неловко перегнувшись через фальшборт, малость повисеть над бездной, отдавая ей съеденное накануне. Правда, как с некоторым удовлетворением заметил Севастьяненко, в своих мучениях он оказался не одинок, и несколько матросов, в основном молодых, травили за борт не хуже него самого.

   Впрочем, эти неудобства с лихвой окупались осознанием того, что он находится на мостике своего корабля. Севастьяненко попытался вспомнить, есть ли на флоте хоть один командир миноносца, возрастом младше него. Про звание даже не задумывался, младше некуда, а вот по возрасту? Однако, сколько мичман не ломал голову, вспомнить хоть один подобный случай у него не получилось. Головокружительная карьера выходила, лучше всех, пожалуй, есть, чем гордиться. Теперь главное — не наделать глупостей, уж что‑что, а старую истину, гласящую «чем выше взлетишь, тем больнее падать», Севастьяненко помнил хорошо.

   К Вейхавею они вышли в темноте, точно как и рассчитывали. Соваться к этому формально нейтральному порту, северной базе британского флота, днем было бы, как минимум, опрометчиво. Британцы — враги, и как бы они ни рядились в овечьи шкуры, в подобной ситуации лучше всего было бы не попадаться им на глаза. А вот для того, чтобы высадить человека, ради которого они сюда, собственно, и пришли, этот порт подходил не хуже любого другого. Более того, в этом змеином гнезде их наверняка не ждут, а раз так, то и проскочить будет легче, чем в месте, казалось бы, более спокойном.

   Единственной проблемой виделась сложность ночной высадки. Сам‑то миноносец сориентировать проблемы не составило — к вопросам навигации англичане подходили серьезно, и маяк работал штатно. Вдобавок, хотя Вейхавей сложно было назвать большим городом, огней в нем было предостаточно, и разглядели их еще издали. А вот подойти ночью, к берегу, на маленькой шлюпке — задача не из самых простых. Не видя, куда высаживаешься, легко разбить шлюпку и потерять людей. Однако же обошлось — Севастьяненко послал самых опытных и осторожных из своих людей, проверенных, тех, с которыми ходил в десант, и час спустя шлюпка вернулась к миноносцу. Чуть не проскочили в темноте мимо, но тут спасла матросская смекалка. Ночью даже тусклый свет фонаря виден далеко, и потому на носу и на корме миноносца поставили по фонарю, направив луч так, чтобы он шел параллельно берегу. Промахнулся — увидишь свет и правь на него. Так, в принципе, и получилось, вот только никто не сможет сказать точно, скольких нервов стоило командиру «Стерегущего» ожидание. Впрочем, сам он отнесся к этому философски, резонно считая, что такова доля человека, взявшегося распоряжаться жизнью и смертью подчиненных. Вот только когда миноносец ушел далеко от этих вод, он заперся у себя в каюте и хорошенько напился дрянного трофейного коньяка. Утром его мучало жесточайшее похмелье, но это, возможно, было и к лучшему — мичман был занят головной болью, а не переживаниями и самокопаниями, о которых так любят писать «знатоки» русской души вроде Достоевского.

   А потом — бросок к точке рандеву, и снова экономичным ходом. Можно было бы перехватить какой‑нибудь угольщик, но для этого надо его сначала встретить. Именно поэтому Бахирев и дал Севастьяненко совет беречь уголь. Удастся пополнить запасы — хорошо, нет — экономичным ходом, скорее всего, удастся дотянуть до базы.

   К счастью, судьба оказалась к ним благосклонна. На полпути «Стерегущему» встретился крупный пароход, нагло идущий под японским флагом и не боящийся неизбежных на море случайностей. А зря, кстати — предположить, что в этом районе появится русский корабль, сложно, но можно. Не с севера, так с юга — идущую с Балтики эскадру еще никто не отменял, и мало ли, какие сюрпризы она готова преподнести. Вдруг Рожественский послал в разведку пару крейсеров, да еще и коротким путем, через Суэцкий канал? Плюс рейдер, который и без того уже натворил много бед. Только вот японцы, очень похоже, банально привыкли чувствовать себя здесь в безопасности, и в результате заливший брызгами палубу фонтан воды от разорвавшегося перед самым носом снаряда оказался для капитана транспорта неприятным сюрпризом.

   В море уйти от миноносца практически нереально, это понимали все. Будь шторм или хотя бы свежий ветер, шанс бы имелся. Все же океанский пароход — судно большое, устойчивое, и приспособленное к борьбе с волнами. Другое дело миноносец. Стихия таких кораблей — лихие кавалерийские атаки, но любое серьезное волнение резко снижает его эффективность. Малое водоизмещение тут играет против корабля, не дает развить хорошую скорость, мешает прицельно стрелять, а в хороший шторм даже сам корпус может не выдержать ударов волн. Но сейчас на море стабильно держались два балла, а это меньше, чем ничего, и потому капитан транспорта предпочел лечь в дрейф и не испытывать судьбу, тем более, со «Стерегущего» передали, что не пожалеют на него мины.

   Угольщиком трофей, правда, не был. Обычный грузовой корабль, везущий полные трюмы всего подряд, от бальзы до мороженого мяса (один из трюмов был переделан под рефрижератор), но его бункера оказались практически полными, и с них Севастьяненко смог пополнить запасы своего корабля, вновь забив углем все, что только можно. Правда, миноносец сразу же приобрел неумытый вид от моментально набившейся во все щели угольной пыли, но тут уж никуда не деться. Качество угля, кстати, тоже вызывало сомнения, но на крайний случай пойдет.

   Сразу после этого у мичмана возникла дилемма: а что делать с трофеем? Пускать на дно рационально, но жалко, тащить за собой — просто глупо. И потом, куда девать японский экипаж? На дно, вместе с кораблем? Так это какой же надо быть скотиной… С собой? На миноносец? Это даже не смешно. В шлюпки? Так или погибнут, или, что более вероятно, догребут до берега и там доложат, кому надо. После этого развернется охота, и воды, ранее казавшиеся практически безопасными, сразу превратятся в охотничьи угодья, где за наглым миноносцем начнут гоняться все, кому не лень. Словом, куда ни кинь — сплошные проблемы.

   Однако Севастьяненко очень хорошо понимал: назвался командиром — будь готов принимать решения. Не можешь — значит, это должен сделать кто‑либо более компетентный, но и командование в этом случае тоже придется передать ему. Мичман помнил, как сам поднялся на мостик «Стерегущего», и не собирался уступать это место кому бы то ни было. И, немного поразмыслив, он нашел вариант, может, и не лучший, но в тот момент его устраивающий.

   Островов здесь хватало. Немного отклонившись от курса, они быстро обнаружили подходящий. Если верить справочнику, остров, формально принадлежащий британской короне, оставался дик и необитаем просто потому, что на нем не было ничего интересного. Ни алмазных копей, ни золотых приисков, ни даже удобной бухты, в которой можно размесить базу. Может статься, и обитались здесь какие‑нибудь туземцы–каннибалы, но таких британцы традиционно за людей не считали и об их существовании не упоминали. Не в первый раз, кстати. Абсолютно никому не нужный клочок земли посреди океана, и столь же непримечательный. Красиво здесь, правда, было до умопомрачения, но кого интересуют эти красоты? Среди моряков хватает романтиков, но, во–первых, романтика быстро отступает под напором суровой прозы жизни, а во–вторых здесь таких островов из дюжины двенадцать. Художников вроде Верещагина или Шишкина, способного не только оценить, но и запечатлеть эту диковато–необузданную красоту, тоже немного, и в результате ничего, что прославляло бы этот остров, до визита сюда русских в природе не существовало, да и после того, как они ушли, честно говоря, тоже.

   Впрочем, туземцы вкупе с красотами не интересовали и Севастьяненко. Главное, ни один дикарь не мог всерьез угрожать его планам, а шансов на то, что к острову в ближайшее время подойдет чей‑нибудь корабль, было немного. И место для стоянки найти удалось быстро — флот здесь, как это любят делать британцы, конечно, не разместить, но для двух–трех кораблей места в живописной бухточке оказалось достаточно. В нее и загнали трофей, установили на него подрывные заряды, высадили японцев на берег, а при корабле оставили десять человек, резонно рассудив, что хотя японцев и вдвое больше, но они‑то будут на берегу и безоружные, а значит, в драку не полезут и бузить не начнут. Особенно учитывая обещание японского капитана вести себя тихо — японцы, как известно, ценят данное слово. Будущее показало, что в этом Севастьяненко ошибся.

   Японцы, как оказалось, имели о благоразумии совсем другое, по сравнению с европейцами, представление. Стоило хищному силуэту миноносца растаять на горизонте, и они начали действовать. Из подручных средств было построено некое подобие плотов, и ночью, в собачью вахту, они попытались взять корабль на абордаж. Вот только не учли при этом, что если у мичмана по молодости и неопытности сохранились какие‑то иллюзии насчет честного слова, данного японским капитаном, то не все его люди такие наивные. Да, разумеется, японцы — не британцы, которые свято следуют правилу: джентльмен — хозяин своего слова. Захотел — дал, захотел — взял обратно. Но дело в том, что японцы, как и многие другие восточные народы, во многих отношениях подобны ортодоксальным евреям. Они считают людьми только своих соплеменников, и потому слово, данное чужеземцу, сдерживающим фактором для них не является. Те, кто долгое время общался с ними, привыкли это учитывать, и оставленный на хозяйстве кондуктор Сазонов, однажды уже прошедший эту войну, горевший и тонувший, по поводу капитанского слова не обольщался. Как следствие, ночью посты были усилены, и приближение японцев обнаружили заблаговременно. Сюда не попадал ветер, и потому даже легкий плеск воды разносился далеко. Плюс там, где весла взбаламучивали воду, она вспыхивала неярким светом потревоженных микроорганизмов. Совсем несильно, это все же не южные моря, однако когда ждешь и смотришь, то разглядишь.

   Японцам дали подняться на палубу, ничем не выдав, что заметили чужое присутствие. Их капитан, очевидно, решил, что от русских серьезного сопротивления ждать не приходится, и, вооружившись, подобно своим матросам, коротким широким ножом и увесистой дубиной, возглавил штурм. Пока Костин, левой рукой подняв незадачливого капитана над палубой, выколачивал из него это пагубное заблуждение рукоятью трофейного револьвера, его товарищи осветили японцев прожекторами и взяли на прицел. Те попытались было дернуться и, как оказалось, зря. Не стоит злить русских, особенно когда они усталые и невыспавшиеся. В результате, когда стрельба прекратилась, японцев осталось в живых трое, включая капитана. Ожидать угрозы от двух инвалидов и одного контуженного уже не приходилось, так что и проблема была решена, и грех на душу не взяли — все же они только защищались, и, соответственно, были в своем праве.

   Словом, призовая команда решала сваленные на нее по неопытности молодым командиром проблемы. Надо отдать морякам должное, матом они Севастьяненко не крыли — мичмана в экипаже уважали, и неизбежные для молодости ошибки сходили ему с рук. Впрочем, ошибок этих с каждым днем становилось все меньше и меньше. А оставшееся время пребывания на острове и вовсе запомнилось морякам как хороший отдых с дополнительным пайком — мало того, что в трюмах корабля еды было навалом, так еще и рыбалка здесь оказалась шикарной. Ну и на берегу было чем поживиться, крупного зверья, правда, не обнаружилось, но весьма приличных на вкус птиц оказалось предостаточно. Не зря же и спустя много лет майор по адмиралтейству Сазонов, поглаживая привезенного из тех самых мест попугая, вспоминал стоянку на острове как самый приятный эпизод войны…

   А «Стерегущий» тем временем рассекал острым носом волну и стремился к цели… вновь отклонившись от генерального курса. Его командир, чуть подумав, решил реализовать идею, пришедшую на ум одному из казаков. На миноносце их первоначально было шестеро, на случай, если придется кого‑то брать на абордаж, и один раз лихие наездники, переквалифицировавшиеся в пиратов, уже пригодились. Сейчас четверо загорали вместе с трофейным кораблем, а двое остались на миноносце. И вот один из них, улучив момент, подошел к командиру и изложил свою задумку.

   Нельзя сказать, что мичман был от нее в восторге, уж больно она шла вразрез с культивировавшимися среди российского офицерства понятиями о чести и достоинстве. И, тем не менее, он был молод, а молодости свойственно искать новое и ломать стереотипы. К тому же, он неплохо знал историю этой войны, его отец вернулся с нее без ноги, и мичману очень хотелось отомстить. А еще он, поднявшись на капитанский мостик, стал видеть куда дальше людей пусть старших и более опытных, но и, при этом, находящихся в подчиненном положении и менее самостоятельных. Больший кругозор требует и иной работы мозгов, умения анализировать… Севастьяненко понимал, что если не удастся удержать Порт Артур, все их предприятие станет пускай и небезнадежным, но очень сложным. И еще он помнил, как пала крепость. Именно поэтому он думал. Очень долго раздумывал, хотя служба на миноносцах учит принимать решения мгновенно. И все же мичман принял решение, делающее его военным преступником, но дающее крепости лишний шанс продержаться.

   Прикрываясь темнотой, самым малым ходом «Стерегущий» прошел мимо японских дозоров. В принципе, это было не столь уж и сложно — здесь, на приличном удалении от крепости, вражеский заслон оказался тонок, как нитка. Может, вражеских кораблей здесь и вовсе не было — силы японцев далеко не беспредельны. И все равно, нервов всем, кто находился на борту корабля, этот прорыв стоил изрядно. Тем не менее, миноносец подошел к берегу и высадил двух человек, после чего развернулся и так же бесшумно ушел в ночь.

   Однако скрыться просто так русским не удалось. Кто знает, что было причиной дальнейшего. Возможно, с какого‑то японского корабля, оставшегося незамеченным, увидели сноп искр, вырвавшийся из дымовой трубы «Стерегущего» — как ни старайся, полностью избежать этого не получалось. Может статься, что крадущийся в темноте размытый силуэт кто‑то заметил с берега. Как бы то ни было, они не прошли и мили, когда прямо в мостик «Стерегущего» уперся луч прожектора, и хриплый, жестяной от рупора голос на ломанном русском потребовал остановиться.

   Со стороны японцев это было ошибкой. Скорее всего, они приняли «Стерегущий» за один из миноносцев, пытающихся вырваться из Порт Артурской ловушки, По их мнению, весьма, кстати, оправданному, деморализованные недавним поражением русские моряки уже не являлись организованной силой и вряд ли будут проявлять стойкость в бою. А когда их прожектора осветили «Стерегущего», они моментально опознали в нем корабль японского флота. Информация о том, что один из таких миноносцев захвачен русскими, доведена до их командиров не была, и потому, решив, что перед ними свои, они промедлили с открытием огня. Но это оказалось чудовищной ошибкой, стоившей жизни многим японцам, поскольку русские не собирались сдаваться и были готовы к любому исходу.

   Давление в котлах машинная команда «Стерегущего» держала на максимуме, и это позволило миноносцу рывком набрать ход. Однако перед этим два минных аппарата выплюнули в сторону противника свою смертоносную начинку, и стальные рыбины скользнули в глубину. Скорость русского корабля в момент залпа была всего–навсего восемь узлов, у японцев и того меньше, и разделяло их не более пяти кабельтов. Словом, практически полигонные условия, и промахнуться в такой ситуации достаточно сложно. Тем более стреляя залпом — Севастьяненко хорошо помнил, что именно так вероятность поразить цель максимальна, и не собирался отказываться от опыта, приобретенного в прошлом… в будущем… а, неважно, главное, он попал.

   Одна из мин все же прошла мимо противника, стреляли‑то в темноте, можно сказать, навскидку, да еще и ослепленные вражескими прожекторами, зато вторая достигла цели, и миноносец «Одори» исчез в огненной вспышке. Удар самодвижущейся мины пришелся в район машинного, и одновременный взрыв ее заряда и раскаленных котлов превратил корму миноносца в пар в буквальном смысле этого слова. Из всех, кто находился на его борту, в числе живых остались только комендоры носового орудия, выброшенные далеко за борт взрывом. Правда, удача их была относительной — ночью, вдали от берега, продержаться до утра можно было лишь чудом. И это если поутру их еще начнут искать… Японцы и не продержались, и больше их никто и никогда не видел. Еще одна жертва, принесенная на алтарь бога войны, до которой, по большому счету, никому не было дела, потому что вокруг кипели страсти, и каждый был озабочен собственным выживанием.

   Дав самый полный, «Стерегущий» ухитрился выскользнуть из лучей прожекторов и открыл огонь по ближайшему японцу. Стреляло все, что могло дотянуться до него, а учитывая малую дистанцию, это были все имеющиеся на борту миноносца орудия. Миноносец «Кагэро» открыть огонь чуть запоздал, а потом стало уже поздно. Он мгновенно лишился двух труб и носового орудия, а пятидесяти семи миллиметровые снаряды превратили его надстройки в подобие куска сыра. Зарываясь носом в волны и стремительно теряя ход, окутанный облаком пара из пробитого навылет котла, миноносец дальнейшего участия в бою не принимал. Его экипаж оказался в тот момент озабочен тем, чтобы удержать искалеченный корабль на плаву, и это ему удалось. Более того, удалось даже запустить машины и своим ходом добраться до базы, но ни одного выстрела «Кагэро» больше не сделал. Отчасти потому, что для уцелевших орудий русские оказались в мертвой зоны, а отчасти из‑за отсутствия при них артиллеристов, вынужденно присоединившихся к борьбе за живучесть.

   Резкая потеря скорости «Кагэро», пусть опосредственно, сослужила русским еще одну службу. Идущий за ним в кильватер миноносец «Икадзути», чтобы избежать столкновения, вынужден был принять влево и отработать машинами враздрай. Это и впрямь помогло, но при этом скорость миноносца упала до несерьезных двух узлов, а сам он оказался неспособен вести огонь. Русских скрывал от него корпус избиваемого «Кагэро», и попытки достать до них с большой долей вероятности привели бы к тому, что «Икадзути» потопил бы собственный корабль. Сам же он за это время получил два попадания пятидесятисемимиллиметровых снарядов со «Стерегущего», комендоры которого подобных проблем не испытывали. К счастью для японцев, двухдюймовые болванки только пробили корпус их миноносца насквозь, не повредив ничего жизненно важного, но приятного в этом все равно было мало.

   Как следствие, использовать по назначению огневую мощь своего корабля японцы смогли лишь через несколько минут, что в бою легких сил оказалось чересчур долгим сроком. За это время русские успели не только набрать скорость, но и зажать клапана. В результате корабль разогнался до скорости, на пару узлов больше показанной при приемке. «Икадзути» безнадежно опаздывал, и в результате бой свелся к безрезультатному обмену залпами с дальней дистанции, после чего визуальный контакт был потерян и русский корабль ушел прочь без дальнейших приключений.

   Схватка далась «Стерегущему» нелегко. Хотя он и имел возможность первого удара, которую использовал с максимальной эффективностью, позволившей не только уцелеть, но и победить, ответного огня японцев еще никто не отменял. За несколько минут огневого контакта в миноносец попали два трехдюймовых снаряда и, в довесок к ним, с десяток пятидесятисемимиллиметровых. Было уничтожено прямым попаданием кормовое трехдюймовое орудие, навылет пробита одна из труб, а в палубе образовалась полутораметровая дыра с острыми рваными краями. Кстати, один из матросов, не пострадавший в бою, почти сразу упал в нее и распорол ногу о некстати подвернувшуюся железку. Не смертельно, но больно и обидно, а главное, как всегда, невовремя — и без того из неполной, всего из сорока человек, команды двое были убиты, и шестеро, включающего получившего осколок в плечо Севастьяненко, ранены. Небронированные борта и надстройки оказались испещрены дырами, которые хоть и были все как одна выше уровня ватерлинии, все равно следовало срочно заделать, иначе первый же хороший шторм имел шанс поставить крест на карьере героического миноносца. Словом, корабль был поврежден, и поврежден тяжело, его требовалось срочно ремонтировать, но возвращаться на базу Севастьяненко пока не мог — у него имелось задание, и его требовалось выполнить. Поэтому, латая на ходу собственными силами все, что можно, они заложили широкую дугу и, миновав японские заслоны, скрылись в океане.