Прочитайте онлайн Выход есть всегда | Порт Дальний. Раннее утро

Читать книгу Выход есть всегда
4416+1194
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Порт Дальний. Раннее утро

   В это утро все было, как обычно. Солнце вставало над морем, окрашивая его в нереальный бирюзовый цвет. Особую прелесть этому придавало то, что перед рассветом опустился легкий туман, и теперь, в лучах восходящего солнца, он казался подсвеченным изнутри. Словом, красота, достойная того, чтобы о ней сложили хокку.

   Старший лейтенант Игути, командир миноносца «Хато», жмурился от удовольствия, несмотря на усталость после ночного патрулирования. Да и то сказать, ночь прошла спокойно, как и всегда в последнее время. Северные варвары, подобно крысам забившиеся в Порт Артурскую гавань и ощетинившиеся орудиями береговых батарей, уже давно не пробовали всерьез устраивать налеты на японские корабли. Максимум их хватало на то, чтобы встретить японские миноносцы на внешнем рейде, и — все. С таким отношением к войне им вообще не стоило пытаться строить флот — все равно они не смогут его использовать. Что, кстати, сейчас и происходило — вырваться из ловушки русским так и не удалось. Теперь оставалось только ждать, когда осадные орудия японской армии отправят их на дно. Игути своими глазами видел, как разгружали громоздкие, но могучие одиннадцатидюймовые гаубицы. Теперь осталось дождаться, когда подвезут снаряды к ним, и русский флот можно спокойно списывать в утиль.

   Миноносец слабо, почти незаметно качнуло. Все же любое волнение этот небольшой, всего в полторы сотни тонн водоизмещением, корабль чувствовал моментально. Это крейсеру или броненосцу нипочем даже шторм, а «Хато» и его систершипу «Цубамэ», находящийся в полумиле мористее, удары волн были противопоказаны. Впрочем, и «Голубю», и «Ласточке» сегодня грешно жаловаться — этой ночью был полный штиль.

   Интересно, что сейчас чувствует Тадзири, мимолетно подумал Игути. Со своим товарищем, грозным противником и за накрытым столом, плотно уставленным бутылками с саке, и на татами, у них было негласное соперничество. Негласное‑то оно негласное, но о нем знала добрая половина флота, уж все офицеры с миноносцев точно. Такое соперничество молодых офицеров вызывало беззлобные смешки старших по возрасту и званию, улыбки ровесников и жгучий интерес младших. Правда, воспитание у офицеров Императорского флота было на высоте, и потому интерес ни разу не перешел черту, после которой мог бы считаться оскорбительным, так что соперничество продолжалось без лишних обострений.

   Сквозь туман донесся негромкий шум двигателя. Над морем в тихую погоду звук разносится далеко, поэтому определить расстояние до неизвестного корабля молодой офицер не сумел, да и не очень‑то старался, если честно. Не все ли равно, кто, главное, свои. А учитывая, что корабль рискнул идти в этих водах, несмотря на туман, говорило о том, что его капитан бывал здесь ранее неоднократно и хорошо знал гидрографию района. Судя по тому, что на втором миноносце тоже никто не почесался, Тадзири пришел к аналогичному выводу. Игути даже пожалел, что расстояние велико, и перекрикиваться неудобно, а то можно было бы поспорить с ним, кого из купцов занесло к ним на этот раз. Разумеется, военному моряку положено смотреть на моряков гражданских свысока, и волноваться по поводу, с кем имеет дело, а тем более спорить по этому поводу вроде как бы и невместно, но скучно ведь!

   Между тем звук усиливался — судя по всему, корабль приближался, даже не пытаясь снизить ход. Интересно, они на штурмана надеются или Аматерасу молятся, чтоб на камни не вынесло, лениво подумал Игути. Лучше бы, конечно, первое — если транспорт каким‑то образом затонет на фарватере, проблем он там доставит массу…

   Время шло, корабль приближался, но туман по–прежнему не давал определить, что это за судно. Даже размеры оставались для японцев тайной за семью печатями — контуры скрадывались, расплывались, и представляли из себя непонятной формы пятно. Лейтенант даже слегка забеспокоился, что лихие морячки не заметят хрупкие миноносцы и от великого ума протаранят один из них. Чем кончится такое столкновение, объяснять не приходилось — любой транспорт в десять, двадцать, а то и более раз превосходит миноносец размерами и попросту раздавит небронированного скорохода. Булькнешь прежде, чем успеешь испугаться, корпус не рассчитан на подобные испытания. Не зря ведь британцы шутят, что у миноносцев борта просвечивают — прочность, а с нею вместе и безопасность команды, здесь принесены в жертву скорости. Конечно, вероятность столкновения невелика, но все же есть, и легкое ощущение опасности щекочет нервы…

   Туман начал рассеиваться внезапно. Просто несильный ветер вдруг разорвал его в клочья, и они стали быстро оседать. Солнце ударило во всю мощь своих лучей — и перед глазами удивленного открывшимся зрелищем Игути предстал самый, наверное, необычный корабль, который ему доводилось видеть за свою жизнь.

   Единственное, что с уверенностью мог сказать о нем лейтенант, так это его назначение. Корабль был, несомненно, боевым. И еще он был огромен — не меньше, чем «Микаса», это уж точно. Увы, оценить его размеры более определенно мешала странная окраска, мешающая глазу зацепиться за что‑то конкретное. Но даже сейчас Игути мог поспорить на свои погоны, что это не японский корабль. У броненосцев и крейсеров Страны Восходящего Солнца были иные силуэты, более низкие и массивные. Однако и русским он принадлежать не мог — как и положено любому уважающему себя офицеру, лейтенант Игути прилежно зубрил справочники, в которых имелись, помимо характеристик, и силуэты кораблей вероятного противника. Любой русский корабль он бы опознал, даже если это броненосец Черноморского флота, запертого в своей луже и неспособного даже теоретически добраться сюда и угрожать Японии. Силуэта явившегося в Дальний монстра лейтенант не знал, и флага не видел. Может, британский? Эти всюду ходят, как у себя дома, им плевать, что тут кто‑то воюет. Союзнички… Игути непроизвольно скрипнул зубами — британцев он не любил. Хотя, очень может статься, что корабль японский, просто куплен недавно, и до таких мелких рыбок, как они, еще не успели довести информацию. Это, кстати, было обидно, и в голове командира «Хато» немедленно родился коварный план, как заставить надутых шишек из Первого отряда уважать миноносников. Вот прямо сейчас взять — да и сыграть минную атаку. Не стрелять, разумеется, но пугнуть, а затем посмотреть, как они там, на своих высоких мостиках, обделаются со страху. Кстати, если это британцы, то получится даже еще лучше. А главное, и обвинить его будет не в чем — он просто строго выполнит приказ, а что кто‑то там из‑за этого с визгом прыгнет за борт уже, как любят говорить янки, не его проблема.

   Через миг его идея, без сомнения, нужная и интересная, была развеяна в пыль. Как сказал бы поэт, мелкую и блестящую. Корабль принял чуть влево, и лейтенант смог, наконец, разглядеть его флаг. Белый, с косым синим крестом. Этого просто не могло быть, однако мнением Игути по данному поводу никто не поинтересовался. По борту русского корабля пробежала цепочка вспышек, и почти сразу «Цубамэ» скрылся среди взлетевших вокруг фонтанов воды. Среди них лейтенант еще успел рассмотреть две вспышки прямых попаданий, и лишь потом, сливаясь с громом разрывов, до него донесся ослабленный расстоянием звук выстрелов. Навскидку, било не меньше десятка орудий калибром четыре–шесть дюймов. А когда брызги опали, глазам японских моряков предстало жалкое зрелище. «Цубамэ» лежал на борту, подставив солнцу обросшее ракушками днище. А потом он начал быстро погружаться, и вскоре на воде остались лишь головы матросов, которых не затянуло водоворотом. Их, правда, оказалось совсем немного…

   Только после этого выпавший, наконец, в реальность лейтенант начал отдавать приказы. Однако развернуть миноносец, хотя он и считается маневренным, и даже просто заставить его сдвинуться с места дело не такое простое, как может показаться на первый взгляд. Полтораста тонн — это полтораста тонн, которые обладают инерцией и мгновенно не разгоняются. В особенности, если давление пара в котлах невелико. Миноносец, которому положено быть охотником, сам превратился в дичь, и его командир, имеющий опыт атак, оказался беспомощным, когда речь пошла о том, чтобы выжить под ударом многократно превосходящего противника. Он замешкался, хотя, конечно, это уже ничего не меняло. Правда, с пятнадцати кабельтов, на которые приблизился к тому моменту русский корабль, промахнуться по лежащему в дрейфе миноносцу хотя и сложно, но можно. Возможно, сыграло роль, что атакующий разворачивался, а это не прибавляет точности. В результате в миноносец попало всего три снаряда, но и этого оказалось более чем достаточно. Практически одновременно сдетонировали две мины из трех, и половина корабля просто исчезла в ослепительной вспышке взрыва. Из тридцати человек экипажа уцелело двое, причем одним из них оказался сам Игути, которого взрывной волной отбросило почти на полсотни метров. Тем не менее, он не только остался жив, но и не потерял сознания, благодаря чему выплыл и сумел, держась за удачно подвернувшийся деревянный обломок, благополучно доплыть до берега.

   Игути прожил долгую и достойную боевого офицера жизнь. Он воевал за свою страну в двух войнах и, будучи уже контр–адмиралом, погиб на мостике своего линкора в неравном бою с двумя американскими. Ему нечего было стыдиться, и никто не назвал бы его трусом, но тот бой, когда он потерял свой первый корабль, Игути до конца жизни вспоминал с содроганием. Ощущение бессилия при виде накатывающегося на него громадного, неуязвимого чудовища, ставшего в тот миг для лейтенанта воплощением самой России. Может быть, именно поэтому он и оставался всю жизнь последовательным противником любых конфликтов с этой страной, которая всегда побеждает. И, по непроверенным данным, именно он пустил впоследствии расхожую шутку о том, что самая древняя европейская традиция — раз в сто лет собираться всем скопом, чтобы дружно получить от России по морде. Впрочем, это уже совсем другая история.

   Вряд ли для тех, кто находился на попавших под горячую руку миноносцах, успокоил бы тот факт, что для находящихся на «Рюрике» встреча тоже оказалась в определенном смысле неожиданной. Между тем, именно так все и обстояло. И Эссен, и Бахирев, и все остальные офицеры прекрасно понимали: стратегически важный порт японцы без охраны не оставят. И даже когда «Рюрик» угодил в полосу тумана, их это не смутило. Это в России еще могли положиться «на авось», но не в данном случае. Тем не менее, Эссен рассчитывал, что корабли охранения будут располагаться еще на дальних подступах и, когда не обнаружил их, решил, что проскочил мимо японских кораблей незамеченным, тем более, приближались к Дальнему они еще в кромешной темноте. Потом туман, в котором они рискнули двигаться, лишь положившись на исключительное мастерство Бахирева, облазившего в свое время эти места вдоль и поперек. И Михаил Коронатович в очередной раз доказал, что не забыл еще штурманское дело, оставшись виртуозом старой школы. «Рюрик» дошел почти до самого порта, и вдруг — туман рассеивается, и почти что перед самым носом обнаруживаются японские миноносцы. Хорошо еще, артиллеристы крейсера были наготове и смогли уничтожить их практически сразу. А теперь им предстояло самое интересное — объяснить японцам, что они в корне неправы, считая себя в безопасности. И контроль над морем, которым они, теоретически, обладают, отнюдь не панацея от хорошо вооруженного, а главное, наглого и решительного неприятеля. Проще говоря, сейчас перед ними был порт Дальний, забитый кораблями, и адмирал Эссен намерен был сделать все, чтобы ни одни из них не вышел больше в море, а сам порт раз и навсегда перестал бы хоть сколько‑то подходить на роль главной перевалочной базы японских вооруженных сил на побережье.

   Японцы абсолютно не ожидали гостей, иначе у них был бы шанс оказать серьезное сопротивление и если не уничтожить наглый рейдер, то как минимум серьезно его потрепать. В Дальнем базировалось три отряда миноносцев, а это не много ни мало дюжина боевых кораблей. Крошечных по сравнению громадой броненосного крейсера, но от того не менее опасных. Здесь, на узком фарватере, как тисками зажимающем рейдер и лишающем его маневра, от их согласованной атаки было попросту не отбиться. Конечно, два из этих миноносцев уже отправились на встречу с Нептуном, это если по–римски, или с глубинными демонами, что ближе душе японца, но и десять кораблей этого класса тоже сила. Три десятка самодвижущихся мин, причем крупного калибра, выпущенные практически в упор, способны отправить на дно кого угодно. И даже если удастся перетопить всех атакующих, что само по себе проблематично, «Рюрику» после такой атаки не жить. Пускай он останется на плаву, все равно исчезнет главное преимущество — скорость, и любой японский броненосец сумеет добить подранка.

   Однако это в теории, на деле же японцы свой шанс профукали, что, впрочем, нельзя было ставить им в вину. Они просто не успевали поднять давление в котлах, и оказались прикованы к причалам. В таком же положении находились крейсера «Цусима» и «Акаси», вольготно расположившиеся в захваченном у русских хорошо оборудованном порту. Очевидно, формальная близость главной базы японского флота и пассивность запертых в Порт Артуре русских кораблей внушали японским морякам чувство безопасности. Как оказалось на проверку, совершенно ложное.

   Эссен едва не облизнулся, совсем по–простонародному, увидев здесь «Цусиму». Только воспитание и представление о том, что дозволено, а что не дозволено командующему, позволило ему сдержать этот жест, а заодно и несколько весьма нелицеприятных слов. Как‑никак, именно бронепалубный крейсер «Цусима» не так давно пустил на дно крейсер второго ранга «Новик», грозу японских миноносцев и самый быстроходный из крупных кораблей, находящихся в Порт Артуре. Тот самый «Новик», на мостике которого и прославился будущий командующий Балтийским флотом. И, вступив в бой со значительно превосходящим его по водоизмещению, бронированию и вооружению противником, «Новик» не посрамил Андреевского флага. Следы того боя так и не были до конца убраны с «Цусимы», очевидно, японцы в свете незапланированных потерь так спешили ввести крейсер в строй, что не обращали внимания на повреждения, не влияющие на его боеспособность. Во всяком случае, искореженное крыло мостика Эссен видел в бинокль совершенно отчетливо.

   Наверное, это было страшно — видеть, как к тебе поворачивается бортом огромная, закованная в броню и утыканная башнями махина рейдера, наводя на цель свои монструозного вида орудия, и не иметь возможности ни помешать, ни уклониться. На развороте «Рюрик» разрядил по японцам носовой минный аппарат, благо с такой дистанции промахнуться было сложно. Прежде чем он закончил маневр, стальная рыбина преодолела разделяющую их дистанцию, и под носом у ближайшего японского крейсера вспух гигантский фонтан огня и брызг. Корабль практически переломило пополам, носовая часть, увенчанная кованым тараном, разом оказалась наполовину оторвана. Все же бывшие на вооружении «Рюрика» самодвижущиеся мины были на поколение моложе, а это и скорость, и дальность, и мощность заряда. Японские крейсера на противодействие таким монстрам были попросту не рассчитаны.

   Пока один из сильнейших японских кораблей, находящихся в Дальнем, стремительно погружался, жадно заглатывая соленую морскую водичку зияющей рваными краями пробоиной, на остальных играли боевую тревогу, и комендоры разбегались по местам, отчаянно пытаясь сделать хоть что‑нибудь. Увы, получалось именно «что‑нибудь», поскольку сейчас японские корабли, все до единого, представляли из себя не более чем большие и удобные мишени. Здесь, в Дальнем, не было даже намека на береговые батареи, японцы не удосужились их поставить, с полным на то основанием считая этот порт безопасным. В принципе, так оно и было, до сих пор ни одного налета на него русская эскадра не предпринимала, но сейчас подобные расклады выглядели, скорее, опрометчивыми и беспечными. «Рюрик» даже не задействовал главный калибр, Эссен решил поберечь ресурс стволов и запас снарядов, зато восьмидюймовки практически в упор обрушили на «Цусиму» один за другим четыре залпа. Ничего похожего на вертикальное бронирование у этого корабля не было в принципе, и бьющие прямой наводкой орудия работали в условиях, близких к идеальным. Взрывы снаряженных тринитротолуолом фугасов в клочья разнесли японцам борт и моментально превратили еще недавно гордый красавец–крейсер в медленно ложащуюся на борт руину. Он не успел даже толком загореться, хотя русские снаряды, в отличие от имеющихся на вооружении артурцев, с этой задачей вполне справлялись. Просто крен достиг критической величины, после чего «Цусима» вдруг резко лег на борт и в считанные минуты затонул. Несколько выстрелов, сделанные его шестидюймовыми орудиями, цели так и не достигли, что, с учетом достаточно неудобной позиции, в которой находились японские артиллеристы, вовсе неудивительно.

   Между тем, пока башенные орудия делали свою работу, артиллеристы, обслуживающие противоминный калибр, старались от них не отставать. Их орудия, и, соответственно, вес снарядов, по сравнению с теми, что имелись у с удобством расположившихся в бронированных кастрюльках башен коллег, выглядели игрушечными, но зато скорострельность была заметно большей, а мишени, напротив, весьма хлипкими. Сто двадцать миллиметров — едва ли не оптимальный калибр для уничтожения миноносцев начала века. Снаряд таких орудий достаточно мощный, чтобы разнести в клочья корпус лишенного даже подобия брони кораблика, и, в то же время, относительно легкий, что позволяет развивать неплохой темп стрельбы, заметно больший, чем у шестидюймовок, да, вдобавок, поддерживать его в течение длительного времени. Град снарядов обрушился на пойманные «со спущенными штанами» миноносцы, отправляя их на дно одного за другим.

   Правда, в отличие от артиллеристов крейсеров, миноносники не только оказали сопротивление, но и смогли сделать это достойно. Здесь, как ни странно, им на руку сыграл малый калибр их орудий — все же трехдюймовки, не говоря уже об орудиях еще более легких, позволяли открыть огонь быстро, а недостаток меткости вполне компенсировался большей скорострельностью. Вот только и мощь этих снарядов оказалась весьма относительной, и то, что неплохо смотрелось бы на берегу и позволяло уверенно вести бой против кораблей–одноклассников, в бою с броненосным крейсером выглядело несерьезно. На этом этапе боя в «Рюрик» попало четыре снаряда, нанесших незначительные, скорее, косметические повреждения надстройкам, вызвавшие легкий, почти сразу потушенный пожар и легко ранившие (осколок распорол кожу на плече, обеспечив в будущем героического вида, но совершенно не мешающий шрам) одного из сигнальщиков, не вовремя решившего поглядеть на величественную панораму гибнущего порта.

   Семь из десяти японских миноносцев оказались уничтожены в первые же минуты боя, а потом наступило главное веселье. «Рюрик» слегка качнуло, и один из снарядов перелетом угодил в борт стоящего у причала и готовящегося к разгрузке транспорта. Довольно большого, примерно тысяч на пять тонн водоизмещением. Вполне обыденная ситуация, подобное с начала боя происходило уже не раз и никого особо не смущало — все равно транспорты будут топить, и несколькими минутами раньше они получат свое, или чуть позже, особой разницы не было. Вот только это попадание нежданно–негаданно оказалось особенным.

   Транспорт, он же вспомогательный крейсер «Дайнин Мару» даже не пытался оказывать сопротивление. Более того, при первых выстрелах, раздавшихся в порту, его экипаж тут же все бросил и начал «спасаться по возможности», причем командир транспорта бежал вместе со всеми. Единственно, он сохранял видимость спокойствия, спускаясь по трапу внешне неторопливо, но на самом деле больше всего ему хотелось оказаться как можно дальше и от своего корабля и от порта вообще. Разумеется, такой ход мыслей недостоин самурая, но здравый смысл еще никто не отменял. Корабль был нагружен снарядами для полевых орудий по самую палубу. В этой войне они вообще испарялись в боевом пространстве с невиданной в прошлом скоростью, особенно здесь, где японцы с трудом прогрызали оборону русской крепости. И все, кто шел на этом корабле, прекрасно знали, что произойдет с ними, если случится детонация.

   Снаряженные шимозой, взрывчаткой с великолепной бризантностью, но притом крайне нестабильной, боеприпасы среагировали незамедлительно, словно только ждали повода к тому, чтобы проявить свой вредный характер. Не успел еще опасть огненный цветок взрыва русского снаряда на борту «Дайнин Мару», как внутри корабля вспыхнуло адское пламя — и пожрало всех.

   Будь корабль загружен одной лишь взрывчаткой, это было бы куда страшнее, возможно, корабль попросту испарился бы, но снаряды — это не только шимоза. Большая часть их массы — сталь, хорошая, качественная сталь, которая способна выдержать чудовищные нагрузки при выстреле, не разрушиться и доставить смертоносную начинку до цели. В свое время именно неспособность русской промышленности произвести необходимое количество такой стали привело к необходимости принять на вооружение более толстостенные, чем у потенциальных противников, снаряды. Толще стенка — меньший объем внутреннего пространства, а значит, и меньшее количество и без того маломощного пироксилина. Справиться с этой проблемой смогли только после Русско–Японской войны, изменив и конструкцию снаряда, и его начинку. У японцев такая проблема не стояла изначально — и все равно, груз снарядов и груз взрывчатки разные вещи. И из‑за меньшего количества шимозы, и из‑за того, что часть боеприпасов все же не взорвалась. Однако и тех снарядов, что приняли участие в огненном шоу, оказалось достаточно.

   Корпус транспорта разнесло в мелкие, не более ладони, клочья. Силой взрыва их разметало по огромной площади, и эта импровизированная железная буря выкосила всех, кто оказался в радиусе пары сотен метров от эпицентра. Погибли те, кто оказался на ближайших к «Дайнин Мару» кораблях, полегла в полном составе рота японских солдат, успевшая подняться по тревоге и выдвинувшаяся в порт, чтобы воспрепятствовать десанту, случись у северных варваров мысль его высадить… Осколки летели и дальше, калеча и убивая всех, кого встречали на своем пути, но это было уже не столь страшно, зона сплошного поражения была относительно невелика, и вдали жертвы случались уже эпизодически. При этом экипаж взорвавшегося корабля уцелел в полном составе — моряки слишком хорошо понимали, что и как будет происходить, и вполне грамотно укрылись в ближайшем овражке. Однако осколки были не единственным, что родил взрыв. Помимо них возникла и даже обогнала их еще и чудовищная по мощи ударная волна…

   Все, что было на причале, смело. Да и сам причал тоже не уцелел. Портовые постройки рассыпались, как карточные домики. Большой, более чем на четыре тысячи тонн водоизмещения, транспорт, который угораздило оказаться не в то время и не в том месте, беда тоже не обошла стороной. Он был пришвартован практически борт к борту с «Дайнин Мару», и половину этого самого борта попросту вырвало, от чего корабль практически сразу перевернулся и затонул. Это случилось настолько быстро и неожиданно, что из его и без того прореженной осколками команды никто не спасся. Просто японским морякам и в голову не могло прийти, что столь крупный корабль может погибнуть так быстро, практически мгновенно, и они, и без того деморализованные, не были готовы к подобным раскладам.

   Еще один стоящий рядом транспорт, совсем небольшой, менее тысячи тонн, успевший разгрузиться и потому не слишком устойчивый, силой взрыва попросту перевернуло кверху килем, а один из уцелевших миноносцев, успевший отдать швартовы, наполовину выбросило на берег. Днище корабля заскрежетало о камни, распадаясь на листы изорванного металла, и бывший совсем недавно грозным бойцом корабль превратился в бесполезный хлам. Такой даже восстанавливать не будут — проще построить новый, сняв с погибшего миноносца все более–менее ценное.

   Остальным кораблям, находившимся вдалеке от эпицентра взрыва, досталось меньше, однако их экипажи, при звуках боя высыпавшие на палубы, понесли серьезные потери и были полностью деморализованы. Всякие попытки организованного сопротивления моментально прекратились, и начался массовый и неорганизованный исход команд со всех еще оставшихся на плаву кораблей. Попросту говоря, люди спасались бегством — хотя японцев никто не посмел бы назвать трусами, но подобной встряски они не выдержали.

   Русские, правда, были ошарашены не меньше, все же не каждый день видишь, как исчезает в черном облаке, пронизанном огненными вспышками рукотворных молний корабль, как взлетает почти вертикально, подобно ракете, обрубленная у самого основания мачта. И как она падает вниз, совершенно бесшумно, потому что уши людей словно заткнуло огромными пуками мягкой, но плотной ваты. Корабль ощутимо качнуло — а ведь даже для того, чтобы слегка колыхнуть исполинскую махину броненосного крейсера, стоило очень постараться, и это лишний раз подчеркивало масштаб происшедшего. Однако потрясение тех, кто находился на борту «Рюрика», носило все же принципиально иной характер, нежели у японцев. Если у последних это был, по сути, испуг, то русские, напротив, испытали торжество победителей, стремительно переходящее в эйфорию. Громовое «Ура!», возглас, не устаревший за столетия, прокатился над морем, и офицеры, подхваченные общим настроением, орали громче всех.

   Пожалуй, единственными, кто не поддался всеобщей эйфории победы, были находящиеся на мостике Эссен и Бахирев. Во–первых, им это было по должности не положено, а во–вторых, они в свое жизни и не такое видали. Ну и те, кто был при них, вынуждены были немного сдерживать свои эмоции в присутствии отцов–командиров. Не у всех получалось, разумеется, но все же хотя бы внешне сохранилось подобие спокойствия и, как следствие, контроль над ситуацией не был утерян ни на минуту.

   Эссен, выйдя из боевой рубки, окинул взглядом горящий, закутанный быстро густеющим дымным облаком порт и повернулся к Бахиреву:

— Ну что, Михаил Коронатович, как вам зрелище?

— Как сказал бы поэт, оно услаждает мой взор, — чуть нервно откликнулся бравый каперанг. — Японцам не позавидуешь, пускай теперь песочком свои пушки заряжают.

— И я о том же, — серьезно кивнул Эссен. — Но дело надо довести до конца. Готовь людей, всех, кого можешь. Высаживаем десант, подрываем в порту все, что уцелело, и постараемся вывести отсюда корабли, все, которые сможем. И надо затопить несколько штук на фарватере, пускай на время, но доступ в гавань перекроем. Где это лучше сделать сам разберешься — ты у нас штурман, тебе и карты в руки.

— Сделаем, — кивнул Бахирев. — Но потребуются минимум два корабля.

— Топи хоть четыре, на твое усмотрение. Здесь всякого тихоходного барахла в избытке. Еще набить бы им трюмы камнями, да времени, жаль, нет. Кстати, посмотри‑ка вон туда.

   Бахирев навел бинокль на место, указанное Эссеном, и сразу понял, о чем тот говорит. У дальнего причала застыли оба уцелевших в бою японских миноносца, намертво блокированные корпусом медленно оседающего транспорта. Очевидно, он был поврежден при взрыве, может быть, и не смертельно, и останься на борту команда, она смогла бы успешно побороться за его плавучесть, однако, сорванный с места стоянки и брошенный экипажем, он был обречен и сейчас неспешно дрейфовал, перекрывая боевым кораблям путь отхода. Впрочем, судя по тому, что с миноносцев никто не стрелял, команда покинула корабли.

   Бахирев понял старого товарища без лишних слов, вполголоса отдал приказ, и буквально через минуту на мостик прибыл недавно отстраненный от командования «Херсоном» лейтенант Иванов. Судя по мрачному выражению его лица, даже только что случившаяся на его глазах победа не избавила его от дурного настроения. И все же он не настолько хорошо владел собой, чтобы скрыть удивление, когда адмирал обратился к нему, опальному офицеру, вполне доброжелательно:

— Ну–с, молодой человек, вашим талантам лихо влипать в неприятности я подобрал, надеюсь, лучшее применение, чем было раньше. Взгляните.

   Иванов внимательно посмотрел туда, куда указывала рука адмирала и, естественно, ничего толком не рассмотрел. Буркнув «свой пора иметь», командир «Рюрика» протянул ему бинокль и отвернулся — он как раз одновременно руководил маневрами огромного и потому неповоротливого корабля и отдавал приказы офицерам, которым предстояло идти с десантными группами. Бахиреву было не до того, чтобы отвлекаться на мелочи, и потому Эссен разговаривал с лейтенантом лично.

— Видите миноносцы?

— Да, — после короткой паузы, отозвался Иванов. — Кажется, тип «Муракумо». Около трехсот тонн водоизмещения. Тридцать узлов хода. Две трехдюймовки, четыре пятидесяти семи миллиметровых орудия, два восемнадцатидюймовых торпедных аппарата.

— Очень хорошо, что вы знаете материальную часть кораблей противника, — серьезно кивнул Эссен. — Как насчет того, чтобы принять командование над таким корабликом?

   Лейтенант недоуменно повернулся к Эссену. Амирал чуть грустно усмехнулся:

— Сорвиголове не место на мостике грузового корабля, пускай и вооруженного. А вот на миноносцах такие, как вы, нужны всегда. Берите десять человек, лейтенант, и тот из кораблей, который вы сумеете вытащить из порта, будет вашим. Как видите, они не в самом лучшем положении сейчас, и вывести миноносец из ловушки будет сложно, если вообще возможно, но я в вас верю. Считайте это экзаменом на звание командира корабля. Ну, чего стоите? Вперед!

   Не прошло и пяти минут, как ялик с лейтенантом и его матросами уже несся к цели. Они чуть поотстали от вышедших ранее шлюпок с десантом, но судя по тому, как сгибались от напора весла, всеми силами, и небезуспешно, стремились их догнать и перегнать. Эссен кивнул удовлетворенно и устало привалился к броне рубки — все, что от него зависело, адмирал сделал, и теперь ему оставалось только ждать результатов.

   Десантники высадились на берег практически беспрепятственно — им никто не пытался помешать, но пришлось немного полавировать среди обломков и выбрать место, хоть немного подходящее для того, чтобы подняться на полуразрушенные причалы. Сразу после этого казаки и матросы начали действовать по уже отработанной схеме, четко и без суеты установив контроль над портом и заложив взрывчатку под то немногое, что в нем уцелело. Японцы не сопротивлялись, несколько выстрелов, издали и неприцельно, не в счет. Единственным местом, где было встречено что‑то подобное организованному сопротивлению, оказались те самые миноносцы, с одного из которых японцы открыли пулеметный огонь и прижали десантников к земле. В качестве штатного вооружения пулемет на миноносцах этого типа не предусматривался, но тут, очевидно, успел подсуетиться его командир. Это оказалось для японцев весьма кстати, но эффект оказался кратковременным — подоспели казаки, тоже притащившие пулемет, и ситуация тут же изменилась. Огнем из пулемета и полутора десятков винтовок сопротивление подавили моментально. На миноносце обнаружили лишь два трупа — очевидно, остальные члены команды оказались не настолько стойкими духом и предпочли сбежать, даже не затопив корабли.

   В этой перестрелке русские отделались тремя ранеными. У двоих так, царапины, а третьему, невовремя решившему сменить позицию молодому, слишком молодому и неопытному, казаку пуля угодила в ногу. Не смертельно, конечно, даже хромать потом не будет, однако сейчас он сидел с посеревшим от боли лицом, зажимая простреленную навылет конечность, и его командир, суровый усатый дядька двух метров росту, констатировал, что задета кость. Словом, не боец, и двое товарищей, перетянув ему рану, понесли раненого к шлюпкам. Остальные же бросились к кораблям, почти мгновенно овладев брошенными миноносцами.

   Лейтенант Иванов оценил обстановку еще да того, как начался штурм. Отсюда видно было заметно лучше, чем с высокого, но очень удаленного мостика крейсера, и расклады выглядели совсем неутешительно, намного хуже, чем предполагалось изначально. По какой причине японцы подогнали свои миноносцы так близко к берегу, он не знал, но считал это несусветной глупостью. Всего и достоинств, что в узкой щели между каменным пирсом и береговой линией они были плохо видны с «Рюрика» и потому не обстреливались. Зато и сами вести огонь практически не могли, а сейчас, практически заблокированные, были обречены. Оставлять их здесь в любом случае не будут, не сумеют вывести — подорвут.

   А корабли были хороши! Узкие, хищные, как клинок рапиры, совершенные в своем смертоносном изяществе, эти миноносцы были, пожалуй, одними из лучших в мире. Детище германского судостроения, а немцы, надо сказать, корабли строить умели, далеко обходя в некоторых областях даже законодателей мод, британцев. В эти корабли невозможно было не влюбиться, и лейтенант в тот момент дал себе слово, что ляжет костьми, но выведет их отсюда. Оставалось решить, как это сделать, и бывший командир «Херсона» сразу увидел выход. Рискованный, конечно, однако колебался лейтенант недолго, со стороны, наверное, никто его мучительных раздумий даже не заметил.

— Что он делает, Николай Оттович! Ты посмотри, что он делает! — в голосе Бахирева смешались в равных пропорциях тревога и восхищение. Эссен поднял бинокль, всмотрелся — и еле удержался от того, чтобы совсем уж несолидно присвистнуть. Да уж, тон Бахирева, сочетавшего в себе лихость и осторожность, разом стал ему понятен. Он и сам был таким же… Мы с тобой одной крови, как писал Киплинг. И мальчишка, которого он, адмирал Эссен, послал в бой с трудным, почти невыполнимым заданием, оказался под стать волкам, избороздившим океаны.

   Поврежденный транспорт тонул, но довольно медленно. Все же корыто было немаленькое, пробоина в носовой части не слишком крупная, плюс в трюмах, похоже, имелось что‑то легкое, обеспечивающее судну дополнительный запас плавучести. Иначе давно нырнул бы, как поплавок за карасиком, а так его мучительная агония растянулась надолго. И вот этим‑то, паузой, которая неизвестно сколько будет длиться, Иванов воспользовался на всю катушку.

   Ему повезло — небольшое давление в котлах транспорта поддерживали даже на стоянке, и оно еще не успело стравиться. Тому виной попытка капитана уйти, закончившаяся не начавшись, но свежие порции угля кочегары успели подкинуть в топки, и он еще даже не успел окончательно прогореть. Конечно, этого было недостаточно, чтобы дать полный ход, но провернуть винт давления хватало.

   С быстротой, от которой зависела их жизнь, немногочисленные подчиненные Иванова разбежались по местам. С машиной пришлось разбираться самому лейтенанту — в способности матросов быстро разобраться с незнакомыми механизмами он не без основания сомневался. Конечно, и сам он не был механиком–профессионалом, но основы каждый офицер знать обязан, и в результате, под молитвы одних и матюги других участников авантюры, корабль медленно двинулся вперед.

   Несмотря на кажущуюся неторопливость, напор воды в пробоину резко, скачком усилился, и корабль начал быстро оседать на нос. Те, кто находился на его борту, почувствовали, как начинает перекашивать под ногами палубу, и сразу стало понятно, что минуты жизни транспорта сочтены. Ясно это было и тем, кто наблюдал за происходящим со стороны, и будь они британцами, наверняка заключили бы какое‑нибудь пари… И все же корабль успел пройти почти два кабельтова, прежде чем начал стремительно оседать. С его палубы горохом запрыгали люди, стараясь отплыть как можно дальше. Последним, когда вода уже плескалась у самого мостика, на палубу выбрался сам Иванов и, не останавливаясь, рыбкой сиганул в море, несколькими могучими гребками отплыв прочь…

   Транспорт затонул даже не полностью — над морем остались торчать мачты и почти половина дымовой трубы. Но главное, проход был свободен, и десять минут спустя лейтенант, скинув мокрый насквозь китель и оттого напоминающий больше лихого пирата, чем офицера, стоял на мостике своего нового корабля. Кочегары уже кидали в ненасытные жерла топок отборный уголек, давление пара в котлах медленно, но неуклонно поднималось. Конечно, это были новые для русских корабли, но в том‑то и дело, что ничем принципиально друг от друга миноносцы того времени не отличались. Тем более учитывая, что конкретно этот миноносец сошел на воду с германских стапелей — в русском флоте кораблей немецкой постройки имелось предостаточно. Так что разобрались почти сразу, не теряя даром времени, поскольку народ подобрался опытный. Вскипел за кормой бурун воды от винтов, и миноносец двинулся вперед. Однако и это был еще не конец. У Иванова не было под рукой полусотни матросов, чтобы сформировать полноценный экипаж, но одного человека, не лучшего, но полноценно подготовленного рулевого, он все же выделил, и сейчас тот находился за штурвалом второго миноносца. Натягиваясь, медленно поднялся из воды мокрый черный трос, и, связанные им, трофейные миноносцы двинулись в сторону «Рюрика». Один своим ходом, другой на буксире, они выходили из порта, едва не ставшего для них братской могилой.

   На мостике «Рюрика» довольно выругался Бахирев — и еле удержался от того, чтобы с избытка чувств врезать по броне рубки биноклем. Эссен, обернувшись к нему, довольно кивнул:

— А ведь не подвел мальчишка‑то. Как считаешь, потянет лейтенант командование нашим минным отрядом, раз уж он у нас получился таким… полноценным?

— А и потянет, — Бахирев довольно усмехнулся. — На второй миноносец поставим кого‑нибудь из мичманов, выбора у нас все равно особо нет. Справятся, если жить захотят.

— В последнем я не уверен, — одними губами улыбнулся адмирал, кивнув головой в сторону торчащих над водой мачт. — Но выживать он точно умеет…

   Зашел в Дальний один корабль, ушло семь. Из превращенного в руины порта вышли в море крейсер, два миноносца и три транспорта, нагруженные так, что сидели в воде заметно ниже ватерлинии. График японских перевозок трещал по швам, и многие транспортные суда загружались по принципу «лишь бы не утонул». Еще один трофейный корабль оказался не слишком большим океанским лайнером, буквально вчера доставивший на континент два пехотных батальона. На счастье японцев, они не стали ночевать на корабле, а высадились на берег сразу по прибытии, что спасло им жизни, но осложнило дальнейшее пребывание на суше. Дело в том, что значительная часть амуниции и вооружения, включая весь запас шанцевого инструмента и четыре крупповские гаубицы с полным боекомплектом, путешествовали в трюмах и на палубе того же лайнера. Сейчас все это добро уплывало в неизвестном направлении, и солдатам оставалось лишь благодарить Аматерасу за то, что богиня вложила ума в головы отцов–командиров, которые по каким‑то своим, неведомым подчиненным соображениям, отвели солдат подальше от порта. Второй мыслью, посетившей все без исключения головы, был вполне логичный вопрос, как, собственно, они теперь собираются окапываться — местная земля по силам не всякому заступу, а у японцев не осталось даже обычных лопат.

   Еще три корабля из тех, что поплоше и без чего‑либо ценного в трюмах, аккуратненько легли на фарватере с пробитыми взрывами бортами. Не бог весть какое заграждение, но японцам впоследствии потребовалось больше месяца для того, чтобы их поднять и разблокировать фарватер. В условиях, когда время, воплотившись в стальные громады броненосцев Балтийского флота, с упорством парового катка надвигающихся на Японию, работало на русских, и день промедления значил многое, а здесь — целый месяц! Сколько кораблей утопили непосредственно в Дальнем русские даже не смогли толком сосчитать — слишком много поражающих факторов оказалось при этом задействовано. Однако потеря дюжины одних только боевых кораблей, причем не только потопленными, но и захваченными, является серьезным поражением для любого флота. Может, сама по себе гибель пары не самых мощных крейсеров и не выглядела столь уж критично, однако на фоне новых проблем с грузоперевозками она значила многое. Сохранить происшедшее в тайне японцам не удалось, и ценные бумаги Страны Восходящего Солнца на всех международных биржах рухнули, провоцируя одновременно кризис в самой Японии и, как будто этого оказалось недостаточно, международных финансовых институтов. А ведь сегодняшний бой, как оказалось, еще не был завершен.

   Единственным, пожалуй, человеком на мостике «Рюрика», чье настроение было далеким от радужного, оставался Бахирев. Победа — это, разумеется, серьезно, однако в каждой бочке меда можно найти ложку дегтя. Имелась она и здесь. В отличие от своих офицеров и, тем более, матросов, видевших очень маленькие части картинки, и от фон Эссена, который рассматривал все происходящее в целом, Михаил Коронатович по должности отвечал, в первую очередь, за свой корабль. И его, надо честно признать, не устраивало происходящее. Да, эскадра становилась сильнее, а японцы, напротив, теряли корабли, которым в будущем, очень может статься, было суждено принести немалые суммы в карманы русских моряков вообще и его, Бахирева, карман в частности. Вот только кораблям этим требуются экипажи — и для боевых кораблей, и для перегонных команд. И так уж получалось, что взять этих людей было неоткуда, кроме как из команды все того же «Рюрика». Все, что можно было взять с «Херсона», уже выгребли подчистую. Правда, оставались еще казаки, но толку от них… Да, в бою, идя во главе десантных групп, они способны на многое, но в море казаки — балласт. Времена, когда именно казаки на своих легких стругах пиратствовали в южных морях, наводя ужас на соседей, остались в далеком прошлом, и большинством из них старые навыки мореплавания давным–давно утрачены, а новых они так и не приобрели. Случались, конечно, исключения, и одним из них был сам Бахирев, но то были именно исключения, не более того. Соответственно, и в качестве членов экипажей новых кораблей казаки практически не годились. Разве что кочегарами, да и то весьма ограниченно. Это ведь только кажется, что там все просто, бери лопату да швыряй уголек в топку. На самом же деле труд кочегара достаточно сложен, и требуются для него не только сила и выносливость, но и определенные профессиональные навыки, которых у казаков, разумеется, не имелось. Так что на подхвате, и только на подхвате, особенно учитывая, что и сами казаки тоже не слишком стремились переквалифицироваться в матросов.

   Вот и приходилось отдавать своих людей. Не лучших, разумеется, но среди тех, кто пошел с Бахиревым, плохих моряков попросту не было. Элитный экипаж, и народ на крейсере в свое время дрессировали так, что дым из ушей валил. Тем не менее, если изымать то одного человека, то другого, это с определенного момента всерьез начинало сказываться на боеспособности крейсера. Просто потому даже, что их обязанности приходилось распределять между другими моряками, и в походе это было чревато лишней усталостью, а в бою и того хуже. Меньше людей — это и снижение темпа стрельбы, и падение скорости хода оттого, что те же кочегары раньше устанут, и проблемы, когда настанет пора бороться за живучесть, поскольку, к примеру, урезанная в числе пожарная партия не сможет оперативно тушить пожары… А ведь эти проблемы — лишь то, что лежит на поверхности и видно сразу, невооруженным глазом, есть и иные, не менее тяжелые. Словом, было от чего задуматься, и благодаря осознанию этих фактов настроение Бахирева оказалось сильно подпорчено. Естественно, он не показывал этого, чтобы не портить до поры настроение соратникам, но на душе бравого капитана все равно скребли кошки.

   А навстречу им из безбрежной морской дали уже вынырнула смерть. Правда, это те, кто был на борту японского броненосного крейсера, идущего наперехват наглецам, учинившим пиратский рейд, были свято уверены, что смерть несут именно они. Вот сейчас ка–ак выйдут на дистанцию залпа да ка–ак отсалютуют из всех четырех орудий главного калибра… На самом же деле, все было далеко не столь просто. Как говаривал по пьяному делу великий (ну, считающийся великим) китайский полководец, побеждать всегда можно лишь зная и себя, и противника. Что же, это было, как минимум, похоже на истину. Себя капитан перового ранга Ясиро, может быть, и знал. Во всяком случае, возможности своего корабля он знал точно, благо тот сражался с первого дня войны, и сражался неплохо. А вот о противнике своем он имел весьма ошибочное представление, считая, что ему противостоит рейдер наподобие «Пересвета». В схватке с таким кораблем, несмотря на более мощное вооружение русских, он имел неплохие шансы. Больший калибр орудий, установленных на океанских рейдерах Балтийского флота, в значительной мере компенсировался их меньшей, по сравнению с японскими, дальнобойностью. Бронирование таких кораблей тоже выглядело несерьезно, да и скорость высокому званию океанского рейдера не соответствовала. Словом, надо было всего лишь навязать бой на выгодной для себя дистанции, что выглядело, на первый взгляд, несложно. Даже не надо топить противника, достаточно нанести ему повреждения, несовместимые с возможностью проведения дальнейших рейдов, и задачу можно считать выполненной. Именно поэтому Ясиро не колебался, получив из Дальнего информацию о появлении там русского корабля. Хорошая штука телеграф, жаль только, передача оборвалась на полуслове, но то, что было, приняли и исправно отрепетировали по команде. Якиро немедленно двинулся в порт, который он и должен был, случись нужда, прикрывать, с намерением раз и навсегда покончить с наглецами. И, как это частенько бывает, в его затуманенном гневам мозге даже не проснулась мысль о том, что рейдер рейдеру рознь.

   Противники увидели друг друга практически одновременно. Японцы чуть раньше, но в данном случае это было непринципиально, дистанция все равно была слишком велика для ведения огня. Даже для уверенного опознания слишком велика, и единственное, в чем был уверен капитан первого ранга Якиро, так это в том, кто есть кто. Головным — явно военный корабль. Хотя детали рассмотреть пока не удавалось, орудийные башни на носу и на корме различить было можно, не слишком напрягая зрение. Да и размеры корабля внушали уважение — по сравнению с остальными он выглядел настоящим мастодонтом.

   Следом за флагманом шли корабли гражданские, в этом Якиро тоже был уверен, равно как и в том, что военные под них подстраиваются — вряд ли современный (а в этом сомневаться как раз не приходилось) боевой корабль будет плестись со скоростью менее десяти узлов. Похоже, русские перегоняют захваченные в Дальнем трофеи. Ну и замыкали колонну два миноносца, очень похожие на своих японских собратьев… Пожалуй, если бы Якиро знал, что они совсем недавно ходили под флагом Страны Восходящего Солнца, он до потолка бы подпрыгнул от ярости. Сдаться врагу — унижение, которое смывается только кровью. Да уж, подпрыгнул бы… Еще и головой бы стукнулся. Однако его о подобных нюансах никто не осведомил, да и не время сейчас было для столь выразительных эмоций. Японец просто отдал приказ идти на сближение, и огромный корабль чуть накренился, круто поворачивая влево.

   Между тем, русские тоже заметили нового противника. Гуще задымили трубы на транспортных кораблях — механики спешно поднимали в котлах давление пара, и кочегары как заведенные сновали туда–сюда с лопатами угля. В отличие от боевых кораблей, котлы у них были попроще, устаревших конструкций. Это и минус, поскольку мощность паровых машин оказывалась намного ниже, но в то же время и плюс. Более примитивным котлам не нужен кардиф, им достаточно паршивенького антрацита с местных угольных шахт. Он в разы дешевле, но и дымят корабли при этом отчаянно. Жирные черные клубы длинными хвостами растянулись по небу, но выжать дополнительно удалось лишь по паре узлов, не более. Для того, чтобы средь бела дня оторваться от японского броненосного крейсера, абсолютно недостаточно.

   В отличие от транспортов, спешно отворачивающих вправо, «Рюрик», напротив, лег на курс, неминуемо приводящий его ко встрече с японцами. Миноносцы тоже было дернулись следом, но на мачте флагмана взлетели сигнальные флажки, однозначно выражающие мнение адмирала по поводу умственных способностей их командиров. Приказ был коротким, четким и недвусмысленным — идти следом за транспортами. Вполне оправданный, кстати, приказ, учитывая, что на миноносцах оставалась только перегонная команда, и они были, по сути, небоеспособны. Просто некого ставить к орудиям. Зато, случись нужда, к примеру, непредвиденная встреча с кораблями противника, миноносцы успели бы снять команды с «купцов» и рвануть прочь. При их тридцатиузловом ходе шансы оторваться от любого врага имелись, и неплохие.

   Два грозных противника медленно, но неуклонно сближались. Убедившись, что русские не собираются уклоняться от боя, Якиро сразу приобрел некоторую осторожность. Лезть в драку с броненосным рейдером лоб в лоб ему не хотелось. Что любой из кораблей типа «Пересвет» на малой дистанции обладает подавляющим превосходством в огневой мощи, он помнил прекрасно, и потому намерен был вести бой на дальней дистанции. То, что русские, помимо прочего, обладают и заметным превосходством в скорости, еще только предстояло стать для него неприятным сюрпризом.

   В свою очередь, Бахирева, осуществляющего непосредственное командование «Рюриком», подобные мелочи волновали не так сильно. Уж кто‑кто, а он, в соответствии со все тем же древнекитайским учением, знал и себя, и своего врага, причем, благодаря полноценному опыту войны, в деталях. И о том, что «Рюрик» способен догнать и раздавить любой из японских броненосных крейсеров на любой дистанции, тоже знал. Если японец самонадеянно лезет на рожон — что же, это всего лишь еще один повод дать возможность артиллеристам потренироваться в стрельбе по реальной цели. Конечно, бой один на один всегда дает шансы обоим противникам, и неизбежные на море случайности еще никто не отменял, но все же одинокий японский корабль, на взгляд Бахирева, серьезным противником не выглядел. Чуть подкорректировав курс, он направил «Рюрик» навстречу японцам, и башни крейсера–великана начали медленно поворачиваться, нащупывая цель.

   Для Якиро подобный маневр сюрпризом не стал, а вот скорость сближения — наоборот. Первоначально скорость русских он оценил в шестнадцать–семнадцать узлов, и счел, что на данном этапе она является для их корабля предельной. А раз так, то в этом его крейсер имел превосходство. Конечно, паспортные данные, по обычаям британцев, оказались завышены, но уж на пару узлов‑то он наверняка мог рассчитывать. Вот только здесь он ошибся, и ошибся всерьез, русский корабль уже давно шел на двадцати узлах. Скорость, которую привыкшие к неспешным действиям русских тяжелых кораблей японцы не ожидали и не способны были развить сами. В результате до сих пор мнящий себя охотником Якиро сам превратился в дичь, только пока еще не знал об этом.

   На мостике «Рюрика» Бахирев с преувеличенным спокойствием опустил бинокль и повернулся к Эссену:

— Однако, Николай Оттович, похоже, нам повезло. Поглядите, кого вынесло навстречу.

— Вижу, — адмирал усмехнулся, растянув губы в недоброй улыбке. — Сейчас с кого‑то спросится за все.

   У них обоих имелись основания радоваться. Перед ними был корабль, едва ли не первым открывший огонь в этой войне еще до ее объявления. Именно его орудия растерзали легендарный «Варяг», не позволив ему вырваться в море и погубив один из лучших крейсеров русского флота. Это требовало мщения, и теперь появился реальный шанс его осуществить. Навстречу русским в гордом одиночестве шел броненосный крейсер «Асама».