Прочитайте онлайн Выход есть всегда | Борт крейсера «Рюрик». Бухта Ллойда, остров Бонин

Читать книгу Выход есть всегда
4416+1221
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Борт крейсера «Рюрик». Бухта Ллойда, остров Бонин

   Это место было настолько спокойным, что, казалось, война просто не может сюда докатиться. В принципе, так оно и было — остров располагался вдалеке и от торговых путей, и от места боев, поэтому ни японский, ни, тем более, русский флот не проявлял к нему никакого интереса. Тем не менее, война сюда все же пришла в лице восьми кораблей, шесть из которых еще недавно ходили под японскими флагами. Семь располагались сейчас в бухте, а восьмой, бывший японский, а ныне русский миноносец «Стерегущий» нес дозор на некотором отдалении от острова. Пускай эти места и считались тихими–мирными, но расслабляться все же не стоило. А то ведь почивание на лаврах вначале дорого обошлось русским, а недавно и японцам, так что меры предосторожности все же принимались.

   Сейчас на всех кораблях в бухте проводилась интенсивная работа. На «Морском коне» и еще одном транспорте, способном держать ход в четырнадцать узлов и переименованном в «Волгу», спешно устанавливали дальномеры и трофейные японские шестидюймовки — по две на нос и на корму и еще по одной на каждый борт. Бортовой залп из пяти шестидюймовых орудий — это уже серьезно, вполне сравнимо даже с залпом полноценного крейсера, хотя, конечно, свежеиспеченным военным кораблям с таким не стоило связываться, даже всем троим. Отсутствие брони делало их слишком уязвимыми, а относительно низкая скорость моментально отдавала инициативу в руки противника. Тем не менее, на выходе получалась целая эскадра, которая, пускай и состояла, в основном, из эрзац–кораблей, способна была устроить японским транспортам настоящую бойню.

   Одновременно приводилась в исполнение еще одна задумка Эбергарда, судя по необычности, узнанная у потомков. На борта и надстройки кораблей наносились полосы из черной и белой красок. Ломанный абстрактный рисунок должен был, по задумке, «ослеплять» противника — на больших дистанциях разобрать, что за корабль, становилось заметно сложнее, его контуры как бы расплывались между небом и водой. Соответственно, в такую мишень и попасть намного труднее, во всяком случае, записи Эбергарда утверждали это абсолютно недвусмысленно, и сейчас, при помощи трофейной японской краски, корабли, несмотря на недовольные лица иных ревнителей устава, начинали превращаться черт знает во что. Над бухтой стоял густой запах ацетона. Оставалось надеяться, что делалось все не зря, но так ли это мог показать только бой.

   Миноносец планировали перекрашивать сразу после того, как окончательно разберутся хотя бы с одним транспортом, и тот сможет поменять «Стерегущего» в дозоре. Хорошо еще, что миноносец в разы меньше остальных кораблей. Стало быть, и перекрашивать его будет легче… Правда, кораблику требовался легкий ремонт — механики на нем раньше явно были косорукие, что прискорбно отразилось на состоянии его гальюна. В доке его почему‑то не отремонтировали, и теперь унитазы клокотали, как непризнанный гений, вызывая матюги команды и смех у их товарищей, попавших на «нормальные» корабли. Кроме того, собирались менять кормовое пятидесяти семи миллиметровое орудие на трофейную трехдюймовку, и как это сделать механики и артиллеристы представляли себе пока что весьма приблизительно. В общем, жизнь била ключом, причем по голове, а сам ключ оказался большим и гаечным.

   Пока Бахирев руководил всем этим безобразием, адмирал фон Эссен вел серьезный и вдумчивый разговор с капитаном Стюартом. Как резонно предполагал командующий получившейся в результате лихих рейдов сводной эскадры, человек, занимающийся столь опасным делом, как перевозка стратегических грузов во время войны через зону боевых действий, должен обладать жадностью, авантюристичным складом характера и весьма специфическим опытом. Ну а раз так, значит, и знакомства у него имеются весьма обширные, причем, вероятно, по всему свету. Как раз знакомства английского моряка сейчас и нужны были Эссену.

   Британец выглядел довольным жизнью. А почему же нет? Пока что все сомнительные операции, в которых он вынужден был участвовать, опасными не выглядели. Эффектными — да, взять хотя бы разрушенные порты, доходными — безусловно, трофейные корабли, пусть и потрепанные, стоят немало, а вот серьезной опасности пока что не наблюдалось. Ну, постреляли в их сторону малокалиберные пушки, снаряды которых рвались где‑то далеко в стороне, и только.

   Да и потом, он вполне вписался в компанию находившихся на борту «Морского коня» русских офицеров. Они относились к британцу подчеркнуто уважительно как к равному, были образованны и компетентны. Неудобств ни ему самому, ни помощнику со штурманом старались не чинить. Простые моряки, от политики далекие, и вовсе без особых проблем сошлись с русскими матросами, тем более, значительная часть их была американцами, изначально относившимися к русским весьма неплохо. Словом, почти идиллия, а учитывая, что русские не против поделиться добычей, поводов для недовольства у Стюарта, в общем‑то, и не было.

   Соответственно, за прошедшие дни британец проникся реалиями новой жизни и даже специфическим русским юмором. Во всяком случае, когда Эссен поинтересовался, предпочитает его собеседник коньяк или кофе, тот ответил, что кофе с коньяком. Только чтоб кофе поменьше, можно совсем чуть–чуть, а коньяка, соответственно, побольше. Шутил, значит… Это хорошо. Только нельзя позволять совсем уж забывать разницу в положении, а то быть слишком добрым чревато. Добро в наше время напоминает кормление голубей. Чем больше дашь хлебушка, тем больше потом на голову тебе дерьма выльется.

   Эссен подождал, пока гость допьет свой аристократический напиток — вежливость, никуда не денешься, с интересом посмотрел на разом покрасневшие щеки капитана и все так же вежливо улыбнулся:

— Вы, наверно, удивлены, что я вас пригласил?

— Не скрою, это так, — кивнул Стюарт. — Хотя, я полагаю, это сделано для того, чтобы уточнить мой нынешний статус?

— Вы правильно полагаете, — усмехнулся адмирал. — Давайте не будем ходить кругами. Насколько я понял, вы, как любят выражаться ваши американские… родственники, деловой человек. Я прав?

— Ну, можно сказать и так.

— И, как всякий деловой человек, обладаете обширными связями в самых разных кругах, не так ли?

— Смотря в каких, — осторожно ответил Стюарт.

— А вот это уже вам решать, — голос адмирала стал жестким. — Поскольку в успехе предприятия вы будете весьма даже заинтересованы.

— И чем же?

— Карманом, естественно. Что для делового человека важнее кармана?

   В общем‑то, идея адмирала была проста, как три копейки. У него уже сейчас было два не нужных парохода. Груз — он нужный, а вот сами пароходы — нет. Учитывая же, что эскадра вот–вот опять выйдет на охоту, количество трофейных пароходов разной степени потрепанности должно было прибавиться. И многие из них будут, вдобавок, с грузом, стоимость которого в военное время может оказаться выше даже, чем стоимость самого парохода. Гораздо выше. И уж совсем грешно тем, кто тратит время, силы, нервы и ресурс механизмов на перехват этих кораблей, не получить за них определенные суммы. Желательно, в английских фунтах, можно в гинеях, но на худой конец пойдут и доллары с марками. И побольше, побольше, ибо прав тот, кто ставит перед собой крупные цели — по ним сложнее промазать.

   Британец удивился. Нет, он, конечно, держал свою традиционно–лошадиную морду кирпичом, но удивление не скрыл, да и не особенно старался. Очень уж его заинтересовал вопрос, почему русские вместо того, чтобы, как и положено, отогнать трофейные корабли в свой порт, и получить за них приличествующее вознаграждение, причем вполне законное, собираются ввязываться в сомнительную авантюру с перепродажей этих самых трофеев на сторону. И вопрос этот британский капитан, не мудрствуя лукаво, озвучил, что было вполне логично.

— Видите ли, — адмирал несколько секунд сидел неподвижно и молчал. Роль приходилось играть до конца, хотя, конечно, самой‑то роли был так, маленький кусочек. — Если я поступлю строго по закону, то мы получим очень маленькие выплаты. Очень, — подчеркнул он. — Когда‑нибудь. Может быть. А я не хочу, — тут он уже не играл, и слова прозвучали зло и искренне, — чтобы мои люди гибли, а эти мерзавцы из интендантства на их крови набивали себе карманы. Поэтому лучше уж я продам трофеи кому‑нибудь другому, и на это обеспечу своих, да и себя, любимого, не забуду.

— А не… опасаетесь, что из‑за этого у вас потом будут неприятности? — чувствовалось, как на языке Стюарта буквально вертится слово «боитесь», но он догадался использовать более мягкую форму. Небось, сообразил, что человека, практически в одиночку сражающегося против целого флота, в трусости обвинять не стоит. И глупо, и чревато.

— Адмирал я или нет? — пожал плечами Эссен, сделав вид, что на многозначительную паузу по своей варварской простоте внимания не обратил. — Уж как‑нибудь с мелкими неприятностями‑то разобраться сумею.

   Стюарт кивнул понимающе. Происходящее вполне вписывалось в его картину мира. Крупный военный чин, достаточно жадный, или, скорее, расчетливый, чтобы возжелать получить за свой героизм что‑либо посерьезнее абстрактных орденов, и достаточно решительный для того, чтобы предпринять по этому поводу конкретные шаги. Так же, в принципе, вели себя британские офицеры в многочисленных колониях. Разве что этот еще и намерен был поделиться со своими людьми, но такие встречались и среди британцев. И потом, в такой дикой стране, как Россия, иметь свою личную, преданную только и исключительно тебе гвардию наверняка является жизненной необходимостью. Словом, вполне нормальная, насквозь понятная жизненная позиция, хорошо вписывающаяся в классический образ британского офицера и джентльмена, и не вызывающая каких‑либо подозрений. Любой джентльмен понимает, что старые гербы надо время от времени золотить, иначе они вначале тускнеют, потом ржавеют, а под конец и вовсе могут рассыпаться пылью.

   Ну что же, и впрямь деловое предложение. Британец взглянул на бутылку с коньяком, получил утвердительный кивок Эссена, налил себе, мелкими глотками выпил… Коньяк и впрямь был хорош. Наконец, решившись, Стюарт негромко сказал:

— Предположим, у меня и впрямь есть нужные вам связи. Но, простите, я вам не совсем верю. Как вы сможете меня проконтролировать, если я, к примеру, захочу продать ваши секреты противнику?

— Довольно просто, — глаза адмирала были жесткими и холодными, как северный ветер в Арктике. — Во–первых, вам вряд ли заплатят больше, чем вы потеряете со своего процента от предлагаемой мною сделки. А во–вторых, сами вы никуда не поедете. Простите уж старика, но не верю я, что в вашей команде нет ни одного доверенного человека. А вы сами останетесь с нами, и если кто‑то попытается нас обмануть… Что же, или его силы будут недостаточны, все же у нас лучший в мире броненосный крейсер, или «Рюрик» — то уйдет, а вот лично вы окажетесь в самой гуще проигранного сражения. Как видите, я достаточно откровенен. Или решайтесь, капитан, или забудьте наш разговор, я поищу иные варианты.

   Стюарт медленно кивнул, соглашаясь. В данном контексте предложение русского казалось вполне логичным, да и не походил адмирал на простака, которого легко обмануть. И, судя по всему, с таким и впрямь можно было сотрудничать. Это идеалист обязательно напортачит, а жесткий прагматик всегда добьется своего. Эссен был как раз из таких, и потому Стюарт согласился с его предложением. Риск, конечно, однако риск вполне разумный. Во всяком случае, если правильно поставить дело, можно обеспечить себя до конца жизни, да и о собственном корабле подумать. Или, еще лучше, о транспортной компании. Словом, перспективы радужные, что, впрочем, и неудивительно — когда идет война, человек со стороны, храбрый, умный и небрезгливый, всегда может погреть руки у чужого огня.

   Расстались они, как говорится, довольные друг другом, но Эссен еще несколько минут ощущал желание вымыть руки. Оставалось стойкое ощущение, будто он прикоснулся к чему‑то неприятному и хорошенько в нем измазался. Пытаясь отвлечься, адмирал поднялся на мостик своего корабля, внимательно окинул взглядом бухту.

   Ну что же, здесь все было ожидаемо. Тихо–мирно, спокойно… Местные, правда, имелись, но было их мало, и рвать когти через океан на рыбачьей лодке, чтобы сообщить о происходящем властям, никто особо не рвался. Правда, их предупредили, что как только — так сразу, но озвучили и альтернативу. Сидите, мол, на заднице ровно, а с вами поделятся припасами. Те и сидели, тем более что русские обещание сдержали. Многие из местных жителей, видевшие, к примеру, мясо раз в год по большим праздникам, впервые за длительное время наелись досыта, и теперь усиленно демонстрировали лояльность. Вообще, было хорошо заметно, что в японской провинции связь с центром имеют очень слабую и патриотизмом не блещут. Для недавно присоединенной территории, кстати, вполне нормальное явление. Куда больше опасений вызывали японцы, взятые в плен в Йокохаме, но для них в два счета подыскали необитаемый островок подальше. Вряд ли они смогли бы бежать оттуда, а и сумеют — беда невелика. Куда отправились потом русские корабли они все равно не знали.

   Честно говоря, Эссен предпочел бы вообще сюда не заходить, но ему нужна была спокойная гавань, в которой с минимальной охраной можно оставить трофейные пароходы. Таскать их с собой он не мог физически — не хватало людей. Сформировать небольшую перегонную команду без потери боеспособности основных кораблей еще получалось, но только на короткое время. А ведь корабли требуют, помимо всего, еще и серьезного обслуживания, причем фактически постоянно. Словом, получалась классическая ситуация со слишком большим куском, который проглотить не получается, а выплюнуть жалко. И очень многое зависело от того, придет ли помощь из Владивостока. Хотя бы людьми.

   Самое паршивое, Эссен хорошо понимал, что если удастся договориться со знакомцами британского капитана, то захваченные у Японии грузы попадут, в конечном итоге, обратно в Японию. Просто потому, что никому другому они не нужны. Однако произойдет это с опозданием в пару месяцев, и то не факт — «Рюрик» ведь может перехватить груз и вторично. К тому же, мысленно ободрил себя адмирал, это урон всем, кто участвует в конфликте с другой стороны. Япония потеряет энную сумму, вторично закупая потерянное, а заводы враждебных (а как их еще называть?) стран не получат заказа и, следовательно, денег. Не получит денег — не сможет развиваться и, соответственно, в будущем создаст России меньше проблем. Так что, в любом случае, совесть его оставалась чиста.

   Через неделю шесть кораблей покинули гостеприимную бухту. Два транспорта остались здесь, ожидать, когда прибудут покупатели, а остальные, разгрузившись и вооружившись, превратились в рейдеры, и сейчас Эссен вел за собой уже вполне серьезную эскадру. Броненосный крейсер, хорошо вооруженный корабль снабжения, вооруженный угольщик и два вспомогательных крейсера. Загруженный углем где можно и нельзя миноносец тенью скользнул прочь, его задачей было добраться до любого нейтрального порта, высадить там посланца Стюарта и идти к Владивостоку, где ожидать высланных для переговоров представителей командования. А остальные корабли тем временем неспешно двинулись в океан, прочесывая его частым гребнем.

   В этом районе японцы были непуганые. Владивостокские крейсера даже на пике активности орудовали намного севернее, а из Порт Артура русские корабли и в лучшие времена выползали лишь эпизодически. В результате транспорты ходили поодиночке, экономичным ходом и с непотушенными огнями. Словом, рай для любителей охоты, в особенности если учесть, что на всех кораблях–участниках имелись радиостанции. На большинстве — свои, а на одном из транспортов, до того не имевшем собственной радиорубки, поставили извлеченный из трюма «Херсона» запасной передатчик.

   Первый транспорт, небольшой, всего на пару тысяч тонн, поймали днем. Изрядно перегруженный корабль и в лучшие‑то времена ходовыми качествами не блистал, а сейчас, больше напоминая осевший в воду утюг, и вовсе не смог выдать более восьми узлов. «Морской конь» и «Волга» без особых усилий зажали японца и, когда он не лег в дрейф после выстрела поперек курса, Стюарт отдал приказ открыть огонь на поражение. Оказавшись лицом заинтересованным, британский капитан разом проявил и решительность, и смелость, и мастерство. Сблизившись на восемь кабельтов, он создал артиллеристам условия для стрельбы, близкие к полигонным, и те, не долго думая, ухитрились попасть с первого выстрела. Снаряд проделал неаккуратную дыру в надстройке и вызвал небольшой пожар, после чего флаг Страны Восходящего Солнца медленно, рывками пополз вниз по мачте.

   Как оказалось, капитан японского «купца» был не против поиграть в героя, но команда отнюдь не жаждала купаться в этих известных обилием акул водах. Быстро скрутив высокое начальство и двоих пытавшихся поддержать его олухов, бравые морячки сдались на милость победителей, трофеями которых стали амуниция, патроны и значительное количество продовольствия. Последнее, учитывая необходимость делиться с островитянами (а голодный туземец может натворить глупостей, отправившись, к примеру, вплавь через океан к Токио или учинив невовремя бунт), было весьма нелишним, поэтому трофей отправили в бухту Ллойда, высадив на него призовую команду. Пленных загнали в трюм, оставив, как обычно, лишь кочегаров, и пароходик неспешно пошлепал к новому месту назначения, а рейдеры вновь раскинули ловчую сеть.

   Вторая жертва встретилась уже вечером, корабль оказался заметно большего водоизмещения, но и более «кусачим». Это был ни много, ни мало, как вспомогательный крейсер «Синано–Мару», новенький корабль в шесть с лишним тысяч тонн водоизмещения, способный дать ход свыше пятнадцати узлов и вооруженный двумя шестидюймовками. Его командир, капитан первого ранга Нарикава, был, как, впрочем, и большинство японских офицеров, храбр, опытен и хорошо подготовлен. Разумеется, его корабль уступал по вооружению любому из русских вспомогательных крейсеров, но превосходил большинство них в габаритах, благодаря чему являлся предпочтительнее в качестве артиллерийской платформы. Да и кроме устойчивости размеры корабля давали ему преимущество — конечно, в крупную мишень легче попасть, зато и сакраментальное «большое корыто дольше тонет» еще никто не отменял. К тому же, экипаж «Синано–Мару» был опытен и хорошо сплаван, в то время как русские только начали осваивать свои корабли и, вдобавок, имели урезанные экипажи. Словом, это был достаточно опасный противник, и вопрос о том, кто в поединке один на один имеет преимущество, оставался открытым. Пожалуй, стоило бы поставить на японца, но… Но он был один, а русских пятеро и, вдобавок, один из них был полноценным боевым кораблем.

   Надо отдать японским морякам должное — дрались они отчаянно. Уже через полчаса боя на «Волге» было выбито два орудия, а на баке весело разгорался пока еще не страшный, но многообещающий пожар. Надстройки подоспевшего на помощь «Енисея» превратились в руины, однако и русские не остались в долгу. Японцы на себе ощутили фугасное и зажигательное действие шимозы, снаряженные которой снаряды достались русским морякам в качестве трофеев. Под сосредоточенным огнем «Енисея», «Волги» и «Морского коня» замолчали оба орудия, вращаясь, подобно городошной бите, улетела за борт дымовая труба, корабль пылал от носа до кормы, подобно гигантской бенгальской свечке. Трескучее пламя пожирало краску и дерево, плавило металл… Где‑то там, под этим адом, в машинном отделении продолжали работать механики и кочегары, обреченный корабль упорно сохранял ход в шесть узлов и, не смотря на возрастающий дифферент на нос, тонуть пока что не собирался. Откуда‑то, скрытый за столбами дыма, в сторону русских кораблей упорно и безуспешно лупил пулемет, и вел он огонь до самого конца боя.

   Разумеется, пары снарядов «Рюрика» хватило бы на то, чтобы доломать японца, однако Эссен допустил ошибку. Рассчитывая, и не без основания, что три вспомогательных крейсера, каждый из которых превосходил «Синано–Мару» по огневой мощи как минимум вдвое, раздавят японца походя, он не стал менять курс, а когда сообразил, что бой идет не по русскому сценарию, то оказалось, что его суперкрейсер в любом случае безнадежно опаздывает. Правда, в конечном счете все же справились. С «Морского коня» разрядили по японцам трофейный минный аппарат. С установкой его без соответствующего оборудования мучались долго и упорно, однако справились, и вот теперь он пригодился. Удар восемнадцатидюймовой самодвижущейся мины проделал в небронированном борту вооруженного парохода дыру размером с ворота, и поток воды с ревом хлынул в гостеприимно раскрытый трюм.

   Дальше все происходило очень быстро. Минуту или две корабль еще сопротивлялся, а потом вдруг резко лег на правый борт. Все, что было на палубе, с грохотом, слышным издалека, посыпалось в воду. Закопченные обломки, остатки раскиданных взрывами грузов, какие‑то бочки… Вода буквально вспенилась. Зашипел, касаясь ее, раскаленный металл палубы, корабль окутался клубами пара от сорванных с фундаментов котлов. Еще несколько секунд, и то, что совсем недавно было красивым и современным пароходом, перевернулось кверху килем, но и на этом изувеченный «Синано–Мару» не успокоился. Медленно–медленно его корма стала задираться вверх, пока не встала практически вертикально, после чего разбитый, но не побежденный корабль вдруг почти мгновенно, словно жиром смазанный, скользнул вниз. Миг — и только огромный воздушный пузырь вырвался из‑под воды, создав могучий, но короткий водоворот. С погибшего корабля не спаслось ни одного человека.

   Третий японский корабль, можно сказать, сам наскочил на русскую эскадру, остановившуюся, чтобы хоть частично залатать повреждения. И вот прямо на них и вышел японский пароход, идущий как на параде, с зажженными ходовыми огнями. Очевидно, его капитан настолько был уверен в безопасности этих вод, что даже не сразу поверил, что перед ним русские. Тем не менее, обнаружив, что его держат под прицелом аж пять кораблей, и целятся при этом в упор, судьбу он решил не испытывать. Флаг спустил, призовую группу на борт принял, и отправился в бухту Ллойда, эскортируемый «Волгой». Со своей уполовиненной артиллерией, этот вспомогательный крейсер в качестве боевой единицы выглядел сомнительно, а вот базу, случись нужда, прикроет. Ну и подремонтируется по возможности, благо запасные орудия имелись. «Енисей» же, несмотря на повреждения, огневой мощи не потерял, и жутковато выглядевшие разрушения надстроек ни мореходным качествам, ни боевым возможностям корабля не угрожали. К тому же, в отличие от «Волги» с ее пустыми трюмами, «Енисей» все еще нес значительное количество необходимого эскадре угля, и это послужило основным аргументом в пользу того, что он остался с эскадрой.

   Однако настоящее веселье началось на следующий день. С утра эскадра развернулась, и корабли теперь шли в пятнадцати милях друг от друга. И вновь повезло «Морскому коню», перехватившему крупный транспорт. Вот только везенье оказалось сомнительным.

   После выстрела под нос японец тут же застопорил машины и лег в дрейф. С русского корабля к нему тут же направили призовую группу из четверых казаков и четверых британских матросов под командованием мичмана Иваницкого. Группа поднялась на борт, и это был последний раз, когда русские видели своих людей живыми.

   Транспорт дал ход неожиданно, и на «Морском коне» даже не сразу сообразили, что произошло. Действовать начали, только когда рассмотрели в бинокле свалку на палубе и озверевшую, вооруженную толпу, от которой отчаянно и безнадежно отбивались казаки. Еще через минуту их исколотые штыками трупы полетели за борт. На транспорте перевозили два батальона пехоты, и японские офицеры, решив оказать сопротивление, под дулами винтовок заставили не желающего рисковать шкурой капитана подчиниться. К сожалению, на вспомогательном крейсере об этом узнали позже, когда подобрали из воды нескольких японцев.

   Уйти транспорту, естественно, не удалось. Может, он и был неплохим ходоком, но с полумили из шестидюймового орудия промахнуться сложно. Три снаряда один за другим разворотили беглецам корму, скомкав перо руля и оторвав винт. После этого рейдер принялся неспешно всаживать в борт транспорта снаряд за снарядом — капитан Стюарт был взбешен и даже не пытался это скрыть. Весь лоск истинного британского джентльмена слетел с него в один момент — он потерял своих людей и не собирался оставлять это безнаказанным. С японского судна отвечали огнем из винтовок, но какого‑либо эффекта он не имел.

   Получив два десятка шестидюймовых снарядов, транспорт загорелся и начал медленно тонуть. С него пытались спустить уцелевшие шлюпки, но они были немедленно разбиты орудиями рейдера. Вскоре на воде посреди большого радужного пятна остались лишь мелкие обломки и головы пытающихся спастись вплавь японцев. Нескольких выловили сетью и допросили, после чего Стюарт приказал вышвырнуть их обратно, за борт. Протестов у остальных, ни у офицеров, ни у матросов, это не вызвало ни малейших. И русские, и англосаксы после гибели товарищей проявили в этом вопросе редкостное единодушие.

   Когда Эссен узнал о случившемся, он несколько минут думал. Просто сидел и думал, а потом махнул рукой и сказал:

— Если кто‑то хочет войны, он ее получает.

   Именно с этих слов и начался, в принципе, новый, самый кровавый период войны. Просто никто тогда об этом еще не знал.

   Ближе к вечеру сигнальщики «Херсона» обнаружили сразу три корабля, неспешно идущие в сторону Порт Артура. Сыграли боевую тревогу и, радировав о противнике на остальные корабли эскадры, вспомогательный крейсер и, по совместительству, корабль снабжения двинулся на перехват. Как оказалось, это решение, принятое в нарушение прямого приказа Эссена не ввязываться в бой, было несколько опрометчивым.

   О своей ошибке лейтенант Иванов понял достаточно поздно. Небо было подернуто тучами, видимость оставляла желать лучшего, и силуэты покрашенных по случаю военного времени в шаровый цвет японских посудин буквально размывались на фоне низкого неба и серых волн. Впрочем, японцы разрисованный новым камуфляжем «Херсон» вообще не смогли идентифицировать, да и заметили на четверть часа позже, чем он их. Так или иначе, для обеих сторон встреча оказалась сюрпризом. Для японцев — потому, что они не ожидали встретить здесь русский рейдер. Да, они были наслышаны об активизации русских кораблей и атаках на прибрежные города, однако русских искали намного севернее, в районе Владивостока. По слухам, охотой за ними занимался лично адмирал Того на своем флагмане, поддержанном броненосцем «Сикисима», которому едва–едва успели установить новое двенадцатидюймовое орудие взамен разорвавшегося от детонации собственного снаряда (правда, сами японцы были убеждены, что случившееся — результат удачного попадания русских) во время сражения в Желтом море. А в этих водах с самого начала войны русских никто не видел, и война казалась чем‑то далеким и нереальным. Опасность начиналась ближе к Порт Артуру, куда и направлялись японские корабли. Словом, рассмотрев на мачте «Херсона» Андреевский флаг, они даже не сразу поверили своим глазам и сыграли тревогу с опозданием минут в пять, что для японского флота вообще являлось почти невероятным.

   Для русских, которые противника искали целенаправленно, неожиданностью явилась не столько их численность, сколь тот факт, что одним из японских кораблей оказался самый настоящий крейсер. Причем не вспомогательный, и не окончательно устаревшее и слабовооруженное барахло вроде все еще стоящей в доке после подрыва на русской мине «Чиоды», а вполне полноценный, хоть тоже не новый. Крейсер «Акицусима», далеко не самый удачный корабль японского флота, откровением кораблестроительной науки не являлся. В отличие от большинства крейсеров Страны Восходящего Солнца, этот корабль был не куплен за границей, а построен на японской верфи. Другое дело, что материалы для строительства использовались сплошь импортные, чертежи тоже, и потому строительство корабля представляло из себя, по сути, не более чем сборку узлов, произведенных за рубежом. Тем не менее, для только зарождающейся в тот момент кораблестроительной промышленности Японии это само по себе являлось прорывом. Учитывая же, что этим путем иной раз шли и намного более развитые страны вроде той же России, совсем уж порочными такие действия назвать было нельзя.

   И все же на чужих технологиях далеко не уедешь, хотя бы просто из‑за того, что последние, наиболее совершенные разработки тебе никто не продаст. Скорее уж, наоборот, сплавят залежалый товар, неудачные проекты и тупиковые решения. Не зря же русские броненосцы, разработанные французами, так бездарно тонули при Цусиме… Примерно так же произошло и с «Акицусимой». Корабль получился не самый удачный, с плохой мореходностью, ненадежными машинами, а главное, валкий, из‑за чего как артиллерийская платформа он уступал даже своим менее крупным собратьям. Если к этому прибавить весьма посредственное качество японской сборки и нерациональное расположение орудий, то нет ничего удивительного в том, что крейсер не слишком прославился в войне. А вот конвоировать транспорты с особо ценным грузом он вполне годился, и, так уж ему повезло, оказался в нужное время и в нужном месте. Во всяком случае, именно так решили японцы, разворачивая свой корабль в сторону наглого рейдера.

   Стоящий на мостике «Херсона» лейтенант Иванов был храбр, предприимчив, азартен, при каждом удобном случае плевал на дисциплину, но при всем при том дураком он не был. Скорее, его можно было бы сравнить с карточным игроком, готовым поставить на кон последние штаны, но только при реальных шансах на выигрыш. Сейчас же шансами и не пахло. И дело было даже не в формальном соотношении сил. Бортовой залп «Акицусимы» выглядел не очень впечатляюще. Благодаря не слишком удачному расположению орудий, на каждый борт могло работать всего по два шестидюймовых и два стодвадцатимиллиметровых орудия. Русские на это вполне могли ответить из шести стодвадцатимиллиметровок, что выглядело куда предпочтительнее. Правда, у японцев имелись на подхвате сорокасемимиллиметровые орудия, но это было уже несерьезно, равно как и картечницы, даже теоретически не способные достать до русского корабля. К тому же орудия «Херсона» были совершеннее, имели стволы большей длины, а это не только большая точность, но и лучшая настильность огня. Последнее обстоятельство отчасти компенсировало единственное, пожалуй, серьезное преимущество японцев. Гарвеевская броня палубы хотя бы частично защищала корабль, хотя, конечно, двадцать пять миллиметров — это несерьезно, да и трехдюймовые скосы тоже. У «Херсона» не было и этого, однако именно благодаря лучшим орудиям бить ему, теоретически, предстояло в незащищенный борт японского крейсера. Сам «Херсон» заметно превосходил японца размерами, а значит, и артиллеристы его могли работать в более комфортных условиях, нежели японские, да и изначально большую прочность боевого корабля это частично компенсировало. Класс его команды тоже был выше, чем на старом крейсере, который укомплектовали матросами, просто не подходящими для более современных кораблей. Даже минные аппараты, установленные на японском корабле, погоды не делали — для того, чтобы четыре восемнадцатидюймовые самодвижущиеся мины начали представлять серьезную угрозу, пришлось бы сближаться, и делать это под огнем, не имея преимущества в скорости. Словом, в иное время русский вспомогательный крейсер имел бы весьма неплохие шансы, если бы не одно «но». И это «но» был его груз.

   Японский крейсер можно было избивать хоть до потери пульса, выдержать он мог довольно многое. Относительно легкие русские снаряды при всем желании не были способны отправить его на дно одномоментно. «Херсону» могло хватить одного–единственного удачного попадания. В глубине его трюмов покоились сотни тонн снарядов, и детонация их превратила бы корабль в пыль. Иванов хорошо это понимал, и потому, исправляя собственную ошибку, отдал приказ на разворот и возвращение к эскадре, благо она была сравнительно недалеко. Однако капитан второго ранга Ямая Танин, находящийся на мостике крейсера, о русской группе поддержки не знал, и потому был совсем иного мнения о дальнейшей судьбе наглого рейдера.

   Если первую ошибку совершили русские, то вторая, без сомнения, оказалась на совести японского капитана. Вместо того чтобы выполнять приказ и продолжать конвоировать транспортные корабли, он решительно направил свой крейсер за «Херсоном», и в первый момент даже ухитрился сократить дистанцию. Все же радиус поворота его корабля был заметно меньше, чем у вчерашнего транспорта, да и разгонялся крейсер несколько быстрее, и это преимущество его командир использовал на всю катушку, однако на том его успехи и закончились. По паспорту ходовые качества русского и японского кораблей были практически одинаковы — девятнадцать с половиной узлов у «Херсона» против девятнадцати у «Акицусимы». Однако теория с практикой, разумеется, серьезно различались. «Херсон» все еще был тяжело загружен, а его японский визави серьезно устарел, и его машины были в состоянии, далеком от идеального. Вдобавок, у обоих кораблей обросло дно, не сильно, но все же, и в результате оба корабля сейчас стабильно выдавали около семнадцати узлов.

   Дым валил из труб «Херсона» густыми клубами, которые, впрочем, тут же относились в сторону ветром. «Акицусима» дымила не меньше, ее кочегары, подобно русским коллегам, старались вовсю. Однако, несмотря на все их усилия, разогнать корабли сильнее не получалось, и примерно через полчаса действия их командиров свелись к периодическому начальственному рыку с мостика. Механики, как и положено, брали под козырек, но резвости морским бегунам это все равно не добавляло.

   Зато артиллеристы развлекались вовсю. Несмотря на большую дистанцию, с которой попасть в цель из устаревших орудий страдающего от бортовой качки крейсера можно было разве что случайно, обе носовых шестидюймовки беспрерывно вели огонь по русскому кораблю. Артиллеристы в первые минуты боя развили почти предельную скорострельность, выпуская по снаряду каждые десять секунд. Правда, остальные орудия помочь им ничем не могли — для того, чтобы ввести их в действие, необходимо было чуть довернуть корабль, а это практически гарантировало, что русские успеют оторваться. Да и эффективность сорокакалиберных стодвадцатимиллиметровок на такой дистанции выглядела крайне сомнительной. Поэтому, несмотря на все старания японцев, особо впечатляющих успехов они не добились. Лишь пару раз их снаряды взметнули фонтаны воды в опасной близости от кормы «Херсона», окатив его брызгами вперемешку с осколками. Четверо матросов были ранены, один из них тяжело, но на боеспособности корабля это не сказалось. А через некоторое время интенсивность огня японцев постепенно снизилась — все же, поддерживая запредельный темп стрельбы, хлипковатые японцы достаточно быстро вымотались, а подоспевшие им на подмогу артиллеристы других орудий, видя неутешительные результаты своих товарищей, такого усердия уже не проявляли.

   Русские тоже не остались в долгу. Правда, калибр орудий «Херсона» был меньше японских, зато они были совершеннее, отличались большей скорострельностью и точностью огня. Дистанция боя, запредельная для японцев, для этих орудий оказалась вполне рабочей, к тому же, благодаря удачному расположению, в сторону «Акицусимы» работали сразу четыре стадвадцатимиллиметровки. И результат вышел достаточно закономерным. Первая кровь в этом бою пролилась на палубе японского крейсера, когда русский снаряд ударил в его надстройку, не пробив брони, но осыпав матросов у орудий ливнем крупных раскаленных осколков.

   Второе попадание с «Херсона» даже не заметили, впрочем, как и третье. Вначале снаряд угодил в трубу «Акицусимы» почти у самого верха, проделал аккуратную круглую дыру и улетел дальше, практически не нарушив тягу. Тонкий металл оказался слишком непрочен, и взрыватель бронебойного снаряда не почувствовал сопротивления. Следующий же снаряд и вовсе поступил вопреки законам баллистики. В момент выстрела «Херсон» качнуло на волне, и в результате его траектория оказалась слишком пологой. В море он упал с серьезным недолетом, однако, словно не желая бесполезно тонуть, «блинчиком» отскочил от волны и ударил точно в клюз японского крейсера, в этот самый момент чуть «нырнувшего» носом после очередной волны. Однако здесь удача ему, наконец, изменила. Вместо того, чтобы разворотить небронированную оконечность врага, снаряд встретил на своем пути лапу якоря. Против многотонной чугунной дуры уже изрядно потерявший скорость снаряд оказался бессилен и, рикошетом отлетев в море, снова зарылся в волны, где и взорвался, красочно, но бессильно. Единственной преференцией, полученной русскими от этого попадания, было сотрясение крейсера и в очередной раз сбитый прицел его орудий. Однако наибольший ущерб японцам причинило четвертое, последнее на этом этапе боя попадание.

   Его звали вполне по–русски, Иваном, на большее у родителей не хватило фантазии. Только вот назвать его русским было не слишком корректно, уж больно отчество Абрамович не соответствовало. Тем не менее, парень был рожден в православной семье — родители, люди продуманные, решили, что раз черту оседлости еврею не перешагнуть, то надо стать русскими. Хотя бы внешне. В смысле, ходить в церковь, креститься на иконы, а тору читать тихонько, когда соседи не видят. Ну и покрестились, вот только с плюсами получили и минусы, ибо за все надо платить.

   Вот и загребли Ивана Абрамовича в армию, ведь быть гражданином страны значит не только пользоваться всеми предоставляемыми ею благами, но и защищать ее в случае нужды. И как бы ни противно было его душе заниматься чем‑то еще, кроме торговли на благо собственной семьи, оспорить закон не получилось, и даже испытанное средство, взятка не помогла. Уж больно не любили их по месту проживания, и, честно говоря, было, за что.

   Тем не менее, причины могут быть разными, а результат все равно один, и наводил сейчас Ваня кормовое стадвадцатимиллиметровое орудие. При этом ему было абсолютно все равно, что его не слишком жаловали сослуживцы, да и командир ничем не выделял. Раньше оскорбляло, поскольку представителю богоизбранного народа стоять в самом низу служебной лестницы и подчиняться приказам какой‑то деревенщины, выучившейся читать и писать только здесь, на службе, само по себе непристойно. Только вот сейчас все это было неважно, а важным были только взрывчатка в трюме и силуэт японского корабля, нависающий за кормой и плюющийся огнем. И надо было попасть в него первым…

   Артиллеристом вчерашний приказчик был не блестящим. Хорошим, но не более того, на Черноморском флоте были и получше, но так уж распорядилась судьба, что именно он попал в этот рейд, и именно ему выпало попасть в этом бою. Единственный раз, зато так, что снаряд решил, по сути, исход всего боя.

   Удар о броню боевой рубки оказался настолько силен, что командира «Акицусимы» отшвырнуло назад и приложило о переборку. Русский фугас не справился с устаревшей, но все еще прочной гарвеевской броней, однако и того, что он смог натворить, японцам хватило за глаза. Начиненный тротилом снаряд весом более полутора пудов заставил прогнуться стальные плиты, и выбитые страшным ударом заклепки не хуже пулеметной очереди изрешетили оказавшегося на их пути сигнальщика. Большая часть осколков отразилась наружу и не причинила особого вреда, один легкораненый матрос не в счет, но те, которые все же залетели внутрь через смотровые щели, натворили дел. У рулевого смахнуло верхушку черепа, как гнилой арбуз, рядом схватился за грудь и осел штурман, но главное было даже не в этом. Просто все, оказавшиеся внутри этого железного гроба, были контужены, и следующие десять минут крейсер оказался фактически лишен управления.

   По иронии судьбы, это произошло как раз в тот момент, когда убедившийся в бесперспективности продолжения погони командир «Акицусимы» намеревался отвернуть и вернуться к транспортам. Однако сейчас отдать такой приказ оказалось некому, и в результате бой продолжился, однако при этом ситуация успела поменяться. Когда пришедший наконец в себя капитан все же смог подняться на ноги и добраться до заляпанного кровью и мозгами штурвала, то обнаружил быстро идущие на сближение чужие корабли. Гадать, кому они принадлежат, не пришлось — головной уже азартно начинал пристрелку, и, хотя дистанция была великовата, драться одному против троих Ямая не хотелось. Возможно, тому виной была нещадно гудевшая голова, плюс тот факт, что он оглох, но, в любом случае, его приказ запоздал — за то время пока он лежал без сознания, птичкой вылетевшего из помятого организма, а потом разворачивался, «Енисей» и «Морской конь» успели сблизиться на вполне приемлемую дистанцию. «Херсон» тоже начал разворот, однако сейчас он уже запаздывал, равно как и державшийся западнее и не успевающий к месту боя «Рюрик». Так что следующая фаза боя свелась к схватке между «Акицусимой» и двумя вспомогательными крейсерами, экипажи которых все еще были под впечатлением от недавней гибели товарищей и твердо вознамерились отправить любого встреченного японца на дно.

   Разворачиваясь, «Акицасима» успела дать несколько бортовых залпов, но попасть в кого‑то на циркуляции — задача нетривиальная. Профессионалы из Первого отряда, возможно, справились бы, пусть даже при этом слепая удача играет большую роль, чем мастерство, артиллеристам же старого крейсера ничего не светило в любом случае. Снаряды ушли в белый свет, как в копеечку, и ни один не разорвался ближе полукабельтова от головного русского корабля. Правда, обратной стороной медали было то, что попасть в разворачивающийся крейсер тоже намного сложнее, и потому русские артиллеристы успеха тоже не добились. А затем начались гонки…

   Сейчас расклады весьма отличались от тех, что были раньше. Вспомогательные крейсера заметно превосходили «Акицусиму» в огневой мощи, но при этом несколько уступали японскому крейсеру в скорости. К тому же, если артиллеристы «Енисея» были хорошо знакомы со своими орудиями, то установленные на «Морском коне» трофейные шестидюймовки оказались для них в новинку. Конечно, они успели потренироваться и освоить их, однако практики было все же маловато, из‑за чего огонь самого мощного из трех вспомогательных крейсеров оказался удручающе малоэффективен. Быстроходный и хорошо вооруженный «Херсон» отстал, и потому не вел огонь, японцы его тоже не трогали — у них были противники ближе и опаснее. В результате фактически бой свелся к поединку между «Енисеем» и «Акицусимой». Последней, правда, все время приходилось разделять свой огонь между двумя кораблями, что и спасло «Енисей» от уничтожения в первые же минуты боя, но и без того вчерашнему угольщику досталось изрядно.

   В самом начале боя удачным попаданием японского снаряда на нем было выведено из строя носовое орудие, причем само оно осталось целым, несколько царапин на щите не в счет. Вот только взрыв шестидюймового фугаса, помимо облака ядовитого дыма и небольшого, почти сразу потушенного пожара, буквально выкосил осколками его расчет. В живых остался лишь заряжающий, но и его с многочисленными ранениями унесли в лазарет. Заменить людей было просто некем — экипаж «Енисея» был и без того урезан донельзя и понес серьезные потери еще в прошлом бою. Оживить орудие, перетасовав уцелевших моряков, смогли только через четверть часа, и до конца боя оно никуда больше так и не попало. Все же у нового наводчика оказалось маловато опыта, и результат вышел соответствующим. Зато японцы, воодушевленные первым успехом, останавливаться на достигнутом не собирались и тут же подтвердили легенды о несгибаемости самурайского духа, всадив снаряд прямо в мачту противника.

   Зрелище получилось жутковатое и в чем‑то величественное. Многотонная махина, увенчанная грузовой стрелой, вдруг подломилась и начала медленно заваливаться, сметая все на своем пути. Удивительно, как она никого не раздавила, и даже не снесла по пути ничего важного, просто проломив палубу, снеся фальшборт и рухнув за борт, но и этого хватило, чтобы корабль вильнул на курсе. Видевшие это японские моряки дружно закричали «Банзай!» и открыли огонь с удвоенной энергией, добившись еще нескольких попаданий. «Енисей» горел, медленно терял ход и все более отставал.

   «Морскому коню» досталось не меньше. Для начала стодвадцатимиллиметровый снаряд вырвал у него кусок борта, и хорошо еще, что над ватерлинией, но все равно, если ветер хоть немного посвежеет, пробоина становилась опасной. Потом шестидюймовый снаряд ударил кораблю в борт и — о чудо! — не взорвался, проткнув небронированную посудину насквозь. Еще один снаряд пробил палубу, но завяз в угле и потому, взорвавшись, не причинил особого вреда. Получившая повреждения от следующего взрыва дымовая труба держалась на честном слове, и густые клубы дыма стелились по палубе. Несколько огромных, хотя и относительно безобидных дырок в надстройках довершали картину разрушений. Одну из бортовых шестидюймовок разнесло на запчасти прямым попаданием. Осколками были ранен командир корабля и его помощник. И, в качестве последнего штриха, снаряд, угодивший в ранее сделанную пробоину, разорвался внутри, не причинив особого вреда, но заставив снопы огня вырваться, казалось, из всех щелей.

   Однако и японцам досталось серьезно — все же у них изначально могли вести огонь всего по четыре орудия на борт. Русские корабли в начале боя медленно отставали, однако затем единственное за весь бой попадание с «Морского коня» малость поубавило «Акицусиме» резвости. Шестидюймовый снаряд, попав в основание второй трубы, позволил японским морякам на себе ощутить действие шимозы. Труба рухнула, вентиляторы разнесло вдребезги, и теперь котлам старого крейсера катастрофически не хватало тяги. Скорость корабля почти сразу же снизилась до несерьезных четырнадцати узлов, и механики сомневались, что смогут поддерживать ее длительное время.

   Единственным удачным снарядом «Морской конь» фактически исполнил свою роль в сражении, однако и без этого попадания положение «Акицусимы» было аховым. Орудия «Енисея» развили максимальную скорострельность, и процент попаданий оказался неплох, особенно с учетом бортовой качки и периодического рыскания на курсе. Карапасная броня японского корабля оказалась все же недостаточно прочной, чтобы остановить град снарядов, и повреждения шли одно за другим.

   Первые два снаряда не причинили «Акицусиме» серьезного вреда. Снаряды зарылись в уголь и, потеряв скорость, не смогли проломить трехдюймовые скосы бронепалубы. Внешне их взрывы выглядели эффектно — вспышка, а потом черный сноп, вырывающийся из пробоины — но по сути это был всего лишь раздробленный в мелкодисперсную, почти коллоидную пыль уголь. Контузии, полученные кочегарами, не в счет, по сравнению с жизнью корабля это мелочи, о которых не стоило и упоминать.

   Практика использования угольных ям в качестве элемента защиты еще раз подтвердила свою эффективность, но фокус в том, что корабль уголь пожирает прямо‑таки с невероятной скоростью, особенно когда идет полным ходом. Третий снаряд, попав в уже на три четверти опустошенную яму, не встретил сопротивления и ударил в броню, сумев практически сохранить скорость. Аккуратная круглая дыра — и взрыв уже там, в недрах корабля. Увы, особого ущерба этот снаряд не причинил, попросту не попав ни во что жизненно важное.

   Еще несколько снарядов разбили надстройки крейсера, вызвав серьезные пожары. Два проткнули дюймовую бронепалубу, разорвавшись внутри корпуса, еще один, ударив под острым углом, скользнул по ней, как по катку, и вышел через правый борт, безвредно взорвавшись над морем. Потом то ли от близкого взрыва, то ли от пожара, сдетонировали поданные к стадвадцатимиллиметровому орудию снаряды, разрушив само орудие и разворотив борт, но самым серьезным оказалось попадание снаряда на уровне ватерлинии, приведшее к быстрому затоплению отсека. Несколько контуженных и раненных взрывом моряков так и не успели из него выбраться прежде, чем отсек герметизировали, и захлебнулись, но вцелом это обошлось кораблю всего лишь креном в три градуса. Неприятно, особенно с учетом врожденной валкости корабля, но не смертельно.

   К моменту, когда два русских вспомогательных крейсера вышли из боя, «Акицусима», в общем‑то, сохранил боеспособность. Все же совсем иная прочность, большая жесткость корпуса, другие требования к остойчивости и плавучести. Да и многочисленный экипаж, натренированный на быстрое тушение пожаров, тоже многое значит. С кормы на «охромевший» крейсер еще накатывался неповрежденный «Херсон», но две кормовые шестидюймовки глухо рявкнули, и обрушившиеся на палубу неосторожно приблизившегося преследователя столбы воды от близких разрывов сразу показали, что артиллерию корабля еще рано списывать со счетов. Чуть положив руль вправо, Ямая обозначил поворот в сторону русского корабля правым, практически неповрежденным бортом. Этого намека оказалось достаточно. «Херсон» отказался от преследования и отвернул в сторону все еще борющихся с огнем товарищей. Несмотря на то, что «Акицусима» получила серьезные повреждения, из этого боя она вышла победителем, пускай и по очкам. Правда, и продолжать бой командир японского крейсера не рискнул, предпочтя вернуться к охраняемым транспортам.

   Возможно, эта победа смогла бы в будущем если не прославить Ямая, то, во всяком случае, представить его в глазах командования в выгодном свете. Засветиться в нужное время и в нужном месте дорогого стоит, ибо для карьеры ценен лишь подвиг, совершенный на виду у высокого начальства. Сражение же одного против троих, закончившееся победой, без сомнения, выглядело внушительно, пускай и ни один из этой троицы не был ровней полноценному крейсеру. Особенно сейчас, на фоне беспрецедентных потерь японского флота, заставляющих армейцев, глядя на корабли, презрительно кривить губы. Так всегда и везде. Пока флот справляется со своей задачей, все воспринимают это, словно так и надо, а иначе и быть не может. Стоит же флоту потерпеть поражение, морякам этим фактом будут тыкать и под шумок постараются урвать себе предназначенное для моряков финансирование. Хотя бы под тем предлогом, что после потери четырех кораблей флот уменьшился, а значит, надо меньше денег на его содержание. Командир «Акицусимы» это понимал и, несмотря на тяжелые повреждения своего корабля, даже был доволен раскладами. Но реальность, как это частенько случается, оказалась куда более сурова, чем мечты.

   Пока вспомогательные крейсера бодро перестреливались с охраной конвоя, многоопытный Эссен, хорошо понимающий реальное соотношение сил, в бешенстве расхаживал по мостику «Рюрика». Будь у него борода вроде макаровской, он бы ее, наверное, выдрал от злости, но привычка стричь ее коротко весьма осложняла этот процесс. Однако он никогда не стал бы командующим Балтийским флотом, если бы позволял эмоциям брать верх над разумом. Некоторая упорядоченность характера, доставшаяся ему в наследство от немецких, или, если правильнее, остезийских предков позволяла ставить дело превыше всего, а кровь викингов, в смеси с русской образовавшая взрывоопасную смесь, не позволяла искать иного выхода, кроме победы. И сейчас броненосный крейсер уверенно вспарывал носом волны, а радисты слали на вспомогательные крейсера радиограммы, написанные таким высоким «штилем», что у тех, кто их читал, просто обязаны были заалеть от смущения уши. К сожалению, принимали их только на «Херсоне», как раз наименее причастном к свалившимся проблемам. Радиорубки остальных крейсеров были в нерабочем состоянии — на «Морском коне» от сотрясения из‑за близкого разрыва снаряда вышло из строя оборудование, а на «Енисее» радист, едва не задохнувшийся от дыма неудержимо разгорающегося вокруг пожара в смеси с продуктами сгорания шимозы, позорно оставил свой пост. Впрочем, вряд ли у кого‑то поднялась бы в тот момент рука осудить его.

   Больше всего Эссену сейчас хотелось идти на помощь своим избываемым кораблям, но он также понимал, что пока «Рюрик» добивает японский крейсер, транспорты успеют сбежать. В океане следов нет, им достаточно сменить курс — и найти их, скорее всего, не удастся. Ох, как же жалел сейчас Эссен, что в трюме «Херсона» не нашлось этой новомодной игрушки под названием самолет. Да, летающие этажерки выглядели смешно и ненадежно, но сейчас очень пригодились бы в качестве средства разведки. Или вон и в Германии, и в России уже давным–давно придумали, как искать чужие корабли с помощью радиолуча, и что же? Как не было доведенных до ума образцов, так и нет…

   Вот и приходилось «Рюрику» вместо того, чтобы помочь вспомогательным крейсерам, идти на перехват транспортов. Потопление чуть ли не антикварного, но все же крейсера, красиво звучит в победных реляциях, но перехват транспортов с грузами все же важнее. Особенно если учесть, что груз наверняка очень важен, иначе вряд ли послали бы его под охраной боевого корабля. И он успел, причем в горячке боя сражающиеся даже не обратили внимания на мелькнувший на самом горизонте дым. Не такой и густой, кстати, кочегары на «Рюрике» были отменные.

   Зато капитаны грузовых судов, обнаружив перед носом огромный корабль с одним видом внушающими уважение орудиями, предпочли не играть в героев. Попытайся они уйти, бросившись в разные стороны, шанс был — пока «Рюрик» будет топить одного, второй, может быть, и сумел бы оторваться. Однако боевой дух гражданских самураев оказался явно не на высоте, поэтому и машины транспорты застопорили, и призовые партии на борт приняли без звука. А еще через несколько минут их командирам стала ясна причина их сговорчивости — один из транспортов был загружен боеприпасами — от сравнительно легких снарядов к полевым орудиям до одиннадцатидюймовых «чемоданов» для осадных мортир. Тех самых, которые в прошлый раз пустили на дно стоящие в гавани Порт Артура боевые корабли.

   В принципе, это объясняло сговорчивость капитана транспорта — ему, видимо, не слишком хотелось разлетаться на атомы вместе со своим кораблем, и тот факт, что он даже не успеет ничего почувствовать, выглядел слабым утешением. Второй транспорт, загруженный не столь взрывоопасно, всего‑то восемь стадвадцатимиллиметровых гаубиц немецкого производства, правда, со снарядами, а также несколько тысяч винтовок и патроны к ним, также не стал выказывать лишнее рвение и спустил флаг по первому требованию.

   Пока русские загоняли пленных японцев в трюм — после случившейся накануне бойни доверять им никто не собирался, и зря рисковать своими шкурами тоже — «Рюрик» был вынужден находиться рядом. Однако, как только контроль над трофейными кораблями был установлен, он полным ходом устремился в ту сторону, откуда все еще доносился ослабленный расстоянием гром орудий. И это поставило крест на честолюбивых мыслях Ямая, которому так и не суждено было стать адмиралом. Его будущее разбилось о русскую сталь.

   «Акицусима», поврежденная, дающая сейчас не более двенадцати узлов и все еще оставляющая густой дымный след от не до конца потушенных пожаров, флагману Балтийского флота и в лучшие‑то времена противником не была. Обнаружив перед собой идущую на всех парах броненосную смерть, Ямая еще попытался сопротивляться, развернувшись к «Рюрику» правым бортом, однако все это было не более чем трепыханием мышки в лапах кота. Эссен не боялся ни моря, ни бога, ни даже начальства, и уж тем более не могли его остановить слабосильные японские орудия. Залп из восьмидюймовок с десяти кабельтовых, на которые он подошел, разнес японскому кораблю половину борта и выбил три орудия из четырех.

   После второго залпа на «Акицусиме» взорвался заряженный минный аппарат. Четырндцатидюймовая самодвижущаяся мина была к началу войны архаизмом, однако для покалеченного корабля хватило и ее. От взрыва треснул киль, и на глазах у русских моряков японский крейсер вдруг изогнулся, словно был сделан из каучука. Нос и корма задрались вверх, а центр корабля начал оседать. Стальные листы бортов рвались, словно сделанные из бумаги. Потом обе части крейсера встали практически вертикально, а затем словно провалились под воду. Все это действо, от первого залпа «Рюрика» до появления огромного водоворота на месте гибели «Акицусимы», заняло не более трех минут. Спасенных с японского крейсера не было.