Прочитайте онлайн Выход есть всегда | Борт крейсера «Рюрик». Три дня после разгрома японской эскадры.

Читать книгу Выход есть всегда
4416+1188
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Борт крейсера «Рюрик». Три дня после разгрома японской эскадры.

   Адмирал Эссен с интересом рассматривал в бинокль подернутый утренним туманом берег. Что и говорить — красиво. Не так, как в России, конечно, но все равно. Высокие горы, темно–зеленые от покрывающего их леса, почти отвесные скалы… Со времен Чингисхана на эти берега не ступала нога завоевателя. Разве что американцы, наведя орудия на японскую столицу, добились от правителей страны того, что хотели, но и они не пытались высадить десант и завоевать никому, по большому счету, не нужные, лишенные чего‑либо ценного, зато населенные гордым и воинственным народом острова. Зато подтолкнули японцев, удрученных тем, что не в состоянии защитить свою землю от агрессии, к дальнейшему развитию, и они, как два века назад Петр Великий в России, совершили огромный рывок вперед, за одно поколение сумев построить державу, успешно борющуюся за доминирование в регионе. Японцы не пытались изобрести что‑то свое, предпочитая учиться у других, а не набивать собственные шишки. Очень умно, кстати, и они как губка впитывали чужие знания и технологии, научившись у британцев и американцев строить корабли и сражаться в море, а у немцев — быстро и качественно готовить из вчерашних крестьян неплохих солдат. И сейчас «Рюрику» приходилось исправлять то, что его командирам не удалось в прошлый раз — отбросить узкоглазых назад, в средневековье, и низвести их страну до уровня какой‑нибудь Папуасии, чтобы она никогда больше не смела открывать рот на соседей. Покончить с ними раз и навсегда.

   Эссен не был кровожадным человеком, но не был он и политиком. По сути, адмирал так и остался простым солдатом империи, и погоны с орлами на плечах мало чего изменили. Благоприобретенного светского лоска вкупе с хорошим воспитанием, свойственным потомственному дворянину, хватало, чтобы лавировать на паркете, удачно избегая конфликтов, и продвигаться по службе, но в глубине души он так и оставался солдатом, грозным, суровым и безжалостным. Не зря в свое время он был лучшим из командиров боевых кораблей Порт Артурской эскадры. Логика его оставалась простой и надежной. Есть враг — значит, его необходимо уничтожить, а все остальное уже вторично. И политика для военного — это уже лишнее. В этом же духе он воспитывал своих людей, и в той, прошлой истории, пока он стоял во главе флота, тот оставался опорой трона. Впрочем, это было уже неважно, колесо истории теперь шло по иному пути, а от адмирала Эссена требовалось лишь сделать так, чтобы оно не свернуло на старую колею.

   Рассуждения адмирала были просты и в общих чертах совпадали с высказанными не так давно Эбергардом. Обороной войны не выиграть, хочешь победить — нападай. Стало быть необходимо что‑то громкое и эффектное, такое, чтобы заставить японцев снимать силы с фронта или хотя бы перебросить часть войск, которые должны отправиться в качестве подкреплений на материк, для защиты собственно островов. В идеале еще и убедить их оттянуть к метрополии часть флота. Разгром отряда Камимуры — это, конечно, здорово, но, по большому счету, напрямую островам пока не угрожает. В сознании людей страха нет, а для того, чтобы он появился, надо нанести удар по ним самим. Стало быть — обстрел порта, а может быть, и десант. Ну, здесь уж как повезет, а пока выбрать цель, в качестве которой Эссен наметил порт Хокадате. А что? База японского флота, доки, склады, при этом, как и любой периферийный объект, относительно слабо защищена. Эбергард рассматривал ее в качестве одного из потенциальных объектов для нападения, и план его, на взгляд Эссена, выглядел для старика неожиданно авантюрным, но изящным и вполне выполнимым. Да и информацию по береговым батареям покойный адмирал собрал достаточно полную. Ничего серьезного там не было, кстати. Минных заграждений вроде бы тоже не отмечено, во всяком случае, пленные про них ни слова не сказали, хотя казаки, не слишком озабоченные соблюдением норм и конвенций, кое–кому языки развязали. Правда, то, что осталось от допрашиваемых, пришлось отправить за борт, но таковы уж издержки войны — Эссен не был идеалистом и муками совести зря не страдал, равно как и Бахирев. Что уж говорить про казаков, среди которых ветеранов той войны собралось более чем достаточно. Словом, если у японцев достало храбрости, чтобы напасть на Россию и подлости, чтобы сделать это без объявления войны, пускай хлебают полной ложкой, это пришельцы из будущего, и офицеры, и нижние чины, решили молчаливо, хотя и не единодушно. В ту войну подобное вряд ли пришло бы им в головы, тогда все общепринятые и прописанные в конвенциях правила войны соблюдались фактически до последних дней, но сейчас народ оказался другим, более жестким, и робкие протесты «толстовцев» остались не услышаны.

   А тут еще Бахирев учудил — вспомнил (вовремя, надо сказать) о том, что великий Суворов, уважаемый не только в армии, но и на флоте, вообще старался пленных не брать. Считал, что их надо кормить, лечить, охранять, отрывая от своей армии провизию, лекарства и людей, да еще и после войны, обменивая пленных, возвращать противнику здоровых и подготовленных солдат. Нет, он не зверствовал, он просто ставил врага в условия, когда в плен брать было некого. И логика в этом, безусловно, имелась, стоило обдумать на досуге, но потом, а сейчас — в бой! Как говаривал тот же Суворов, мы русские, и потому победим!

   Ну что же, пора. Японцы от них такой наглости явно не ожидают, в море не встретилось ни одного патрульного корабля, даже задрипанного миноносца на пути не попалось. Зато два каботажника, пока шли сюда, встретили и пустили на дно. А еще вчера наткнулись на большой, водоизмещением не меньше пяти тысяч тонн, грузовой корабль, идущий под британским флагом. На требование остановиться англичане лишь прибавили ход, однако, несмотря на все старания, оторваться от быстроходного крейсера им, разумеется, не удалось. На выстрел поперек курса они тоже не отреагировали, и тогда русские артиллеристы, уже разозленные несговорчивостью «купца», всадили снаряд ему в борт, как раз позади клюзов.

   Орудие специально зарядили бронебойным снарядом, и особого вреда такое попадание нанести не могло — слишком уж непрочным было препятствие, оказавшееся у него на пути. Стодвадцатимиллиметровый конус из высококачественной стали легко проткнул британское судно насквозь, оставив после себя аккуратную круглую дырочку, и безвредно хлопнул над морем, но дело свое он сделал. Британские моряки, которым нельзя было отказать то ли в храбрости, то ли в глупости, поняли, наконец, что от крейсера им не уйти, и шутить с ними не собираются. После этого, впечатленные бронебойным аргументом, они моментально приняли решение не сопротивляться. Транспорт лег в дрейф, и досмотровая партия поднялась на борт без каких‑либо препятствий — ощетинившийся тяжелыми орудиями крейсер и вооруженные русские матросы одним своим видом напрочь отбивали у экипажа вредные для здоровья мысли.

   Больше всех случившимся возмущался капитан — ну, ему это по должности было положено. Однако запал его прошел сразу же после того, как мичман Салтыков спустился в трюм. Два паровоза под узкую японскую колею и груз рельсов — что это как не военная контрабанда? Особенно учитывая тот факт, что японцам приходится спешно перешивать русскую колею захваченной железной дороги под свой стандарт. Британский капитан продолжал возмущаться, но как‑то вяло, без огонька и, доставленный на борт «Рюрика» вместе с судовыми документами, скис окончательно. Впрочем, как выяснилось, владельцем судна он не являлся и от его захвата русскими мало что терял. Плату за рейс он и его люди получили авансом, честно попытались ее отработать, но не получилось — значит, не судьба. Упрекнуть их в том, что они сдались без сопротивления, ни у кого не выйдет, так что совесть британцев (впрочем, как и американцев — экипаж оказался смешанным) оставалась чиста, а умирать за каких‑то желтых макак никто желанием не горел. Им, простым морякам, по большому счету было все равно, кто победит в этой войне, к русским они, в отличие от своих политиков, тоже относились без враждебности. Угля у «Морского коня», как называлось их корыто, кстати, приписанное, несмотря на британский флаг, к принадлежащему САСШ порту Сан Франциско, оставалось еще изрядно, а полный ход составлял семнадцать узлов. Правда, капитан честно предупредил, что больше пятнадцати давать не пробовал, ну да и командовал он этой посудиной меньше месяца. Сейчас трофей шел рядом с «Херсоном», а Эссен провел с капитаном Стюартом достаточно простые переговоры. Британцу были откровенно озвучены два пути решения вопроса: во–первых, он во главе своей команды может отправиться в трюм «Херсона» и неизвестно сколько там просидеть с реальными шансами отправиться на дно вместе с кораблем, буде удача отвернется от русских. А во–вторых, он может оказать помощь своим пленителям, подписав бумаги о сотрудничестве и остаться при своем. В смысле, при своей должности, а после того, как его судно бросит якорь в русском порту, отправляться восвояси. Еще и заплатят, правда, немного. Стюарт, классический британский капитан, высокий, худой, с благородной сединой в волосах, оказался неглуп, и думать умел быстро. В результате «Морской конь» шел теперь вместе с их маленькой эскадрой, а его экипаж был усилен четырьмя вооруженными русскими матросами, не из‑за того даже, что это по–настоящему требовалось, а просто чтобы британцы помнили, кто сейчас командует, и во избежание рождения несвоевременных глупых мыслей в их головах.

   Однако сейчас и «Херсон», и трофейное судно находились далеко в стороне, поддерживая связь с флагманом по радио. Экипаж на «Херсоне» тоже был сведен к минимуму — все казаки и большая часть моряков отправились в бой. Энтузиазм их, надо сказать, был велик — те, кто остались, считали себя неудачниками, а за право отправиться на борт «Рюрика» тянули жребий. Достаточно легкая победа над крейсерами Камимуры и обещание Эссена закрыть глаза на любые трофеи тоже сыграли свою роль, особенно для казаков. Для тех от души пограбить побежденных вообще являлось делом привычным, таким же естественным, как есть, пить или дышать. Матросы, наслушавшись их рассказов, большая часть из которых была пересказом историй о геройских подвигах отцов и дедов, тоже не хотели оставаться в стороне. Вот и рвался народ в бой, да так, что приходилось людей даже немного осаживать.

   Первое осложнение, с которым они столкнулись, было ими встречено буквально в пяти милях от входы в гавань. Японцы, несмотря на всю беспечность и самоуверенность, все же держали в море пару миноносцев — так, на всякий случай, и обнаружив крупный военный корабль, те сразу же двинулись к нему навстречу. Зачем? Вот на этот вопрос ни Бахирев, ни Эссен ответить не могли. Видимость была не блестящая, но вполне приличная и, хотя русские для соблюдения хоть какой‑то секретности шли без флага, что перед ними корабль, не принадлежащий японскому флоту, командиры миноносцев понять были просто обязаны. Хотя, возможно, просто какие корабли — такие и командиры, старья, подобного тому, что приближалось сейчас к «Рюрику», Эссен не видел уже много лет. Даже в ту войну не видел — все же к Порт Артуру японцы посылали миноносцы последних серий, а не это барахло. Однако, как оказалось, на проверку с квалификацией у японцев все было в порядке. На проверку расклады было проще — японские моряки не только определили, что это был не их корабль, но и смогли понять, что перед ними враг, и, вместо того, чтобы отступить под защиту береговых батарей, с истинно самурайским бесстрашием попытались его остановить.

   К счастью, на «Рюрике» тоже сообразили, что к чему, и бортовые стадвадцатимиллиметровые орудия тут же открыли беглый огонь. Японцы немедленно выпустили четыре самодвижущиеся мины, и, как оказалось, вовремя — головной миноносец получил в носовую часть фугас, и будь минные аппараты заряжены, кораблик разнесло бы на атомы. Впрочем, и сейчас повреждения оказались смертельными, разве что вместо яркой вспышки миноносец стал быстро оседать, и вскоре отправился на дно, хотя большая часть экипажа успела за оставшиеся у них минуты покинуть обреченный корабль. Погибли только те, кого накрыло самим взрывом, и сейчас перед оказавшимися в волнах матросами стоял достаточно простой вопрос: как бы добраться до берега, поскольку русские спасать их не собирались, они вели бой, а второму миноносцу тем более было не до товарищей. У него своих забот хватало — командир японского корабля сейчас отчаянными движениями штурвала заставлял его идти по непредсказуемому, «ломаному» курсу, чтобы уклоняться от русских снарядов, и, надо сказать, это у него даже получалось. Снаряды с «Рюрика» вздымали горы воды, которая обрушивалась на палубу миноносца, и пару раз полностью скрывали его из виду. От гидравлических ударов, как огромные молоты бьющих его по корпусу, вылетали заклепки, но упрямый миноносец продолжал идти вперед. Правда, отчасти его везение объяснялось и тем, что, уклоняясь от выпущенных японцами мин, «Рюрик» одним рывком набрал ход с четырнадцати да восемнадцати узлов, сбив пристрелку своим артиллеристам. Решение оказалось верным, из четырех мин с крейсера заметили лишь две, и обе далеко за кормой, остальные же так и канули в безвестность, то ли пройдя слишком далеко, то ли попросту утонув по дороге, а что противнику дали лишний шанс — так это старье в большой войне погоды не делало. Однако, вне зависимости от причин, миноносцу удалось вырваться из‑под обстрела, отделавшись осколочными пробоинами в бортах. Неприятно, но не смертельно, водоотливные средства справлялись с ленивыми ручейками поступающей в трюм воды, и миноносец ушел. Эссена это, правда, не слишком расстроили, гоняться за таким — много чести, а привести сюда он все равно никого не сможет — поблизости нет кораблей, способных всерьез угрожать броненосному крейсеру.

   Не снижая скорости, крейсер броском ворвался в бухту. Эссен, сохраняя каменное выражение лица, ухмыльнулся про себя — наверняка сейчас там, на берегу, японские артиллеристы, сдернутые с коек, бегут к своим орудиям, и, несмотря на хорошую дисциплину и подготовку японских военных, там сутолока и неразбериха, переходящие в панику. Все же в таких дальних гарнизонах служат отнюдь не лучшие солдаты, да и обилием учений здесь людей вряд ли балуют. Плюс, в отличие от тех, кто воюет сейчас на кораблях или на материке, народ в большинстве своем необстрелянный, и это тоже сказывается. Офицеры, конечно, наведут порядок, однако на это потребуется время. То самое время, которого у японцев просто нет. А тут еще и восьмидюймовки крейсера добавили сумятицы, обстреляв батареи, и, хотя огонь «Рюрика» вряд ли нанес тем какой‑либо урон, приятного в разрывах падающих неподалеку тяжелых фугасов мало.

   Именно так все происходило, или присутствовали какие‑то незначительные нюансы, оставалось лишь гадать, но факт в том, что первые выстрелы береговых шестидюймовок раздались лишь тогда, когда русский крейсер уже входил в бухту. Толку, правда, от этих выстрелов не могло быть в принципе — все батареи были расположены таким образом, чтобы прикрывать подходы к бухте с моря. Достаточно грамотно расположены, вот только сейчас корабль был для них в мертвой зоне, и развернуться в его сторону орудия технически не могли. Зато он их при желании доставал даже из противоминного калибра, правда, тоже очень недолго. В такой ситуации выстрелы японцев могли служить разве что для их самоуспокоения, и, очевидно, сообразив это, они перестали впустую переводить боезапас. Крейсер же, тем временем, не снижая скорости, вошел в порт и, ювелирно отработав машинами, совершил маневр, от которого у опытных японских (да и русских тоже) офицеров встали дыбом волосы. У молодых мичманов то же самое произошло не от ужаса, а от восторга — подобного здесь еще никто и никогда не делал.

   Командовавший эволюциями корабля Бахирев довольно ухмыльнулся:

— Старые знакомые…

   Действительно, у причала стоял «Такачихо», пришедший сюда после уничтожения эскадры Камимуры. Мачты и трубы «Нанивы» торчали из дока, куда поврежденный крейсер загнали, очевидно, для ремонта. Решив, что знакомство и без того затянулось, Бахирев отдал приказ, и восьмидюймовые орудия в упор отстрелялись по «Такачихо», команда которого не только успела очухаться, но и открыла огонь по русскому крейсеру, одновременно разводя пары. Все же японцы иногда наивны, как дети, а может, просто избыточно упорны — с первого взгляда ясно было, что шансов дать ход у них нет. Да и если дадут — какая разница? Здесь, скованные портовыми сооружениями, они в любом случае лишены маневра и представляют из себя не более чем хорошую мишень, поэтому самым разумным в такой ситуации является покинуть корабль и спасаться. Тем более таким опытным морякам, которые служили на этом крейсере, и еще более опытным на «Наниве», одному из элитных японских экипажей. Однако экипаж стоящего у причала японского крейсера предпочел сражаться — что же, вечная им слава и вечная же память.

   Четыре фугасных снаряда разорвали небронированный борт «Такачихо» от носа до кормы. Крейсер, успев всадить в «Рюрика» несколько пятидюймовых фугасов, почти сразу начал ложиться на левый борт и через несколько минут затонул, однако, как ни странно, своей гибелью кое–чего все же смог добиться, заблокировав причал и не дав русскому крейсеру подойти к нему. Впрочем, это ничего не меняло, мест, где мог пришвартоваться «Рюрик», еще хватало. Взрывы спешно и практически неприцельно выпущенных японских снарядов, достигших цели лишь благодаря небольшой дистанции, слегка повредили ему надстройки. Но на боевых и ходовых качествах не сказались, а матросы и десантные группы были пока на всякий случай укрыты под непроницаемой для относительно легких орудий вражеского крейсера броней. А спустя несколько минут «Рюрик» уже швартовался у свободного причала, и казаки, не дожидаясь трапов, прыгали на него прямо с высокого борта своего корабля.

   Ни Эссен, ни Бахирев не знали, что этот рискованный, но абсолютно неожиданный для японцев тактический прием Эбергард разработал после рассказа Титова о грядущих войнах. В той истории, которой уже не суждено было осуществиться, впервые его применили белогвардейцы на Черном море, отбивая у красных Одессу. Позже, уже в Отечественную войну, его применяла уже Красная армия в Керчи. Титов не знал деталей, рассказал лишь про сам факт такого десантирования, и Эбергард, ухватившись за идею, самостоятельно довел ее до ума. Сейчас же Эссену оставалось лишь грамотно воспользоваться чужими наработками, что он и сделал.

   Абсолютно неожиданная для японцев тактическая новинка вкупе с решительностью десантников имела успех. Порт оказался захвачен практически без боя, и, хотя японцы не были склонны впадать в панику, но и организовать оборону они тоже не успели. К тому же, орудия правого борта крейсера активно поддерживали наступающих огнем, вдребезги разнося любую обозначившуюся точку, на которой противник пытался организовать хоть подобие обороны. Левый борт тоже не мешкал, в два счета расстреляв несколько стоящих в порту миноносцев, таких же старых, как и встреченные у входа в гавань, и вспомогательный крейсер. Судя по тому, что организованного сопротивления они не оказывали, экипажей на кораблях не было. Та же участь постигла бы и разгружающиеся транспорты, но Бахирев приказал задробить стрельбу — мало ли что может оказаться на транспортах. А вдруг снаряды? Рванет так, что костей не соберешь. По этой же причине не обстреливались портовые склады — в них запасы снарядов имелись наверняка. Впрочем, и без этого немногочисленные, но хорошо организованные, великолепно обученные и опытные в бою казаки уже через полчаса окончательно подавили сопротивление противника, большей частью пленив, а частично вытеснив неорганизованную толпу, в которую превратились японцы. Лучшее владение холодным оружием, плюс знаменитая русская школа штыкового боя, в свое время позволившая их предкам дойти до Парижа, вкупе с большей физической силой давали им громадное преимущество. Правда, штыковой бой — это к обычной пехоте, казаки им не увлекались, да и казачьи винтовки штыков не предусматривали, но умение стрелять из любого положения и владеть шашкой никуда не делось. К тому же у них с собой имелись полтора десятка пулеметов Максим на облегченных по сравнению с теми, что были в Порт Артуре, мобильных станках. Правда, остатки выбитых японцев, скопившись на окраине города, попытались наскоро перегруппироваться. Уцелевшие офицеры, из тех что не бросился атаковать с мечами наголо в первые минуты боя, а поумнее, даже навели там некоторый порядок, однако с борта «Рюрика» вновь рявкнули орудия, и последняя попытка сопротивления, так и не дойдя до стадии практического воплощения, оказалась подавлена в зародыше.

   Победа далась отнюдь не бескровно, русские потеряли почти два десятка человек только убитыми, в основном, матросов — казаки, более опытные и намного лучше обученные, отделались всего троими. Однако, по сравнению с японцами, потери были мизерными. Никто погибших узкоглазых, естественно, не считал, однако их трупы валялись повсюду. Вдобавок, снаряды, подавившие сопротивление остатков японских частей, вызвали в городе пожар. Вначале несильный, он, раздутый утренним ветром, постепенно охватил несколько домов. Построенные из легковоспламеняющихся материалов, среди которых не последнюю роль играла бумага, они вспыхивали, как детские шутихи, и очень скоро весь город был объят пламенем. Уже позже Эссен узнал, что выгорела большая часть города, и потери среди мирных жителей намного превосходили те, что японцы понесли в бою. Однако сейчас ему было не до того, куда больше адмирала заботила необходимость разрушить порт, лишив японцев базы. И вскоре над всей территорией гремели взрывы, складывались и падали в воду огромные портовые краны, разрушались доки. Склады с углем разгорались медленно и неохотно, но — лиха беда начало. Когда огонь разгорится по–настоящему, потушить их будет уже невозможно. В склады боеприпасов заложили мощные заряды взрывчатки и протащили огромное количество огнепроводного шнура, чтобы взрыв произошел, когда крейсер окажется на безопасном расстоянии. Минеры же должны были эвакуироваться на моторном катере, захваченном здесь же, в порту — это позволило обойтись без спуска такового с крейсера. «Наниву» подорвали прямо в доке сами японцы. В принципе, там у русских и были наиболее серьезные потери — японские моряки пытались обороняться. Однако когда в них полетели тяжелые снаряды, то команда организованно отступила, подорвав корабль, чтобы он не достался противнику. В принципе, тем самым японцы сделали за них работу, которой русские планировали заняться сами, не получив взамен ничего, кроме горького удовлетворения от того, что северные варвары не ступили на его палубу.

   Подорвали и обнаруженные в гавани транспортные корабли, все за исключением одного. Тот, как оказалось, был загружен кардифом, а топливо могло понадобиться. На транспорт, сразу переименованный в «Енисей», высадили призовую команду, спешно разводящую сейчас пары. Единственно, как следовало из судовых документов, скорость этого корыта не превышала четырнадцати узлов, но угольшик, случись нужда, всегда можно затопить.

   К вечеру Хокадате как база флота окончательно перестал существовать. Небо над бухтой заволокло черным дымом, портовые сооружения были окончательно разрушены. Кое‑кто из офицеров предлагал для большего эффекта завалить подходы к причалам минами, благо на японских складах их нашлось в достатке, но Эссен, подумав, отказался от столь заманчиво выглядящей идеи. Во–первых, его люди не имели практики обращения с японскими минами, а во–вторых, возиться с ними было бы слишком долго. К тому же подходы к части причалов и без того оказались заблокированы корпусами затопленных судов. Словом, задачу можно было считать выполненной, и единственные, кто остался недоволен, были казаки. Вопреки их ожиданиям, трофеи, взятые в этом налете, оказались смехотворны.

   Казалось бы, русских тяжело удивить бедностью. Россия никогда не была особо богатой страной. В городах, особенно крупных, жили относительно неплохо, но в деревнях ситуация часто оказывалась противоположной — маленькие земельные наделы крестьян и, мягко говоря, отсталые приемы землепользования постоянно держали население на грани голода с минимальными перекосами в лучшую или худшую сторону. Чаще, конечно, в худшую… Еще более усугубляло ситуацию то, что налогообложение оставалось далеким от оптимального, а имущественные споры между крестьянством и владеющими основной частью земель дворянами регулировались просто отвратительно. К тому же, сами дворяне, в большинстве своем, стремительно разорялись, проедая доставшиеся от предков средства и не имея возможности, а часто и просто желания сделать свои земли рентабельными. Как следствие, в большинстве своем они были заложены банкам, а чаще и вовсе находились под внешним управлением. Банки же не интересовало развитие, они ориентировались на скорейшее выкачивание средств, и это фактически приводило сельское хозяйство страны к коллапсу. На юге, особенно на Украине, ситуация выглядела лучше благодаря огромным посевным площадям и хорошему климату, на севере ее выправляла сама природа. Там, конечно, выращиваемых продуктов хватало практически исключительно на самообеспечение, но лес и реки приносили в большом количестве мясо, рыбу, пушнину. Крестьяне Сибири, те, разумеется, кто не ленился, а работал, как проклятый, и вовсе жили зажиточно. Однако основная масса крестьян жила как раз в наиболее бедных как с точки зрения посевных площадей, так и природных возможностей, регионах. Этим людям не хватало духу и предприимчивости, чтобы бросить земли предков и отправиться на вольные хлеба в ту же Сибирь — они попросту боялись риска, предпочитая прозябать там же, где их предки.

   При всем при том, России не хватало людей. Неравномерное и предельно нерациональное распределение населения, плюс его малое для столь огромных территорий количество не позволяло выправить ситуацию даже благодаря характерной для сельского населения высокой рождаемости. Да и то сказать, отвратительная система здравоохранения и часто происходящий голод приводил к высокой смертности, в первую очередь среди детей. Как следствие, в России не могли полноценно освоить свою территорию, а слаборазвитая относительно соседних стран, часто контролируемая иностранными финансовыми группами промышленность вкупе с отсутствием необходимого количества рабочих кадров не позволяли исправить ситуацию за счет производства товаров. Неудивительно, что русские, особенно в сельской местности, чаще всего жили бедно.

   Однако, как оказалось, ситуация в Японии была немногим лучше. Малый рост большинства японцев, служивший источником нескончаемых шуток со стороны русских солдат, на самом деле был обусловлен не столько их плохой наследственностью (хотя, конечно, от изолированной в течение нескольких столетий на своих островах небольшой группы людей сложно ожидать здорового потомства, и то, что они не выродились, вообще является достижением), сколько банальным недостатком питания. Проще говоря, большая часть населения Японии плотно сидела на рисовой диете, и слезть с нее не могла — сколь либо серьезной альтернативы у простых людей не имелось. Практически единственным источником протеинов оставалось море, однако потребности населения оно не перекрывало. По сути, Япония и в войны‑то влезала с достойным лучшего применения упорством, в первую очередь, потому, что задыхалась на своих маленьких и бесплодных островах, а континентальные государства, что характерно, территорию просто так отдавать не хотели. Да, сейчас страна буквально зубами выгрызала себе место среди промышленно развитых государств, но к улучшению жизни простых японцев это не приводило. Если центр Японии за счет промышленного рывка еще как‑то приподнялся, то из других мест наблюдался, скорее, отток ресурсов. В результате японская провинция оказалась не богаче русской, а скорее, наоборот. Плюс нормальный для тяжелой войны коллапс экономики — и представить себе то состояние, в котором находился Хокадате, несложно.

   Соответственно, и брать с японцев было практически нечего. Нет, разумеется, в любом даже самом бедном захваченном городе, если постараться да вдумчиво поискать, найти можно немало, однако в том‑то и дело, что на серьезный трехдневный грабеж, как в старину, не было времени. К тому же, победители оказались слишком малочисленны, и сами прекрасно понимали, что в уличных боях их попросту задавят. Не умением — так числом, ударом из‑за угла или выстрелом в спину. Пришлось брать что попало под руку и уходить, соответственно, казаки прошлись лишь по окраине, бедной части города. Единственно, кое‑что нагребли на самих портовых складах, но это относилось, главным образом, к продовольствию, несколько разнообразившему рацион. Ну и трофейным оружием, конечно, разжились, главным образом, офицерским. Традиция при любой возможности тащить домой всевозможное колюще–рубяще–стреляющее железо буквально заставила казаков натащить на корабли целую кучу этого хлама. Именно хлама — стандартный офицерский клинок качеством не блистал, да и древние, с большой историей, катаны оказались не лучше. Острые — да, на иные волосок брось — распадется, но притом и прямого удара такие сабли не держали, начисто проигрывая Златоустовским шашкам. Иной раз от удара русского клинка такие катаны разлетались просто на куски. Плюс к тому, сами японцы были отнюдь не лучшими фехтовальщиками, и отточенное в бою со всеми подряд казачье искусство владения холодным оружием переигрывало их фамильные школы по всем статьям. Для казаков, предки которых рубились насмерть и с европейцами, и с турками, и с персами… да проще найти тех, кого они не рубили, японцы оказались всего лишь одним противником в длинной чреде себе подобных, не самым опасным, кстати.

   Пожалуй, единственным успехом десанта в планет трофеев оказалось захваченное без единого выстрела местное гнездо порока. Эссен ожидал чего угодно, но никак не того, что к нему приволокут кучу гейш. А главное, узнал он об этом безобразии уже намного позже, когда его корабли вышли в море, и изменить что‑либо не представлялось возможным. Бравые десантники же, не будь дураки, загнали жриц любви на «Енисей», что и позволило им провести сию рискованную операцию вдали от сурового начальственного ока. Правда, как подозревал Николай Оттович, Бахирев вполне мог об этом знать, но командир «Рюрика» к тому, что его подчиненные шляются по борделям, относился с пониманием. Сам был в этом плане не дурак… Совсем не дурак, надо признать. Поэтому неудивительно, что он, заметив, кого именно загоняют на борт транспорта, деликатно отвернулся. В конце концов, на теперь уже четырех кораблях находилось более тысячи молодых, здоровых мужчин, а многомесячное воздержание может оказаться вредным не только для здоровья, но и для дисциплины и боевого духа. Михаил Коронатович знал, где требуется рявкнуть, а в каком месте лучше давать слабину, и сейчас был как раз такой случай. В конце концов, импровизированный плавучий бордель лучше, чем нервные срывы у матросов, которые все же живые существа, а не винтики.

   Однако разгром вражеского порта — это еще полдела, не менее важным было из него уйти, причем, желательно, целыми. Японских батарей Эссен не слишком опасался — все же их орудия не могли причинить его флагману серьезного урона. Тем не менее, они не были подавлены при наглом прорыве в бухту, и не десант их тоже не обезвредил, слишком уж он был малочисленным, да и времени катастрофически не хватало. Получать же лишние снаряды, пусть и из устаревших даже по меркам этой войны орудий, не хотелось, тем более что «Енисей», в отличие от крейсера, не был защищен даже пародией на броню. И потому «Рюрик», подойдя к выходу из бухты, замер, словно в нерешительности. Японские офицеры на батареях, наверное, гадали о причинах столь странного поведения — то ли русские ждали темноты, предпочтя открытому бою незначительную навигационную опасность, то ли собирались опять высаживать десант, то ли еще что‑нибудь… Ответом на все эти вопросы стал локальный апокалипсис, разыгравшийся в только что покинутом «Рюриком» порту.

   Ощущение было такое, словно дрогнуло небо. Вода как будто вспухла от мелкой ряби, в порту сверкнула яркая вспышка, и лишь потом до крейсера донесся низкий, рокочущий грохот. Однако это был еще не конец. Взрыв склада с боеприпасами — а это был именно он — разом выбросил на сотни метров вверх кучу мелких обломков вперемешку со щебнем и пылью, за несколько секунд образовав тяжелое черное облако, похожее на устрашающего вида гриб на тонкой ножке. Ударная волна разрушила часть портовых строений и буквально смела остатки города, но даже это оказалось только началом, потому что за первым взрывом последовал второй, третий… Склады рвались один за другим, вдребезги разнося то, что не смогли разрушить моряки с «Рюрика». Позже выяснилось, что не взорвался только один — посланный в разведку отчаянный японский солдат, наблюдавший за отплытием на катере последних русских, случайно обнаружил огнепроводный шнур и перерубил его лопатой. Правда, его смелость лишь отсрочила неизбежное — через несколько часов разбушевавшийся пожар достиг склада и охватил его. Боеприпасы дружно возмутились на столь хамское обращение, и, как им и положено, сдетонировали, вызвав множество жертв среди японских солдат и матросов, безуспешно пытающихся бороться с огнем.

   Однако даже без этого склада эффект вышел очень впечатляющим. Фонтаны огня и дыма, казалось, подпирали небеса, а многие японские снаряды, не разорвавшиеся сразу, разлетались по окрестностям. Те из них, которые были начинены шимозой, как правило, все же детонировали, иные в полете, другие от удара о землю. Снопы осколков в клочья рвали неудачников, оказавшихся поблизости. Все же характер японской взрывчатки был на редкость скверным, и грубостей она не прощала. Относительно немногочисленные бронебойные снаряды английского производства, начиненные куда более устойчивым к вторичной детонации черным порохом, как правило, просто брякались на склоны гор, долгие месяцы еще пугая своим грозным видом местных жителей. Разгоревшиеся, наконец, угольные склады частично разметало, и они выплеснули наверх снопы коптящего пламени. Словом, получилось именно то, чего добивались русские.

   Пока взрывы выворачивали наизнанку окрестные скалы, а японцы таращились на эффектное светопреставление, «Рюрик» дал ход и, стремительно разгоняясь, вырвался из бухты. Береговые батареи вновь открыли огонь с запозданием, когда броненосный крейсер уже фактически вышел за пределы их эффективного огня. Тем не менее, тявканье в свой адрес русские не спустили, дав по японцам пару залпов. Эффективность их с такой дистанции также казалась сомнительной, однако цель была совсем иная. Пока японские артиллеристы азартно перестреливались с ускользающим в быстро сгущающихся августовских сумерках крейсером, захваченный русскими угольщик принял на борт катер с десантом и тихонько, не привлекая внимания, покинул еще недавно бывшую родной гавань. Что в этой сказке что‑то не так, японцы сообразили слишком поздно, и несколько выстрелов вслед уже скрывшемуся в темноте пароходу цели закономерно не достигли.