Прочитайте онлайн Встречный марш | Часть 1 ЦАРЬ-ОСВОБОДИТЕЛЬ

Читать книгу Встречный марш
2616+858
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Часть 1

ЦАРЬ-ОСВОБОДИТЕЛЬ

25 (13) июля 1877 года. Лондон, Букингемский дворец

Королева Виктория и премьер-министр Великобритании Бенджамин Дизраэли

Закутанная в мешковатые черно-серые одежды, королева Виктория напоминала старую толстую крысу, завсегдатайку городской помойки. В течение последнего месяца после исчезновения ее русской невестки она все больше и больше впадала в глубокую меланхолию. Дела шли из рук вон плохо. Пользуясь состоянием необъявленной войны, русские захватили контроль над Суэцким каналом и полностью разрушили идущую через него британскую торговлю. Русскими же вспомогательными крейсерами блокирована Мальта, и совершенно не известно, что там сейчас происходит. Может быть, остров-крепость тоже уже пал. Романовы, наверное, считают Мальту своей личной собственностью, унаследованной ими от Павла I и узурпированной Британией. Эти проклятые русские с такой легкостью разгромили Османскую империю, будто это не страна с многовековой историей, а какое-то первобытное племя из джунглей Амазонки. И самое главное, впервые за много лет Британии от этого ошеломляющего успеха русских не перепало ни кусочка.

Желая победить хандру, ее королевское величество все чаще и чаще заглядывала в рюмку с виски, но как ни странно, помогало это мало. Настроение улучшалось ненадолго, зато устойчивый запах спиртного говорил всем придворным, что королева Виктория уже подшофе.

Вот и в этот раз сэр Дизраэли настороженно заглянул в личный кабинет ее величества. Он втянул воздух длинным носом и поморщился. Похоже, что королева с утра уже опрокинула рюмочку-другую. Сейчас она сидела и бормотала что-то себе под нос. Дизраэли прислушался — Виктория поминала свою непутевую русскую невестку, которую месяц назад сожрало морское чудовище, и трех пропавших вместе с нею внуков. Та, чье имя дало название целой эпохи — викторианство, — вслух беседовала с покойницей, жалуясь на свою печальную судьбу.

К превеликому огорчению, у юркого Дизи были совершенно другие сведения о судьбе невестки королевы и ее детей. Поэтому он, прикрыв осторожно дверь, тихонечко постучался и, дождавшись ответа, вошел.

— Ваше королевское величество… — тихо сказал он.

— А, это ты? — Виктория посмотрела на своего верного премьера красными от бессонницы глазами. — А я тут эту русскую вспоминаю. Сожрал ее морской змей. Черт бы с ней, да внуков жалко. Хорошие были внуки, здоровые. Эта дура их грудью кормила, не жалела, не то что некоторые — фигуру боятся испортить.

— Ваше королевское величество, — тихо, но настойчиво сказал Дизраэли, — у меня есть сведения, что ваша невестка, которую вы так горько оплакиваете, в настоящий момент находится в Константинополе. Она жива и здорова…

— Что-о-о-о?! — королева буквально взревела. — Это точные сведения?!

— Да, ваше королевское величество, — поклонился ей Дизраэли. — Совершенно точные. Наш агент видел ее прогуливающейся по парку бывшего султанского дворца в обществе вашего сына Альфреда и ваших внуков. Также при них была девушка, по описанию — крайне похожая на пропавшую вместе с вашей невесткой горничную-шотландку.

Королева как подкошенная рухнула обратно в кресло.

— А как же морской Левиафан? — удивленно спросила она.

— Никакого морского Левиафана нет! — отрезал Дизраэли. — Есть принадлежащий югороссам подводный корабль, похожий на тот, что выдумал этот француз Жюль Верн, и банда отчаянных головорезов, по-русски именуемая… — Дизраэли достал из кармана бумажку и по слогам прочел: — «Спе-тц-нас». Этот «спе-тц-нас» перебил всех ваших слуг, похитил вашу невестку, взорвал яхту и на подводном корабле доставил пассажиров в Константинополь, где находится — то ли в плену, то ли в гостях — ваш сын. Трогательное воссоединение любящих супругов. А организовали все это отец герцогини — император Александр Второй, и дьявол во плоти — адмирал Ларионов.

Наступила тишина. Лицо королевы стало наливаться краской, словно помидор, спешащий достигнуть финальной стадии зрелости. Дизраэли испугался, что Викторию сейчас хватит удар. Потом ее величество начала кричать. Она проклинала всех на свете: невестку, сына, внуков, адмирала Ларионова, русского царя и весь этот варварский народ, который лишил ее покоя и сна.

Тайфун бушевал минут пятнадцать, потом венценосная фурия начала выдыхаться — все-таки возраст уже не тот.

— Ваше королевское величество, — сказал ей Дизраэли, — мы могли бы попытаться похитить вашего сына, его супругу и ваших внуков и вернуть их в Лондон. Но к сожалению, это сделать очень трудно, почти невозможно. Константинополь буквально кишит агентами КГБ. Наш человек сообщает, что ему порой мерещится, что каждый продавец в лавочке, каждый трактирщик и контрабандист — все они работают на эту всевидящую, как мифический Аргус, организацию.

Еще когда вы в первый раз высказали пожелание наказать этих дерзких русских, я начал искать соответствующих людей. Самое главное, чтобы даже в случае неудачи и провала операции никто бы не смог связать их с Британией вообще и вами лично. Если русские узнают, что мы в этом замешаны, то их ярости не будет предела. Даже безвольный принц Владимир, которого мы планируем оставить в живых, чтобы он мог занять трон, не сможет простить убийц отца и брата.

Поэтому, ваше величество, ничего британского: никаких отставных офицеров, обитателей лондонских доков, гурков, сипаев и прочей экзотики. Я бы предпочел набрать турок, только где же их взять. Они бестолковы и упрямы, и к тому же они сразу попадут в поле зрения этого КГБ.

Но мы нашли выход и из этой ситуации. Наш агент в Нью-Йорке вступил в переговоры с неким отставным полковником армии северян Дэвидом Бишопом. У этого полковника подобрана неплохая команда головорезов. Он берет подряды на очищение земель, понравившихся нанимателю, от индейцев, мексиканцев, скваттеров, золотоискателей и прочих нежелательных элементов. Как говорится, нет человека — нет проблемы.

Так вот, три недели назад полковник, вместе со своим небольшим отрядом, отплыл из Нью-Йорка на корабле, идущем в Бремен. Оттуда он через Берлин и Дрезден выехал в Вену…

— Скажите, — язвительно произнесла королева, — а если этого вашего Бишопа поймают русские, он же все равно расскажет их палачам, что его наняли британцы. Какая разница, в конце концов, американец он или турок, и стоило ли ради этого искать подобных типов в Нью-Йорке?

— Ничего подобного, ваше королевское величество, — скромно потупившись, сказал Дизраэли. — Дело в том, что мои люди вели с ним переговоры от имени императора Австро-Венгрии Франца Иосифа. У того тоже очень большие разногласия с русскими, наступившими на его любимую балканскую мозоль. Так что мотив в наличии, ссылка на него будет весьма правдоподобной. А мы останемся в стороне. В общем, все наготове, осталось только дать сигнал к действию.

— Лорд Биконсфилд, — торжественно заявила королева, — вы гений! Действуйте! Я верю, что именно вы сможете нанести смертельный удар этим русским, которые возомнили о себе слишком много!

Дизраэли кивнул и, низко поклонившись, выскочил из кабинета. А королева, вздохнув, взяла с полки начатую бутылку джина. Ей захотелось выпить, только на этот раз — на радостях.

26 (14) июля 1877 года. Вена, Восточный вокзал

Бывший подполковник армии САСШ

Джон Александер Бишоп

— Эй, ты! Да поосторожней, кому говорю! Ты что, английского не понимаешь!

Полковник Бишоп с неудовольствием следил, как флегматичный носильщик складывал багаж на полках купе в допотопного вида вагоне.

«Эх, что за город… Что за страна… И зачем мы сюда приперлись…»

Месяц назад они сидели в салуне в Канзас-Сити, штат Миссури, после очередной успешно проведенной операции. На этот раз все было просто: территория расчищена, индейская деревня сожжена, старики и дети перебиты сразу, скво тоже — после употребления их по назначению. Тут он самодовольно усмехнулся, вспоминая те последние два дня. Приглянулась ему там одна, молодая и стройная, все чего-то там просила на своем языке, даже не противилась, когда ее провели по кругу во второй раз. Бишоп еще раз усмехнулся, вспомнив удивленное выражение на ее индейской роже, когда эту краснокожую красотку потом зарезал Джек Стэнтон, специалист по работе ножом. Помогло, конечно, и то, что все воины племени отправились на встречу с местным армейским начальством, о чем ему шепнул один знакомый лейтенант, а двоих, оставленных в деревне, застрелили его снайперы — братья Алекс и Питер Джонсоны.

Это была уже одиннадцатая деревня, которую они таким образом зачистили. А армия им только спасибо за это скажет — самим не пришлось руки марать.

Бишоп вспоминал, с чего все начиналось — с падения Атланты, которую, после того как из нее были изгнаны все мирные жители, попросту сожгли. Да так, что ни единого здания не осталось.

Сначала ее обстреляли зажигательными ядрами, потом, после пожара, тогда еще лейтенанту Бишопу (впрочем, у него тогда была другая фамилия) поручили сжечь несколько чудом сохранившихся домов на юго-западе. Как обычно, задача была решена образцово, и Бишопа даже повысили в звании до капитана.

Но в одном из этих домов они обнаружили двух девочек лет пятнадцати и шестнадцати. По молчаливому согласию Бишопа, солдаты пропустили их по кругу, перерезали им глотки и оставили гореть в одном из домов. А то как же — уже месяц не забавлялись с бабами. Генерал Шерман, конечно, не церемонился с мятежниками, но такого не прощал. Хотя это был не первый и не последний раз, но никто ничего вроде не заметил.

Годом же позже, когда они стояли гарнизоном в новоотстроенной Атланте, ничем уже не похожей на ту, старую и прекрасную, какая-то негритянка опознала двоих из его команды. Нет чтобы сказать спасибо за то, что ее, свинью черную, освободили. А она возьми и доложи его начальству. К тому же один из его солдат на допросе раскололся.

Когда к нему прибежал молодой солдатик и срочно позвал к командиру, Бишоп, на тот момент уже подполковник, срочно взял оставшихся в живых подельников и покинул расположение части. Через месяц они оказались в этом самом салуне в Канзас-Сити. Он решил тогда, что фамилии можно и поменять, ведь на Западе никто про документы не спросит, да и искать их особо не станут.

Однажды к ним подошел хорошо одетый человек средних лет и заказал всем по стаканчику виски. После второго и третьего он, наконец, рассказал, что ему от них нужно. Ему были нужны земли для выпаса скота, а на них нахально расположилась индейская деревня.

— Ребята, вы, — сказал он им, — судя по выправке, армейские, не могли бы помочь мне с этим делом?

Первая операция прошла далеко не так гладко, как последующие. Двух из своей команды он потерял тогда убитыми, троих индейцы ранили, но, к счастью, несильно. Их новый знакомый не только щедро им заплатил (присовокупив, что не такой уж он дурак, чтобы недоплатить таким нужным людям), но и замолвил слово, чтобы их не трогали местные власти. Более того, он рассказал своим знакомым об успехе операции, и Бишоп с парнями начали получать один заказ за другим.

Еще трое с тех пор погибли в разных операциях. Двоих застрелили местные ганфайтеры (обоих обидчиков Бишоп с компанией уничтожил, и больше местные их не задирали), и у него оставалось всего шестеро. Братья Джонсоны были его снайперами, Стейплтон — бывший Стэнтон — оказался ножевых дел мастером. А нынешние Смит, Браун и Шерман — последний взял фамилию в честь их тогдашнего генерала — весьма неплохо стреляли из револьвера. Впрочем, и Стейплтон, если было надо, мог попасть из кольта в подброшенный серебряный доллар.

А вот недавно к Бишопу подошел щегольски, не поместному одетый человек и сказал с каким-то акцентом, весьма смахивавшим на немецкий:

— Мой херр, не могли бы вы мне уделить минуту внимания?

Они проследовали в отдельный кабинет, который, как оказалось, был предварительно заказан херром Штиглицем — так назвал себя его собеседник. Тот рассказал, что путешествует по Америке, и что ему порекомендовали херра Бишопа как человека, который может много чего порассказать про местный колорит и нравы.

Бишоп захотел послать его подальше, но его собеседник неожиданно добавил, что ему про Бишопа рассказал Альберт Браун, бывший заказчик, и что возможно, у него будет к Бишопу задание, если он тот человек, который ему, Штиглицу, нужен. И после кое-каких рассказов Бишопа предложил ему и его команде огромные деньги за выполнение деликатных поручений его, Штиглица, родной Австро-Венгрии. Причем пообещал задаток, поистине царский, плюс деньги на дорогу до Будапешта, которые готов был выдать на месте, частично ассигнациями, а частично и золотом, причем часть — «на дорогу по Европе» — во французской, немецкой и австрийской валюте.

Бишоп еще тогда заметил, что собеседник коверкает простые английские слова, а вот длинные произносит без единой запинки и со вполне ясным британским прононсом. И более того, некоторые гласные он выговаривал так, как их произносят лишь английские аристократы. Ему приходилось пару раз встречаться с представителями этой касты, да и непосредственный начальник его в Гражданскую был из таковых — по слухам, бежал в Америку от карточных долгов. Так что сразу было ясно, откуда на самом деле этот «Штиглиц». Ну да ладно, главное, чтоб платил хорошо и вовремя.

И вот они в Вене, где остановились в отеле «Европа», в котором Штиглиц, как и обещал, зарезервировал номер. Ребятки Бишопа пропадали в местном борделе, а к самому ему пришел некий «херр Шмидт», обладатель примерно такого же акцента, что и «херр Штиглиц».

После сытного обеда, принесенного прямо в номер, «херр Шмидт» перешел к делу. Русскую армию в Болгарии уже не остановить. Кайзер, которого он здесь представляет, боится, что после Болгарии русские начнут захват земель, по праву принадлежащих австрийской короне: например, таких как Хорватия или Галиция. Поэтому русских надо во что бы то ни стало остановить. И сделать это можно лишь одним способом — обезглавить азиатскую империю, благо их император не признает мер безопасности. Желательно также убить его наследника и других членов семьи. Только тогда Австро-Венгрия будет в безопасности.

Бишоп сначала решительно сказал нет. Одно дело индейцы, другое — император самой могущественной на сей момент державы. Но тут Шмидт намекнул ему, что знает его настоящее имя и осведомлен про некую историю в Джорджии, присовокупив, что девочки эти были племянницами человека, который сейчас, после Реконструкции, занимает не последнее место в иерархии штата. И добавил, что, конечно же, он не собирается делиться этой информацией с американскими коллегами, и что за выполнение работы готов предложить поистине астрономическую сумму в фунтах стерлингов, то есть, конечно, в австрийских гульденах. Четверть этой суммы, равно как и средства на дорогу в Софию, болгарскую столицу, им предоставят немедленно.

Русский император вскоре должен торжественно въехать в Софию, и именно тогда можно будет совершить этот подвиг во имя свободы народов Австро-Венгрии. Более того, в Бухаресте их встретит Саид Мехмет-оглы, болгарский турок, который поможет с организацией покушения и последующего отхода через Сербию в Будапешт, откуда можно будет вернуться в Вену.

И вот они на вокзале, при посадке в вагон первого класса. Полученные деньги уже переведены в банк в Нью-Йорке — Бишоп не доверял «Шмидту» и вытребовал половину вместо четверти обещанной суммы. Он не удивился, когда его собеседник вытащил из портфеля аккредитив на «Винер Кредит» именно на эту сумму. А своя команда ему доверяет. И правильно делает — он их еще ни разу не обманывал. Бишоп не сомневался, что в Австро-Венгрии их потом тихо уберут, поэтому он планировал вместо Будапешта рвануть через Адриатику в Италию, и дальше из Неаполя в Нью-Йорк. Для этого и купил справочник Томаса Кука обо всех железных дорогах и пароходных линиях Европы.

Но первый шаг — вот этот поезд в Бухарест.

26 (14) июля 1877 года, утро.

Болгария, окрестности Софии

Освобождение Болгарии можно теперь уже считать свершившимся фактом. Сегодня на рассвете русские войска с трех сторон вступили в Софию. Комендант Софии бежал после того, как стало понятно, что с востока, севера и юга вверенный его попечению город обойден русскими войсками. Причем с востока и севера, прорвав турецкие позиции на Арабаконаке и тесня растрепанные таборы Шакира-паши, на Софию движется элитный русский Гвардейский корпус.

Можно, конечно, бросить против них последние свежие, остающиеся в Софии двадцать пять таборов и попытаться задержать лавину русских еще на несколько суток в предгорьях. Но зачем?

С юга по открытым дорогам к Софии движутся непобедимые шайтан-аскеры в своих железных боевых повозках. А за их спиной пылит по дорогам русская регулярная кавалерия. Они уже полностью уничтожили войско Сулейман-паши. Гарнизон Пловдива бежал, только завидев на горизонте пыль, поднятую повозками шайтан-аскеров. Еще день-два, и они полностью отрежут софийскому гарнизону все дороги к отступлению. И вообще, куда отступать бедному турку — русские повсюду. Открыта только дорога на запад, в сторону Албании, и туда толпами бегут проживающие в Софии черкесы и турки. Они справедливо считают, что после прихода русских войск их болгарские соседи посчитаются с ними за все время притеснений и унижений.

Сводный конно-механизированный отряд остановился на ночевку у села Нови-Хан. До Софии было уже рукой подать.

Рано утром полковник Бережной в бинокль обозрел подступы к городу. Рядом с ним тем же самым занимался генерал-майор Леонов. Зрелище было страшное. Город горел. Вслед за отступающей турецкой армией в бега бросилась часть мусульманского населения. Уходя из города, они поджигали свои дома. Весь горизонт затянуло дымом.

Было видно, что дорога на Скопье забита беженцами, обозами, остатками беспорядочно отступающих войск. Выделенные в отдельный отряд два эскадрона астраханских драгун, усиленные тремя бэтээрами и одной батареей Нонн-С, на параллельной дороге сбили турецкий заслон у Ташкесена (в наше время Саранцы) и зашли во фланг и тыл главной турецкой позиции. Гаубицы отряда приступили к бомбардировке турецких редутов у села Потоп.

Когда же смолкли гаубицы, к турецким позициям под развернутыми знаменами и с барабанным боем двинулся Преображенский полк. Но турки этого уже не видели, ибо на затылке глаз нет, а они в это время бежали без оглядки. Следом за преображенцами походными колоннами к Софии двинулась вся 1-я гвардейская дивизия: Семеновский, Измайловский, Егерский полки.

Русская армия решительно спускалась с прохлады Балканских гор к Софии, навстречу жаркому мареву долины и дыму пожарищ. Внизу, в долине, по параллельной дороге пылили бэтээры, за которыми на рысях шли драгунские эскадроны. Туркам как бы напоминали, что стоит чуть-чуть замешкаться — и пенять потом они смогут только на себя.

Хотя они и так уже были не жильцы на этом свете. Потому что тот, кто бежит с поля боя, тоже вряд ли уцелеет. Только стоит русской гвардейской пехоте спуститься в долину как из-за их спин на оперативный простор вырвется 2-я Гвардейская кавалерийская дивизия. Если посмотреть на поле боя с высоты птичьего полета, то можно будет увидеть следующее.

Беспорядочные толпы бегущих с поля боя аскеров, ровные колонны русской гвардейской пехоты, поблескивающие штыками вздетых на плечо винтовок. Вслед за ними на рысях пылят ощетинившиеся пиками колонны гвардейской кавалерии. Стоит им выйти на равнину, и они развернутся страшным веером поперек дорог и полей, и не будет тогда спасения бегущим без оглядки туркам.

Наследник престола цесаревич Александр Александрович двигался на Софию в первых рядах, вместе с преображенцами. Русская гвардейская пехота осваивала новый прием совершения ускоренных маршей, который командующий ими наследник привез из Константинополя. Сто шагов бегом, не ломая строя, сто шагов быстрым шагом, чтобы перевести дух. Физически крепким, хорошо кормленным гвардейцам наука сия давалась — пусть и не легко, пусть и через пот и тяжелое дыхание сквозь стиснутые зубы. Ротные и батальонные командиры по обычаю того времени двигались в одном строю с солдатами, и только полковники величественно восседали на лошадях.

Были слышны команды:

— Братцы, бегом марш!

И через некоторое время:

— Шагом марш. Раз, два!

И иногда:

— Пошевеливайся, братцы, а то турка сбежит!

Сбежать у турок явно не получалась. К тому моменту, как основная часть волны отступающих дойдет до Софии, вдоль пути их отступления успеет развернуться механизированный отряд югороссов и два полка русской регулярной кавалерии. А сзади буквально наступает на пятки Гвардейский корпус в полном составе.

Теперь, двигаясь на массивном коне среди упрямо сжавших зубы русских гвардейцев, Александр Александрович поверил в слова полковника Бережного о том, что правильно обученная и натренированная пехота по скорости передвижения на поле боя ничем не уступит кавалерии.

Не добежав до Софии, отступающие турки свернули на дорогу, ведущую в Скопье. Время от времени среди толпы солдат в синих мундирах и красных фесках вставал разрыв фугасного снаряда, поторапливающего турок продолжать свой марафонский забег до самой Албании.

Дело в том, что в северные предместья болгарской столицы в это время уже входил осетинский конный дивизион под командованием князя Алексея Церетелева, а в городе жители сбивали замки с брошенных турецких складов и спешно вооружались. В Софии располагались крупнейшие в Болгарии склады оружия и военного снаряжения. Зато теперь у великого князя Болгарии Сержа Лейхтенбергского не будет болеть голова о том, чем вооружать новую болгарскую армию.

Из числа бежавших с перевалов турецких аскеров спастись не удалось никому. У южных окраин Софии они попали под перекрестный пушечно-пулеметный огонь подошедшего и развернувшегося в боевой порядок механизированного отряда югороссов, что затормозило их бегство, проредило ряды и отняло последние остатки мужества. Потом в конном строю на неуправляемое человеческое стадо обрушились гвардейские кавалерийские полки: лейб-гвардии Конногренадерский, лейб-гвардии Уланский, лейб-гвардии Драгунский, лейб-гвардии Казачий — и вырубили всех турецких аскеров под корень. Руки у людей в красных фесках были в крови не то что по локоть, а и по самое плечо. После освобождения Константинополя и особенно после форсирования русской армией Дуная турецкие аскеры как будто сорвались с цепи, вымещая бессильную злобу на мирном населении. В первые же дни продвижения по Болгарии, когда стало ясно, что развернут настоящий геноцид, по русской армии была отдана негласная команда — пленных не брать!

А на северной окраине под барабанный бой в город вступал Преображенский полк при развернутом знамени. Что называется, «по главной улицей с оркестром». Тут же рядом с первыми рядами, на громадном, как танк, вороном коне ехал будущий император Александр III, уже начавший отпускать свою знаменитую бороду. По узким кривым улочкам встречать русскую армию высыпали, казалось, все пятнадцать тысяч населения Софии.

Надо сказать, что еще десять дней назад население города превышало пятьдесят тысяч человек, но беспощадный террор турецких властей, а главное, бежавших с Кавказа черкесов уменьшили население города почти в три раза. Теперь вчерашние палачи сами уносили ноги от наступающей русской армии.

Собравшиеся горожане метали в густые колонны русской пехоты букет за букетом. И откуда они взялись в количестве, достаточном, чтобы устлать мостовую под ногами солдат сплошным ковром?

Кроме ликующих горожан победителей встречал весь имеющийся в наличии дипломатический корпус. В городе находился ряд консульств. Русские войска встречали вице-консул Франции — Демеркур, Австро-Венгрии — Вальхарт, Италии — Витто Позитано… По лицам господ консулов было видно, как неприятен им этот триумф России. Особенно кислый вид был у господина Вальхарта. Его император еще не оставил надежд наложить свою лапу на все Балканы. То есть, конечно, Болгарию от турок освободить было необходимо, но лучше бы, чтобы это сделали цивилизованные европейцы, а не эти русские дикари.

А над зданием конака — турецкой администрации — уже развевались два флага. Черно-желто-белый с двуглавым орлом — Российской империи, и Андреевский, пока служащий официальным флагом Югороссии. Тут же стоял БТР, гарцевали горячие осетинские всадники, а князь Церетелев беседовал со старшим лейтенантом Бесоевым. Восставшие жители открыли ворота тюрьмы Чернаджамия, и бывшие узники присоединились к импровизированным торжествам. В центре города у церкви Святого Стефана, перед отступлением разграбленной черкесами, состоялось нечто вроде торжественного митинга. Сначала произнесли речи самые почтенные горожане, потом выступил и сам Александр Александрович, поздравивший жителей Софии с обретением долгожданной свободы.

Война за освобождение Болгарии была фактически завершена, русская армия пересекла Балканский хребет на всем его протяжении и приступила к зачистке болгарских земель от разрозненных остатков турецких войск. Освобождение Софии послужило сигналом для Афин, и уже на следующий день, согласно достигнутым с Российской империей и Югороссией договоренностям, греческие войска двинулись на север — в Македонию и Албанию, в последние территории в Европе, пока еще находившиеся под властью турок…

26 (14) июля 1877 года.

Константинополь, дворец Долмабахче. Госпиталь МЧС

Василий Васильевич Верещагин

Иногда я считаю удачей то, что был ранен и повстречался с этими удивительными людьми. Я имею в виду югороссов, которые, если говорить честно, спасли мне жизнь.

Зато я стал свидетелем таких событий, сделал столько эскизов, что мне теперь потребуется не менее года работы в студии, чтобы превратить увиденное мною в полноценные картины.

А какие типажи! Какие лица! Да любой художник, наверное, отдал бы полжизни, чтобы иметь возможность написать их на своих холстах. Одни греки-корсары чего стоят! Живописные одежды, выразительные разбойничьи физиономии, роскошная южная природа — и синее-синее море.

Взять хотя бы морских пехотинцев югороссов! Таких людей мне еще не приходилось встречать. Это выходцы из другого мира! В их лицах нет забитости и робости, как у наших солдат. Они готовы в любой момент вступить в бой, невзирая на то, сколько противников им противостоит.

И женщины у них тоже необычные. Я сделал несколько портретов Ирины Владимировны, невесты герцога Лейхтенбергского и, как поговаривают, будущей великой княгини Болгарии. Как она не похожа на наших девиц, которые упали бы в обморок при виде того, что довелось пережить ей! И в то же время она удивительно прекрасна и женственна. Словом, идеал, к которому должны стремиться все представительницы прекрасного пола.

И что интересно — общаясь с Ириной, некоторые наши современницы изменились, да так, что их теперь трудно отличить от женщин Югороссии. Пример у меня перед глазами. Это внучка нашего поэта Александра Сергеевича Пушкина и Мерседес — сеньорита, дочь испанского негоцианта, убитого в Константинополе во время резни европейцев. Жаль девушку, но она нашла себе друга среди югороссов — морского пехотинца Игоря Кукушкина. Они так любят друг друга! Я несколько раз писал их — какие у них замечательные и ясные лица! Одну картину я хочу подарить им на свадьбу. Не привык хвалить свои работы, но эта оказалась очень выразительной, и все, кто ее видел, в один голос восхищались ею.

И Ольга Пушкина, совсем еще юная девушка, тоже влюбилась в одного из югороссов. Какая у них чистая и светлая любовь! Мой новый приятель, Александр Васильевич Тамбовцев, дал мне почитать книжку неизвестного мне писателя Александра Грина «Алые паруса». Удивительная книга. И как Ольга похожа на главную героиню, девушку по имени Ассоль! Правда, на ту, которая дождалась все-таки своего капитана Грея. Под впечатлением этой книги я нарисовал картину, на которой юная и воздушная Ольга стоит на берегу моря и вглядывается в даль, ожидая корабля, на котором к ней приплывет ее возлюбленный. Если у Ольги с Игорем Синицыным будет все хорошо и дело дойдет до свадьбы — а я в этом не сомневаюсь, то эту картину я подарю новобрачным.

Иногда я встречаю в госпитале МЧС знаменитого врача-хирурга Николая Ивановича Пирогова. Он приехал в Константинополь на пару дней, но остался здесь надолго. По секрету он сказал мне, что узнал за считанные дни от медиков из госпиталя столько, сколько не узнал за всю предшествующую врачебную практику. Он даже помолодел, несмотря на то что работы в госпитале непочатый край.

Дело в том, что русские войска и сводный механизированный батальон Югороссии под командованием полковника Бережного сейчас добивают турок в европейской части бывшей Османской империи. Я видел, как уходил в бой батальон Бережного. Весьма впечатляющее зрелище. Особенно потрясли меня их бронированные машины на широких стальных гусеницах и на больших каучуковых колесах. Это настоящие колесницы смерти — быстрые, вооруженные мощным оружием и неуязвимые. Я понял, что туркам не выдержать удара этой грозной силы — их просто сметут с лица земли.

Александр Васильевич Тамбовцев шепнул мне, что в арсенале армии Югороссии есть и более страшные «изделия уральских мастеров». Боже мой, что же это такое? У меня даже не хватает фантазии представить, как они могут выглядеть. Я понял, что югороссы, если бы они захотели этого, могли бы завоевать всю Европу. А может быть, и весь мир…

Турки, впрочем, сопротивлялись отчаянно. Они дрались до последней возможности, зная, что им не будет пощады за то, что они натворили в Болгарии. Турки цепляются за каждую удобную позицию. Они с самого начала готовились воевать именно от обороны, рассчитывая продержаться до тех пор, пока в конфликт не вмешаются страны Европы. Русская армия штурмовала Балканские перевалы, и мы уже знали, что на помощь туркам никто не придет. Слишком велики были их зверства, и слишком страшно было вступать в конфликт с югороссами, которые одним ударом с воздуха способны испепелить целые армии.

Но все равно у нас было много раненых, причем большинство из них нуждались в срочной медицинской помощи. Медики госпиталя МЧС работали не покладая рук. Я как их бывший пациент знал, что большинство раненых, которые в наших госпиталях давно бы умерли, в госпитале югороссов будут спасены.

Чтобы поддержать страдальцев, проливших кровь за освобождение Болгарии, я выделял время, чтобы побывать в палатах и утешить наших раненых солдат и офицеров. Я рассказывал им о том, как сам не так давно, так же, как и они, лежал на кровати с трубкой и иглой, которую мне ввели в вену. По этой трубке из прибора со смешным названием капельница в мою кровь поступали лекарства. Они спасли меня, хотя врачи госпиталя в Бухаресте и посчитали меня безнадежным.

Раненые, слушая мои рассказы, сразу же становились бодрее. И действительно, искусство медиков югороссов и лекарства творили чудеса. Люди быстро шли на поправку, смертных случаев почти не было, и наши раненые были готовы молиться на своих спасителей.

Здесь, в госпитале МЧС, я встретил еще одного интересного человека. Звали его Андрей Желябов. Как мне рассказал по секрету всезнающий Александр Васильевич Тамбовцев, этот молодой человек в России был арестован за участие в тайном обществе, целью которого было свержение самодержавия. Я издали видел, как господин Тамбовцев несколько раз беседовал с Желябовым, что-то ему объясняя. Молодой нигилист иногда соглашался с Александром Васильевичем, но чаще всего начинал с ним спорить. Говорят, что в спорах рождается истина, если, конечно, оппоненты спорят не из чистого упрямства. А спорить с господином Тамбовцевым из упрямства просто бесполезно. Человек он поживший, много повидавший, так что непримиримо поначалу настроенный Желябов к концу разговора переходил на точку зрения Александра Васильевича.

Сейчас, когда раненых поступало много и каждый человек был на счету, Андрей Желябов выразил желание поработать санитаром в госпитале. Он взялся за незнакомое для него дело с горячностью и старательностью. Надо сказать, что работы было очень много, и даже такой богатырь, как он, к концу дня буквально падал с ног от усталости. Но Желябов — упрямый человек. Немного отдохнув, он снова шел в палаты к раненым, чтобы помогать санитарам переносить больных на носилках, укладывать на операционный стол. А в редкие свободные минуты он беседовал с ранеными и писал под диктовку послания на родину. Каждый день из Константинополя в Одессу уходил пароход, который увозил выздоравливающих раненых и гражданских пассажиров. Заодно он прихватывал и почту.

Андрей Желябов терпеливо писал нехитрые послания наших раненых солдатиков из далекого Константинополя своим близким. В них российские воины помимо обычных поклонов всей родне рассказывали о далекой стране Болгарии, о ее жителях, которые перенесли ужасные страдания от «безбожных агарян», и о чудесных докторах, которые спасли их от смерти.

Часто после того, как послание было написано, начинался разговор о жизни, о нелегком крестьянском труде, о родных селах, куда раненые надеялись вернуться после войны, конец которой уже был виден.

А сегодня я и сам поговорил с Андреем Желябовым. Раненых в этот день было мало — наверное, на фронте наступило затишье. Выкроив часок, я решил посидеть в садике у госпиталя, делая наброски с выздоравливающих, которые неловко ковыляли на костылях по дорожкам бывшего сада турецкого султана. В этот самый момент ко мне и подошел Желябов.

— Все рисуете, Василий Васильевич? — спросил он меня.

— Рисую, Андрей Иванович, — ответил я. — Каждый делает то, что может принести пользу людям. Вы вот тоже помогаете этим несчастным, и может быть, именно благодаря вам кое-кто из них остался в живых.

— Я как-то не думал об этом, — растерянно произнес Желябов. — А ведь мне всегда казалось, что помощь людям, народу заключается в несколько другом. Боже мой, как я заблуждался всего несколько месяцев назад! Как мало я знал народ, хотя и родился в семье крепостного. Но родители мои были дворовыми, а не крестьянами, которые изо дня в день работали в поле. Мы пошли «в народ», но опять-таки так и не поняли ничего. И лишь здесь, в госпитале, повседневно общаясь с мужиками, по приказу царя надевшими солдатские мундиры, я начал их немного понимать.

И получается, что вся наша работа, все труды, все жертвы были абсолютно бесполезны. Ну не хотят мужики бунтовать! Да и сам бунт бессмыслен! Жаль, что это я понял лишь сейчас…

— Андрей Иванович, — сказал я, — вы правы, несправедливостей в мире много. Но бороться с ними посредством бунта — это как тушить пожар керосином. Бунт способен лишь умножить число несправедливостей.

Вспомните, что натворили французы со своей Великой революцией. Свобода, равенство, братство… А чем все кончилось? Гильотинами на площадях. Вандеей. Горами трупов вершителей справедливости и их противников. Революционный задор вылился в желание завоевать мир, и взбесившуюся Марианну, сменившую фригийский колпак на солдатский кивер, пришлось останавливать уже русским воинам под Смоленском, Бородином и у Малоярославца.

Будьте осторожны, Андрей Иванович, не принимайте опрометчивых решений, ибо благими намерениями устлана дорога в ад. Может быть, вам лучше попытаться разобраться с жизненным укладом югороссов? Ведь это тоже русские люди, но в то же время они совсем другие.

Я, может быть, чего-то не понимаю в социальных теориях, но как художник я внутренне чувствую, что общество их построено на совершенно иных принципах, чем Российская империя. Андрей Иванович, попытайтесь вникнуть в их мироустройство. Может, это подскажет вам путь построения такого же общества и у нас в России?

— Хорошо, Василий Васильевич, спасибо за совет, — ответил мне Желябов.

В небе опять раздался гул вертолета. Похоже, что в госпиталь скоро привезут очередную партию раненых. Последнее время среди них стали попадаться болгары, извлеченные русскими солдатами из турецких застенков, а также потерянные, оставшиеся без родителей дети-сироты. Война продолжается.

Желябов с кряхтением поднялся со скамейки и походкой усталого человека побрел к госпитальным палаткам, над одной из которых развевался флаг Красного Креста…

27 (15) июля 1877 года, утро. Болгария, София

Полковник ГРУ Вячеслав Бережной

София медленно приходила в себя после вчерашней эйфории освобождения. Такое же невнятное тяжелое похмелье обычно бывает на следующее утро после праздника, когда выпито все вино, сказаны все тосты, разбита вся посуда и заодно лица. Вчера тоже — сперва русские и болгары вместе тушили пожары, причем русских солдат в городе оказалось как бы не больше, чем местных. Потом на улицах зазвучала музыка, появились бутыли с ракией и вином, вспыхнули высоченные костры, разожженные из брошенных турками поломанных повозок, и начались вполне стихийные народные гуляния.

Со всей своей балканской бесшабашностью София праздновала день своего освобождения. И вместе с жителями веселилась русская гвардия: семеновцы, преображенцы, павловцы, гренадеры пешие и гренадеры конные, драгуны, уланы, казаки. Лейб-гвардии Казачий полк после того, как город был освобожден, не удержался от соблазна и, в полном соответствии с марксистским лозунгом «грабь награбленное», бросился в погоню за удирающими в Македонию обозами черкесов. Уже в потемках они вернулись, хвастаясь трофеями — узлами разнообразнейшего хабара и молоденькими девицами.

Но бог с ними, с казаками. Такими они были, такими и останутся. Недаром их любимая пословица гласит: «Что с бою взято, то свято». А на войне, как известно, как на войне, и черкесы совсем не те люди, по которым стоит плакать. Особенно когда еще не остыли тела последних замученных ими болгар.

Утро встретило нас прохладой, чириканьем птиц и неистребимым запахом гари и мертвечины. Начинался новый день, первый день новой жизни, когда оплакав и похоронив погибших, болгары должны будут приступить к строительству новой жизни. В этой новой жизни не должно быть места Берлинскому конгрессу, прогерманской политической ориентации Болгарии, ее войнам с православными, а уж тем более славянскими соседями. Иначе все труды Югороссии пропадут зря, и все вернется на круги своя.

Об этом, и не только об этом, я, полковник ГРУ Бережной, собираюсь утром вполне серьезно поговорить с будущим государем-императором Александром III. Проделав несколько энергичных упражнений, чтобы разогнать кровь, я уселся в позу лотоса и погрузился в размышления.

Много хорошего сделал царь-батюшка за двенадцать лет своего правления, но и немало дурного тоже. Одно «подмораживание» России чего стоит. Загнали все проблемы вглубь, и получили в ответ такое, что и на голову не налезло. Четверть века без войн вымыли из состава русской армии и флота офицеров с боевым опытом, заменив их паркетными шаркунами. Прекрасный лейтенант или поручик через тридцать лет может оказаться совершенно негодным адмиралом или генералом. Рождественский и Куропаткин, будучи младшими офицерами, честно, кровью и отвагой заработали свои боевые ордена. Но это ничуть не прибавило им ни способностей управлять людьми, ни тактических и стратегических талантов.

Но мирная передышка не бывает вечной. И Русско-японская война, уничтожив все плоды трудов царя-миротворца, положит начало краху империи. Но еще ничего не предрешено, и всех этих ошибок можно избежать. Благо цесаревич — человек неглупый, патриот, и почти такой же трудоголик, как и еще не родившийся товарищ Сталин.

У Александра Александровича есть только одна, почти неразрешимая проблема, и зовут ее Ники. Мальчику всего девять лет, и он еще не сформировался как личность. Надо им плотненько заняться, может быть что-то и получится. Иначе в надлежащий срок обязательно появятся и Алиса Гессенская, и русская генетическая рулетка, и «хозяин земли русской», и «не заслоняйте меня»…

По большей части именно этот факт и стал причиной того, что мы дистанцировались от России, начав создавать свое государство. Безусловно, мы патриоты и порвем любого, кто наедет на нашу родину. Но! Мы должны иметь возможность влиять на ситуацию в России извне, не заморачиваясь подчинением властям в Петербурге или Москве. Власти-то могут оказаться того, некондиционные.

А вот и сам цесаревич — тоже ранняя пташка. Ходил в сопровождении двух казаков из лейб-конвоя умываться к колодцу. Мои люди тоже рядом, но их так просто не увидишь. Они контролируют все происходящее, как правило, не показываясь на глаза.

— Доброе утро, ваше императорское высочество, — приветствую я цесаревича.

— И вам доброго утра, господин полковник, — отвечает он. — Не помешаю?

Я киваю, и он, кряхтя, усаживается радом со мной по-татарски. Вздохнув, он вдруг спрашивает:

— Мечтаете?

— Нет, — отвечаю я, — размышляю.

— А в чем разница? — искренне удивляется цесаревич.

— А вот представьте, — говорю я, — полководец перед сражением. Например, Кутузов перед Бородином. Сидит он всю ночь над картой и размышляет о завтрашнем сражении. Все его мысли воплощаются в конкретный план. И назавтра, согласно этому плану, загрохочут пушки, двинется вперед инфантерия и кавалерия, будет победа или смерть. А вот теперь представьте, что полководец просто мечтает о победе над врагом?

Казаки, слушавшие наш разговор чуть поодаль, невольно прыснули в кулаки, не удержался от усмешки и сам цесаревич.

— Уели, — сказал он, отсмеявшись. — Как есть уели. Разъяснили досконально. Теперь я буду видеть разницу между мыслителями и никчемными мечтателями.

— Ну, мечтатели бывают и не совсем никчемны, — возразил я. — Вот, к примеру, писатель-мечтатель Жюль Верн. Он сейчас находится в Константинополе, все бродит, удивляется, наблюдая за нашими чудесами. Ничего он такого не сделал, кроме того, что написал большое количество книг, в которых мечтал: о подводных лодках, летательных аппаратах тяжелее воздуха, полетах к другим планетам и много о чем еще.

А что из этого получилось? Будущие мыслители в юном возрасте прочли эти книжки, потом выросли, выучились и начали искать способ, как бы все это со страниц любимых книг воплотить в жизнь. То же самое можно сказать и о социальных мечтателях. Только вот результаты экспериментов их последователей могут оказаться просто жуткими.

— Вы о социалистах? — посерьезнев, спросил цесаревич.

— И о них, и о анархистах, и о прочих «истах», ибо имя им легион, — ответил я, — и в основе любого из этих учений лежит мечта о справедливости.

— А что такое справедливость? — пожал плечами цесаревич. — Я уже много думал о том моменте, когда приму Россию из рук моего папа. И мне хотелось бы стать справедливым государем. Но как этого добиться?

— Э, нет, ваше императорское высочество! — ответил я. — В основу государственного управления справедливость ставить нельзя. Тут ее роль вспомогательная. Стержневой идеей государственности является Ее Величество Целесообразность, и только она.

Можно долго спорить, справедливо или нет нынешнее нищенское положение российского крестьянства, до нитки обираемого выкупными платежами. Но я точно могу сказать, что это мало того что нецелесообразно, ибо замедляет рост мобилизационного ресурса армии, но еще и прямо опасно, поскольку рано или поздно приведет к одному большому или многим малым крестьянским бунтам. А вольное дворянство, искусственно поддерживаемое за счет мужиков, уже начинает воротить нос от службы в любой ее форме, становясь обычными паразитами.

Я знаю, что выкупные платежи в иные годы составляют почти половину государственного бюджета, но ведь эти деньги, оторванные от нищих мужиков, просто тупо проедаются. — Я махнул рукой. — Можно сколько угодно мечтать о том, что Россия станет самой промышленно и научно развитой страной. Но и профессора, и инженера, и техника, и рабочего, и даже адвоката кормит русский мужик. Если Россия не сможет обеспечивать себя продовольствием, то плохо будет всем. Вы уж поверьте, было у нас такое, пшеничку в Канаде и Австралии покупали.

— Я обдумаю ваши слова, — серьезно сказал цесаревич. — Так вы считаете, что для России главные — это мужики?

— Не главные, а основные, — ответил я. — Дворянство для России тоже необходимо, но именно как служилый класс. Однако довольно быстро из служилого класса оно превратилось в паразитов. Запомните, паразит — это всегда зло. Особенно если это бывшая опора государства.

— Я обдумаю ваши слова, — еще раз сказал Александр Александрович и, после некоторой паузы, когда к нам подвели лошадей, добавил: — А пока давайте объедем город и посмотрим, что достанется моему другу, Сергею Лейхтенбергскому, который начнет здесь править…

27(15) июля 1877 года, полдень. Константинополь

Сержант контрактной службы

Игорь Андреевич Кукушкин

Ну, вот и все… Кажется, уже не осталось никаких препятствий, способных помешать мне и моей ненаглядной Мерседес стать мужем и женой. Точнее, уже не Мерседес. Вчера она крестилась по православному обряду в одной из греческих церквей. И теперь она Надежда — Эсперанса по-испански. Крестным отцом ее стал Николай Иванович Пирогов, а крестной матерью — Ирина Владимировна Андреева.

Моя любимая активно учит русский язык и старается как можно чаще говорить по-русски со мной, с Ириной и Ольгой Пушкиной. А через неделю у нас венчание. Мы готовимся к свадьбе. Хочется пригласить много гостей, но большинство из них в делах, в боях, в разъездах. Вчера наши освободили от турок Софию, и в городе весь вечер гудел праздник. Гуляли как проживающие тут болгары, так и греки, забывшие о вчерашних недоразумениях с братским православным народом. И лишь турки притихли и были незаметны. Впрочем, у них еще есть возможность без проблем выехать в Анатолию.

Подошло время поговорить с Надеждой Николаевной (отчество, по обычаю, она взяла от крестного отца) о самом сокровенном. О том, откуда мы и кто мы. Впрочем, похоже, что моя милая уже кое о чем догадывается. Но у Наденьки хватило терпения и ума не доставать меня вопросами, на которые я не мог ей дать ответа. За что я был ей очень благодарен.

Получив несколько дней отпуска на устройство личных дел, я с головой зарылся в подготовку семейного гнездышка. В свою квартиру, где мы с ней познакомились, Надя ехать категорически отказалась. Я понимал ее — трудно чувствовать себя счастливой в том месте, где был убит отец и где так внезапно и страшно закончилось ее детство.

Переговорив с комендантом города Дмитрием Ивановичем Никитиным, я получил ордер на довольно уютный домик на берегу Золотого Рога. Совсем недавно в нем жил кадий — судья одного из районов Стамбула. После захвата города служащий султанской Фемиды драпанул от подведомственных ему горожан в неизвестном направлении, и домик стоял пустой. Теперь у него будут новые хозяин и хозяйка.

Надюше наш дом очень понравился. Она по-женски, тщательно осмотрела его, заглянула во все закоулки, что-то бормоча себе под нос. Потом повернулась ко мне сияющим лицом и спросила:

— Игорь, мы здесь будем жить всегда?

— Всегда-всегда, дорогая, — ответил я. — Не считая, конечно, того времени, когда я буду вынужден отправиться туда, куда прикажут мои командиры. Извини, но ты должна все время помнить, что твой муж — кадровый военный, и не всегда ему приходится делать то, что ему хочется. Привыкай…

После этих моих слов Надежда немного пригорюнилась, но видимо, внутренне смирившись с ролью жены служивого, не стала больше продолжать разговор на эту тему.

Мы вышли в уютный тихий садик на берегу залива. Где-то в кустах жасмина чирикали птицы. Синее море, синее небо… Красота. Мы присели на маленькую скамеечку и немного помолчали. Потом я, вздохнув, начал разговор, которого внутренне побаивался, но без которого нам обойтись было бы невозможно.

— Знаешь, Надя, я давно хотел тебе рассказать о себе, — начал было я.

— Знаю, Игорь, — тихо сказала моя любимая. — Я уже заметила, что вы, люди с эскадры, не похожи на других людей. Вы не такие, как все…

— Вот именно, — ответил я. — Мы совсем не из этого мира. Мы пришли издалека, из другого времени, из будущего…

Надежда внимательно посмотрела мне в глаза. Она, наверное, посчитала, что я шучу. Видимо, ожидала, что я расскажу ей о каких-то далеких и загадочных землях, где живут такие же люди, как и я. Но мысль о том, что мы пришли из будущего, не приходила ей в голову.

— Игорь, а ты меня не обманываешь? — осторожно спросила она. — Ты только не обижайся, я знаю, что ты всегда говоришь правду. Но я не могу понять, как можно путешествовать во времени.

— Надя, я не обижаюсь, — сказал я. — Мне и самому непонятно — как мы попали в ваше время. Все произошло очень быстро, словно какая-то могучая сила перенесла нас сразу в девятнадцатый век из века двадцать первого.

— Игорь, — серьезно ответила мне Надежда, — это мог сделать только Господь, — и она перекрестилась, но уже не слева направо, по католическому обычаю, а по православному — справа налево. — Только Всевышний способен совершить подобное. И я знаю, что наша встреча с тобой предначертана именно им.

— Возможно, что ты права, — сказал я. — Мне и самому кажется, что без Промысла Господня здесь не обошлось. И потому мы должны сделать этот мир лучше.

— Скажи, Игорь, а какое оно, будущее? — немного помолчав, спросила меня любимая. — Оно лучше нашего времени или хуже?

Я замялся с ответом. Трудно было ей так сразу сказать. Не все у нас мне нравилось, точнее многое не нравилось. Впрочем, и тут, в XIX веке, тоже хватало всякого… Так что работы у нас хватит на всю жизнь, и даже больше.

Не рискнув рассказать словами о том, что Надя не смогла бы понять, даже если бы ей русский язык был родным, я пригласил ее в домик, где в вещмешке лежал ноутбук, для такого случая одолженный у Иры Андреевой. Положив его на стол, я откинул крышку-монитор, включил загрузку и постарался доступно рассказать Наде о том, что собой представляет этот девайс. Не знаю только, поняла ли она хотя бы четверть того, что я ей рассказал.

Тем временем ноутбук загрузился, и я, щелкая мышкой, запустил фильм, который наши ребята из «Звезды» специально смонтировали для хроноаборигенов-неофитов.

Не отрывая глаз от монитора, Надя смотрела на чудесные картинки, которые двигались, жили внутри небольшого ящичка, лежавшего на столе. Ей было порой трудно понять, о чем говорили герои этого фильма. В таких случаях она нахмуривала свои черные бровки и, страдальчески глядя на меня, бормотала: «Но компрендо…» Тогда я останавливал фильм и медленно, стараясь подбирать русские слова попроще, объяснял ей то, о чем шла речь.

Так мы просидели с Надей над ноутбуком несколько часов, пока на улице не сгустилась тьма, а батареи ноутбука почти полностью не разрядились. Потом, при свете свечи, я еще долго рассказывал любимой о своей семье, которая осталась в той версии будущего, которую мы уже пустили под откос, о родителях, брате, знакомых. Моя любимая слушала внимательно. Ей было интересно все, что касалось меня. И это, как я понял, был не праздный интерес. Она как губка впитывала знания о моем прошлом, чтобы они стали и ее знаниями. Только сейчас я понял, что означает это выражение — «моя половина». Действительно, я, находясь рядом с Надеждой, чувствовал, что она часть меня, родная и любимая.

Тут я понял, что не смогу передать словами то, что хотел бы ей выразить. Поэтому, взяв гитару, которую выпросил у той же Иры Андреевой, и немного попробовав настройку, решил спеть Наденьке песню, которую любил петь мой отец.

Ночь коротка, Спят облака, И лежит у меня на ладони Незнакомая ваша рука. После тревог Спит городок. Я услышал мелодию вальса И сюда заглянул на часок. Пусть я с вами совсем не знаком, И далеко отсюда мой дом, Я как будто бы снова Возле дома родного. В этом зале пустом Мы танцуем вдвоем, Так скажите хоть слово, Сам не знаю о чем.

Как ни странно, но Надя поняла, о чем эта песня. Она зарумянилась от смущения и нежно прижалась к моему плечу. Когда я допел до конца, она посмотрела мне в глаза и сказала:

— Игорь, я такая счастливая… Как хорошо, что мы с тобой встретились!

Я тоже был счастлив. Ведь все мои родные остались далеко-далеко от меня, и я знал, что больше их мне никогда не увидеть. До встречи с Мерседес-Надеждой на душе у меня было пусто и тоскливо, и эту пустоту заполняла только война. А теперь у меня есть любовь, есть самая-самая красивая на свете невеста (без пяти минут жена), есть свой дом, есть хорошие друзья, и есть земля, которую я буду защищать от врагов, если кто-то вздумает на нее напасть…

В этот вечер мы с Надей больше не говорили ни о чем. Мы обошлись без слов — все что требовалось, сказали наши руки и губы… Это был самый счастливый вечер в моей жизни… Надеюсь, что не последний…

27 (15) июля 1877 года. Где-то в Атлантическом океане.

Борт атомной субмарины «Северодвинск»

Джон Девой, авантюрист, романтик и борец за свободу Ирландии

В отведенной мне маленькой каюте рядом со мной сидит человек, с которым предстоит серьезный разговор, и в котором я вижу собрата по духу. Он такой же патриот России, как я Ирландии. Только моя Ирландия — это маленький зеленый остров, а его Россия раскинулась непобедимым исполином на половине Евразийского континента. В ней есть и ледяная тундра на севере, и знойная пустыня на юге, непроходимая тайга в Сибири и высокие горы на Кавказе.

А самое главное то, что в этой стране есть люди, развеявшие в битве у Нового Саламина миф о непобедимости британцев и теперь готовые помочь моей любимой Ирландии в борьбе за ее свободу.

За последний месяц мир уже необратимо изменился. Пала под натиском русской армии турецкая империя. Гордые британцы разгромлены и унижены, в России громят их фактории и изгоняют купцов. На море русские и греческие каперы захватывают британские торговые корабли. Суэцкий канал перешел под контроль России. Так почему бы Ирландии тоже не стать свободной? Мы могли бы предоставить русским в качестве военной морской базы на выбор Дублин или Белфаст. И тогда нам не были бы страшны эти надутые и спесивые британцы.

Говорить с моим новым знакомым мы будем по-английски, ибо русский офицер не знает ирландского, а я русского. Но это ничего не значит — ненависть к нашему общему врагу поможет нам понять друг друга.

— Добрый день, мистер Девой, — вежливо сказал русский офицер. — Мое командование поручило провести с вами беседу о возможности создании в Ирландии сил национального сопротивления. Мое командование готово обучить костяк этих вооруженных формирований, предоставить им вооружение и на протяжении определенного времени снабжать всем необходимым. Условно назовем эти отряды Новой ирландской армией.

Душа моя тут же воспаряет к небесам. Еще вчера ни на что подобное я не мог бы и рассчитывать. С пересохшим от волнения горлом я киваю головой — пусть будет Новая ирландская армия. Главное, что она — ирландская!

— Очень хорошо, — отвечает русский офицер. — Ирландия будет свободной, если найдутся те, кто не побоится пойти в бой за ее свободу.

— Ирландия будет свободной… — как эхо отвечаю я. — Но что мы должны для этого сделать?

— Все очень просто, — сказал мне русский. — Ирландцы должны быть готовы сражаться. Вспомните, как сражались с непобедимыми войсками императора Наполеона Бонапарта испанские гверильяс и русские партизаны. У англичан на вашем острове под ногами должна гореть земля. В каждом графстве должен быть командующий отрядами сопротивления. И их приказ будет законом для всех ирландцев, любящих свою родину.

Я понимаю, что прямого столкновения с британскими войсками эти отряды не выдержат. Да и такой задачи перед ними не будет стоять. Даже безоружные ирландцы могут нанести немало вреда британцам.

Например, чтобы свалить телеграфный столб и оборвать провода, достаточно одного мужчины с топором или пилой. Но лишив британцев связи, они помешают войскам захватчиков действовать согласованно, обмениваться информацией.

Двух-трех человек достаточно, чтобы сжечь мост, дюжины — чтобы за ночь перекопать в нескольких местах дорогу. Вроде не такое уж эффектное это дело, но передвигающиеся по вашему острову британские полки не смогут протащить по таким дорогам артиллерию и обозы. А в обозах — боеприпасы и продовольствие, которое английским солдатам придется нести на себе.

— Вы понимаете, о чем идет речь? — спросил русский офицер. Я кивнул, постепенно вникая в его замысел. — Да, действительно, для того, чтобы превратить жизнь британцев в Ирландии в сущий ад, не нужны ружья и пушки.

Я сказал ему об этом, но русский поморщился и покачал головой.

— Нет, мистер Девой, сражаться с врагом все же придется. Но делать это будут хорошо подготовленные и обученные нашими инструкторами боевые группы. Они будут мобильными, обеспеченные связью, умеющие вести бой с регулярными частями британцев. Только их задача будет заключаться не в том, чтобы убить как можно больше англичан, а в том, чтобы в нужный момент — допустим, когда они получат условный сигнал… — тут русский офицер на мгновение замолчал, а потом хитро улыбнулся: — Ну, скажем: «Над всей Ирландией безоблачное небо», — так вот, по получению этого сигнала они одновременно нанесут удар по британским войскам, дислоцированным в Ирландии.

Причем в первую очередь будет выведена из строя связь, перехвачены вражеские коммуникации, уничтожены командиры английских войск, взорваны и сожжены склады с вооружением и боеприпасами. Британская армия на вашем острове будет парализована. И вот тогда…

Тут русский офицер хитро посмотрел на меня и неожиданно подмигнул.

— Мистер Девой, давайте на этом закончим пока нашу беседу. Я больше пока ничего не могу вам сказать. Одно лишь добавлю — если все будет, как я сказал, Ирландия освободится от своих поработителей в течение нескольких дней. И больше на ее земле не появится ни один англичанин с оружием в руках.

Я слушал рассказ русского, как чудесную сказку со счастливым концом. Я был готов на все, и еще раз посмотрев в уверенное и мужественное лицо моего собеседника, задал ему один, самый последний, вопрос: — Почему именно я, мистер Федорцов?

— В общем-то, все просто, мистер Девой, — ответил он мне, — именно вы как бы случайно встретились на пути мистера Семмса-младшего. Ведь мы не искали контактов с ирландскими эмигрантами, нашей целью в этой операции было лишь организовать возрождение КША. Вы понимаете, о чем я говорю? Ирландией мое командование собиралось заняться на следующем этапе. А тут такая нужная встреча с нужным человеком… Можно посчитать это просто случаем, а можно…

Я снова вздрогнул и прочитал про себя Pater Noster. Действительно, я встретился с Оливером Семмсом совершенно случайно. Но ведь на самом деле случайностей не бывает, на все есть Промысел Господень. Я так много молился о свободе для своей родины, что Он наконец услышал мои молитвы и дал мне шанс. Да, я не слышал гласа из огненного куста, и ко мне с облаков не обращались ангелы, но вот этот сидящий передо мной крепкий немногословный человек вполне мог быть зримым земным воплощением одного из небесных воинов, например архистратига Михаила.

А русский офицер тем временем продолжал говорить, спокойно и буднично.

— Мы знаем, что вы один из самых авторитетных представителей ирландского сопротивления, и наше командование будет работать именно с вами. Но как у нас говорят, один в поле не воин, и поэтому необходимо расширять движение. Для борьбы нужны люди, деньги и оружие. Вы найдете людей, мы дадим вам все остальное. — Он встал. — Через несколько дней вы будете в Константинополе и встретитесь с нашим адмиралом. У вас есть эти несколько дней, чтобы подумать и решить для себя все вопросы. Честь имею, мистер Девой, наш разговор окончен!

Русский ушел, а я остался, мучительно соображая — с кого бы я мог начать, и кто именно из моих товарищей никогда не предаст меня и останется верен общему делу и в беде и в радости. Ведь победить — это будет меньше половины дела, главное, чтобы потом победа не обернулась поражением из-за склоки вождей. Принцип британцев — разделяй и властвуй. И в этом они большие мастера. Поэтому к подбору соратников надо отнестись особенно тщательно, как и к защите от возможной измены. Пусть не каждого можно купить, но зато любого могут продать его друзья, как Иуда продал Спасителя за тридцать сребреников.

Действительно, те несколько дней, что остались у меня до прибытия в Константинополь, я должен посвятить тщательному обдумыванию того, что я скажу русскому адмиралу, и что потом скажу товарищам по борьбе. Но несомненно только одно — мы должны победить. Ирландия должна быть свободной!

28 (16) июля 1877 года. Атлантический океан,

110 миль к западу от Гибралтарского пролива

Майор армии Конфедерации Оливер Джон Семмс

Мы провели несколько дней на борту русской субмарины «Северодвинск». Обстановка была спартанской, но моих спутников поразило гостеприимство русских моряков. Да и кормили вполне сносно. Вскоре после погружения нас пригласил на ужин капитан субмарины кэптен Верещагин, который так тепло принимал меня по дороге в Америку. После сытного обеда он охотно ответил почти на все наши вопросы. Капитан изящно обошел вопрос происхождения субмарины, а также большинство технических вопросов, ссылаясь на военную тайну. Зато он рассказал про скорость субмарины — подумать только, до тридцати пяти узлов в подводном положении! — а на вопрос о мощи сказал только, что весь английский флот они потопить не в силах, но на все броненосцы боезапаса хватит без проблем, и еще останется на всякий случай.

После этого так получилось, что кэптен Верещагин беседовал в основном с президентом Дэвисом, а Джон Девой проводил немало времени в компании старшего лейтенанта Федорцова, который, как я понял, командовал на этом корабле абордажной партией. Нас же с генералом Форрестом развлекал то один, то другой офицер. Но большую часть времени мы были предоставлены самим себе. Как сказал нам кэптен Верещагин, людей, которые хотели бы с нами поговорить, мы увидим в самое ближайшее время.

И наконец, сегодня нам объявили, что «карета подана», и что нам предстоит пересесть на ожидающий нас надводный корабль, носящий название «Североморск». С такими названиями несложно и язык сломать… Я спросил тогда, не означает ли «Северо» что-нибудь типа ship, на что ответом были дружные улыбки наших хозяев, после чего мне объяснили, что это всего лишь названия городов, а «север» по-русски означает North.

Вот субмарина, к гостеприимству которой мы привыкли, всплыла (так как в ней нет иллюминаторов, здесь мы поверили нашим хозяевам на слово), открылись люки, и мы поднялись по лесенке к ожидавшей нас шлюпке. А в небольшом отдалении стоял самый большой корабль, какой мне довелось когда-либо видеть. Длиной не менее пятисот футов, без единого паруса, с железными мачтами, на которых было установлено множество непонятных приборов… Еще меня поразил тот факт, что на бортах корабля не было пушек; как сын морского офицера я привык к ряду орудий на каждом борту. Да и на «Дайане», которой мне довелось командовать в тех памятных боях, немногочисленные пушки тоже были расположены по бортам, а носовую пукалку можно было всерьез и не принимать.

Шлюпка, в отличие от тех, к которым я уже привык на субмарине, была железной, и она домчала нас до «Североморска» за какие-то пару минут. Другие шлюпки в это время подходили к «Северодвинску» и что-то туда загружали. Скорее всего, это было продовольствие. Ведь как я успел узнать, подводный корабль при всей своей мощи не нуждался в бункеровках углем и пресной водой и зависел только от наличия свежих продуктов.

На борту «Североморска» нас тоже приветствовали как самых желанных гостей. Командир корабля кэптен Перов лично встретил нас у трапа и предложил отвести в наши каюты. Но мы попросили разрешить нам попрощаться с «Северодвинском».

И вот тот начал погружаться в морскую пучину. Мы махали ему вслед, хотя, как с улыбкой пояснил нам мистер Перов, после того как там задраили люки, они нас уже не видят.

После этого мы заселились в каюты, хоть и не роскошные, но намного более уютные, чем на субмарине. Как сказал наш любезный хозяин, «Североморск» как раз передавал дежурство в этих водах другому кораблю, носящему имя древнего русского правителя «Ярослав Мудрый», после чего и направлялся прямо туда, куда нам и было нужно — в Константинополь. Прошло совсем немного времени, и наша «карета» двинулась на восток, в направлении бывшей столицы Османской империи.

29 (17) июля 1877 года.

Константинополь. Комендатура

Член-корреспондент Императорской Академии наук и профессор общей химии

Дмитрий Иванович Менделеев

Дмитрий Иванович попал в Югороссию, как Чацкий, прямо с корабля на бал. В 1876 году он был направлен Министерством финансов Российской империи и Русским техническим обществом в командировку в САСШ. Дело в том, что наплыв дешевых американских нефтепродуктов на мировой рынок в середине 1870-х годов привел к падению цен на нефть и продукты из нее и к сокращению числа нефтеперегонных заводов в Баку со ста до двадцати, а потом и до четырех. Это нанесло огромный ущерб нефтепромышленникам России. Их беспокойство передалось правительству. Для выяснения причин падения цен на нефть и получения сведений о положении нефтяного дела было решено послать за океан экспертную комиссию. Самым подходящим поводом стала организованная в Филадельфии Всемирная выставка, приуроченная к 100-летию независимости США.

Дмитрий Иванович вспомнил, как неприятно поразил его внешний вид и благоустройство городов САСШ. Улицы Нью-Йорка были узкими, вымощены булыжником и убраны чрезвычайно плохо, хуже, чем окраины Петербурга или Москвы. Дома кирпичные, некрашеные, неуклюжие и грязные; по самим улицам грязь. Магазины и лавки напоминают уездные города России.

Словом, первое впечатление при въезде было не в пользу города с миллионным населением. Поначалу он подумал, что это окраины. Впоследствии, однако, оказалось, что и весь Нью-Йорк, прославившийся своей роскошью, не щеголяет внешней опрятностью.

Менделеева удивил тот факт, что ему не удалось обнаружить даже интереса к проведению глубоких научных исследований. С явным недоумением он писал в дневнике: «Научная сторона вопроса о нефти, можно сказать, в последние лет десять почти не двинулась. Есть работы, но от них дело не уясняется, да и работ-то мало. Будь в какой другой стране такая оригинальная и богатая промышленность, какова нефтяная, над научной ее стороной работало бы множество людей. В Америке же заботятся добыть нефть по возможности в больших массах, не беспокоясь о прошлом и будущем, о том, как лучше и рациональнее взяться за дело; судят об интересе минуты и на основании первичных выводов из указанного. Такой порядок дела грозит всегда неожиданностями и может много стоить стране».

В нефтяных районах Питтсбурга Менделеев тщательно изучал технические и экономические аспекты постановки нефтяного дела в США и снова с сожалением отмечал отсутствие научных исследований в этой области. Но любое практическое новшество, будь то оригинальное устройство какого-либо механического агрегата или решение технологического процесса, получало высокую оценку русского ученого и тут же бралось им на заметку с намерением применить на Бакинских промыслах.

Из САСШ Менделеев вернулся убежденным в том, что Россия вполне может соревноваться в развитии нефтяного дела с американцами, хотя накануне его поездки там добывали нефти в четырнадцать раз больше, чем в России. Но разочаровала великого химика неистребимая косность российской бюрократии. Когда в высших сферах Петербурга он высказал мнение о том, что Россия должна обогнать САСШ по нефтедобыче, министр финансов Российской империи Михаил Христофорович Рейтерн воскликнул:

— Да что вы, батенька! Да где же это нам тягаться с американцами-то! Мечтания это все, профессорские мечтания!

И вот тут он совершенно неожиданно получил довольное странное приглашение посетить Константинополь. Подписано оно было новым канцлером империи графом Николаем Павловичем Игнатьевым. В приложенной к приглашению записке некий господин Тамбовцев написал с ужасными орфографическими ошибками пожелание побыстрее встретиться «с гениальным русским химиком» и «первооткрывателем Периодического закона химических элементов». Этот самый господин обещал продемонстрировать Дмитрию Ивановичу нечто, что должно его заинтересовать.

Менделеев решил съездить в Константинополь, несмотря на то что он едва успел отдохнуть после только что завершившейся заокеанской командировки. Тем более что ему давно хотелось посмотреть этот древний город и на то, что сейчас происходит на Босфоре. Слухи о таинственной Югороссии и тамошних константинопольских чудесах успели добраться и до Нового Света.

Несколько дней путешествия сначала по железной дороге, потом по морю — и вот, с запиской господина Тамбовцева, который оказался кем-то вроде канцлера Югороссии, Дмитрий Иванович оказался в приемной коменданта Константинополя.

Здешние чиновники, не в пример российским, дело свое знали хорошо. Едва увидев почерк и подпись автора записки, они немедленно засуетились, очень быстро выправили Дмитрию Ивановичу все необходимые документы и дали провожатого, который и отвел его в бывший султанский дворец, занимаемый новой властью.

Господин Тамбовцев оказался мужчиной среднего роста, с небольшой седой бородкой и усталыми глазами. Несмотря на свой возраст — он был как минимум лет на десять старше Дмитрия Ивановича — Тамбовцев первым поднялся из-за большого письменного стола, заваленного бумагами, и с уважением пожал руку Менделееву.

— Дмитрий Иванович, разрешите представиться: Александр Васильевич Тамбовцев. Я очень рад, что вы нашли время и приехали к нам. Думаю, что вы не пожалеете об этом. У нас есть, что показать такому талантливому ученому, как вы.

— Вы преувеличиваете мои успехи в химии, — сказал Менделеев. — Ну, а насчет того, что бы вы хотели мне продемонстрировать, скажу прямо: любое новшество, пусть даже и не касаемо химии напрямую, всегда для меня любопытно.

— Нас сейчас занимает то, что вы изучали во время вашей командировки в САСШ. А именно — добыча и переработка нефти. Точнее, с добычей мы уже вроде бы решили проблему. Югороссия подписала договор с великим князем Румынии Каролем о поставках нефти, добываемых на нефтепромыслах Плоешти. Три железнодорожных батальона русской армии, работая ударными темпами, построили ветку Плоешти-Констанца. Мы планируем протянуть трубопровод, по которому добытая в Плоешти нефть пойдет к нефтеперерабатывающим заводам к Констанце. Дмитрий Иванович, нам нужна нефть и продукты из нее!

— Гм, а зачем вам столько нефти? — поинтересовался Менделеев. — Ведь, если мне помнится, в Плоешти добывают ее ежегодно около девяти миллионов пудов.

— Это, по-вашему, много?! — воскликнул господин Тамбовцев. — Для нас это капля в море. Запомните, нефть и продукты ее переработки — это кровь машинной цивилизации. Я не говорю уже про смазочные масла, без которых невозможна работа никаких машин.

Но давайте по порядку. При помощи самой тяжелой фракции нефти, асфальта или битума можно мостить дороги — с покрытием более качественным, чем булыжные мостовые. Следующая по весу фракция — мазут. Это топливо, на котором работают двигатели наших кораблей. Еще более легкая и летучая фракция — дизельное топливо, или соляр, служит горючим для наших наземных машин, которые вы тоже скоро увидите. Без керосина, который для вас не более чем горючая жидкость для новомодных керосиновых ламп, не поднимутся в небо наши летательные аппараты тяжелее воздуха. И наконец, бензин, который сейчас во всем мире используют как чистящее средство и для медицинских целей, тоже пригоден в качестве топлива для моторов и для производства страшного зажигательного оружия — напалма. Все это нужно нам просто в огромных количествах, по сравнению с которыми румынские девять миллионов пудов — это, повторюсь, капля в море. А через не такое уж большое время все это понадобится и в самой России, только в объемах многократно превосходящих наши. Мы сейчас строим нефтеперегонные заводы, на которых добытая в Румынии нефть будет перерабатываться во все эти продукты. Хотите поучаствовать в их строительстве?

К чести Менделеева, он практически сразу же принял предложение господина Тамбовцева — понял, что здесь сокрыта какая-то великая тайна. А раскрывать тайны — это огромная радость для ученого.

29 (17) июля 1877 года. Румыния, Бухарест

Бывший полковник армии САСШ

Джон Александер Бишоп

Хуже города Бишоп еще не видел.

По расписанию, поезд должен был прибыть в Бухарест в 8:00. Бишоп уже знал о том, что нужно переставлять стрелки, и попытался объясниться с проводником, чтобы узнать — на сколько именно. Но проводник, как назло, совсем не говорил по-английски. К счастью, один из его людей, Джон Шерман, урожденный Иоганнес Швеннингер из Германии, смог-таки объясниться с проводником, хоть и с огромным трудом.

Оказалось, что Шерман говорил на швабском диалекте, а проводник на австрийском, которые хоть и родственны друг другу, но на слух очень мало похожи. Часы в конце концов переставили, а проводник обещал сказать, когда они будут в Бухаресте, присовокупив, правда, что это все равно конечная станция.

Но вот уже восемь, девять, десять часов — и никакого Бухареста. Наконец, почти в одиннадцать поезд пришел на вокзал какого-то большого города. На вывеске значилось что-то вроде «Бьюкурести». Бишоп расслабился, когда вдруг в купе вошел проводник и спросил что-то у Шермана. Тот перевел:

— Бухарест. Конечная. Пора сходить.

Кто ж мог знать, что румыны даже название своей столицы не могут правильно написать…

На перроне их уже ждал человек, с виду похожий на турка. Увидев их, он подошел и спросил на неплохом английском:

— Полковник Бишоп? Здравствуйте, меня зовут Саид Мехмет-оглы. Добро пожаловать в Бухарест. Эй, куда?!

Бишоп обернулся и увидел, как какие-то смуглые и совсем молодые люди убегают с двумя чемоданами. Он и его люди привычно потянулись к кобурам, но их на боку не оказалось; им было сказано еще при высадке во Франции, что в Европе оружие можно держать только в багаже. Братья Джонсоны побежали за ворами, но куда там… Те даже с чемоданами бежали быстрее американцев, потом юркнули в какой-то проход, как крысы в нору, и потерялись из виду.

Один из чемоданов, в котором была запасная одежда, было не очень жалко. А вот в другом были винтовки братьев, как раз те самые, с которыми они прошли всю Гражданскую войну. В части, которой командовал полковник Бишоп, эти двое были шарпшутерами — снайперами. И это были те самые винтовки, из которых они потом отстреляли столько индейцев.

Саид отвез их в отель «Атене-Палас» и отъехал, обещав найти замену винтовкам.

Гостиница была действительно неплохой, но вот обед… Какая-то желтая каша, непонятное мясо и никому не нужные овощи. Виски не было, зато вино понравилось всем, кроме Шермана: оно было очень сладким.

После обеда все ретировались в номер Бишопа, который на прощание спросил у метрдотеля, нет ли газет на английском. Таковых не было, но вот немецкоязычная Bucharester Zeitung нашлась.

В номере Шерман погрузился в газету. Потом вдруг посмотрел на Бишопа:

— Полковник, вот здесь интересная информация. Видите?

— Вижу, и ребята, думаю, видят, — ответил полковник. — И что же там написано?

Шерман постучал пальцем по газете.

— Русские взяли Софию, и третьего августа туда торжественно въедет новоиспеченный великий принц Болгарский с невестой. А присутствовать будут и русский император, и ихний кронпринц, и еще куча самых важных лиц. А еще пишут, что война закончена, а потому особых строгостей быть не должно.

— Интересно, — задумался полковник. — Ну что ж, значит, нам нужно туда попасть не позже первого. Где же этот проклятый Саид?

Тут послышался стук, и вошел Саид с каким-то длинным свертком.

— Купил две винтовки Снайдер-Энфилд, — сказал он. — Неплохие, как меня уверили. Там же и тридцать патронов к ним. Надеюсь, вам хватит. Больше патронов не было.

Бишоп посмотрел на проводника.

— Саид, нам нужно уже первого числа быть в Софии.

Собираясь с мыслями, Саид поднял глаза к небу и начал перебирать четки.

— До Бекета можно будет доехать на поезде за полдня. Вот оттуда будет сложнее, ведь поезда в Болгарию еще не ходят. Надо будет переправиться через реку в Оряхово, там купить коней и поехать через горы, через Врацу и Мездру. Будем на месте не раньше вечера первого. Ничего, дом для вас уже приготовлен, и из окон видна улица, по которой будут проезжать русские свиньи.

— Похоже, вы их не любите? — хмыкнул Шерман.

Саид по-восточному экспрессивно всплеснул руками:

— А за что мне их любить? Моей семье раньше принадлежали земли в Валахии и в Болгарии. Из-за русских мы сначала потеряли первые, потом вторые. И если они получат свое, то я плакать не буду. Ладно, не надо об этом. Билеты я сейчас куплю. Завтра в девять утра заеду за вами, первый поезд на Бекет уходит в десять. Если, конечно, уйдет вовремя.

Тут вмешался Алекс Джонсон:

— А далеко от дома до той самой улицы?

— Метров двести. По-вашему, около семисот футов.

— А где можно будет пристрелять винтовки? — не отставал снайпер.

— Лучше всего в Болгарии, там по дороге будут безлюдные места, — ответил Саид.

— А какая скорость перезарядки? — вступил в разговор второй Джонсон.

— Десять выстрелов в минуту — значит, около шести секунд на один выстрел, — терпеливо отвечал Саид.

Джонсоны кивнули.

— Потренируемся, спасибо, — ответил Алекс. — Патронов должно хватить.

Когда Саид вышел, Бишоп задумчиво сказал:

— Боевой порядок обсудим после рекогносцировки. Одеться нужно будет по-разному, но за местных мы никак не сойдем, поэтому будем изображать из себя путешественников. Шерман, купи себе одежду, какую носят немцы. Думаю, для тебя это будет несложно. Братья будут стрелять издалека, оденетесь, как обычно. Смит и Браун, будете изображать из себя богатых туристов, таких здесь немало, да и одежка соответствующая имеется. Стейплтон, будешь изображать пьяницу-ирландца, найдешь что-нибудь подходящее в городе. Я же буду контролировать все издалека, думаю, оденусь как болгарин, одежду добуду там. Ужинаем здесь же, в отеле, хоть тут и отвратно кормят. По бабам не шляться, по злачным кварталам тоже, задержки и проблемы нам не нужны. Все свободны. До вечера!

30 (18) июля 1877 года, полночь.

Курорт Бат на Эйвоне

Королева Виктория

Забывшуюся тяжелым, полным кошмаров сном королеву внезапно разбудили шум и суета. На мгновение ей вдруг почудилось, что служащие русскому царю морские демоны, больше месяца назад выкравшие ее невестку, снова выползли из моря, и на этот раз пришли уже за ней. Правда, не было слышно ни выстрелов, ни звуков борьбы…

Виктория на ощупь быстро накинула на тело халат, сунув в карман вытащенный из-под подушки револьвер системы Адамса. В последнее время без этого револьвера под подушкой королева не могла уснуть. Ей все чудились крадущиеся по коридорам дворца люди в черных плащах, с большими ножами в руках, жаждущие отрезать ее голову и отвезти ту русскому царю.

Гвардейские караулы в здании, примыкающем к «Королевскому полумесяцу», были удвоены, по соседству расквартировали несколько полков, в чьей лояльности Виктория не сомневалась. Но все равно кошмары приходили к ней каждую ночь: иногда убийцы выбирались из-под воды в одном из горячих источников курорта, иногда прилетали на своих плащах, похожих на крылья летучих мышей, а иногда и выбирались из-под земли, как ожившие мертвецы. И вот теперь эта внезапная побудка!

Чиркнув спичкой и самостоятельно запалив свечу, королева позвонила в колокольчик. Минуту спустя прибежал слуга, которого Виктория знала с того самого дня, когда юной восемнадцатилетней девушкой взошла на британский престол. Он был взволнован. Увидев знакомое лицо, королева немного успокоилась, хотя и не разжала пальцы на рукоятке спрятанного в кармане револьвера.

— Джон, — строгим голосом спросила она, — что там за шум, и по какой причине все так бегают и орут?

— Ваше величество, — заикаясь от волнения, сказал слуга, — там… там, на западе, сильное зарево от большого, очень большого пожара… Мы думаем, что это горит Бристоль. Мы не осмелились побеспокоить ваше величество.

— Вы уже меня побеспокоили — этой ерундой! — рявкнула королева на втянувшего голову в плечи слугу. — Сейчас я сама пойду и посмотрю на этот ваш пожар.

Виктория вышла на лужайку перед «Полумесяцем». На горизонте королева заметила страшный багровый отблеск, не похожий на обычный лунный свет. Как будто распахнулись врата в пекло. Вблизи, на багровом фоне, были заметы черные силуэты людей, словно вырезанные из картона. Шум уже стих. Все молча смотрели на то, что творилось где-то далеко на западе.

Королева подошла к окну и тут же испуганно отпрянула. Посмотреть действительно было на что. Зарево пожара, подсвечивающее багровым цветом низко нависшие облака, само по себе было жутким зрелищем. Но прорезающие время от времени небо бело-голубые вспышки, как молнии озаряющие горизонт, окончательно добили королеву. Она поняла все.

Там, где сейчас бушевал этот огненный ад, должен был находиться флот Канала, ее последние корабли, уцелевшие после гибели Средиземноморской эскадры.

Семь лет назад пруссаки разгромили Францию, тем самым устранив угрозу для Британских островов со стороны флота императора Наполеона III. С тех пор флот Канала находился в постоянном небрежении и медленно приходил в упадок. Все новейшие корабли шли на Средиземное море, укрепляя эскадру, которая должна была подпереть слабеющую Турцию в ее неизбежном противостоянии с Россией.

Подперли. Сначала турки натворили в Болгарии таких зверств, что даже британская палата общин освистала премьера Дизраэли, когда тот лишь заикнулся о военной помощи османам. Потом появились эти проклятые югороссы и легко, играючи, словно ребенок оловянных солдатиков, смахнули Блистательную Порту с политической карты мира.

Не успокоившись на этом, новоявленные конкистадоры в битве при Саламине одним кораблем уничтожили британскую эскадру, которая состояла из лучших кораблей с лучшими командами. После этого печального события, вспомнив, наконец, про флот Канала, королева Виктория приказала срочно привести его в порядок и подготовить к походу. Первоначально планировалось управиться за месяц. Но в ходе работ всплывали все новые и новые проблемы, и выход флота в море отложили сначала на неделю, потом еще на одну, а потом еще и еще.

Очередной срок готовности должен был наступить послезавтра — 1 августа. Во всяком случае, это клятвенно обещали лорды Адмиралтейства. Королева решила двинуть свои корабли в Балтику и на руинах Петербурга принять капитуляцию Российской империи. Ее мозг, воспаленный ночными кошмарами и жаждой мести, абсолютно не воспринимал тот факт, что с моря российская столица надежно прикрыта мощными фортами Кронштадта. А Балтийский флот, хоть и слабее британского, но все же находится в значительно лучшем состоянии, чем четырнадцать лет назад. Один броненосец «Петр Великий», поддержанный береговой артиллерией, в бою стоит едва ли не половины всей британской эскадры. А ведь по дороге на Балтику англичанам придется прорываться через Датские проливы, чего тамошний король обещал не допустить.

Ладно бы если он только подписал эту бумажку, в которой говорилось о запрете прохода в Балтику боевых кораблей небалтийских государств. В конце концов, британский флот всегда делал то, что ему было выгодно, не обращая внимания на разную дипломатическую возню.

Этот датский безумец стал лихорадочно строить на побережье проливов береговые укрепления, а русским как-то удалось уговорить немцев поставить туда новейшие одиннадцатидюймовые орудия Круппа, только-только принятые на вооружение германской армии. Теперь прорываясь в Балтику, британскому флоту придется понести немалые потери, за что придется еще раз в воспитательных целях сжечь Копенгаген.

Теперь же, глядя на зарево, королева Виктория поняла, что у нее больше нет флота. Там, на горизонте, подожженный каким-то адским оружием, пылает портовый город Бристоль: его доки, верфи, угольные склады и арсеналы. Это адское багровое зарево висит над горизонтом оттого, что сейчас в пожаре бессмысленно сгорают миллионы стоунов угля, приготовленные для снабжения флота. Яркие вспышки — это взрывы пороховых картузов в арсеналах и в артиллерийских погребах гибнущих кораблей.

Это означает конец всем мечтам о реванше. Конец флоту, конец Британии, которая со времен Френсиса Дрейка и королевы Елизаветы неколебимо опиралась на мощь своих эскадр и мужество моряков. Все началось при одной королеве, и все закончилось при другой. После особо сильной вспышки Виктории стало нехорошо и, придушенно захрипев, она тяжело сползла на пол.

Тогда же. Бристольский залив, 70 миль западнее Бристоля, АПЛ «Северодвинск»

Та же картина с заревом пожара и отсветами взрывов наблюдалась и с мостика атомной подводной лодки «Северодвинск», четверть часа назад отстрелявшейся по британским кораблям и береговым сооружениям крылатыми ракетами «Калибр». Только тут главными эмоциями были не страх и растерянность, а удовлетворение тем, что сорваны очередные планы «англичанки» нагадить России. Собственно, эта самая картина на горизонте и говорила о том, что операция прошла успешно и флот Британии придется строить заново.

Теперь, когда русские захватили Суэцкий канал, а к антибританскому союзу присоединились Испания и Португалия, Британские острова могут оказаться начисто отрезанными от своих традиционных морских маршрутов. Мадрид и Лиссабон предоставили русским рейдерам возможность заходить в свои порты и пополнять запасы угля, воды и продовольствия в расчете на то, что в дальнейшем удастся присоединить к себе кое-что из британских колониальных владений. С другой стороны, на севере, в «благодарность» за былые «копенгагирования» такое же решение приняла Дания, и теперь русским клиперам и броненосным фрегатам не нужно для пополнения запаса возвращаться в Ревель и Кронштадт. После гибели остатков британского флота рейдерские действия русских крейсеров обороны грозят превратиться в удавку на шее Британии. А на западе, пока еще медленно-медленно, начинал закипать «ирландский котел».

Люди, стоящие на мостике «Северодвинска», все это прекрасно знали. Им было известно и то, что теперь ситуация в Британии изменится необратимо. Власть королевы Виктории рухнет, и, как водится, ей на смену придет хаос. Но, как говорится, проблемы бриттов русских не беспокоят.

Убедившись, что операция прошла успешно, старшие офицеры подводной лодки покинули мостик. Лязгнули задраенные люки, и «Северодвинск» скрылся под водой, словно его здесь никогда и не было.

30 (17) июля 1877 года, полдень.

Константинополь, дворец Долмабахче

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

Вчера мне довелось поручкаться с живой легендой — самим Дмитрием Ивановичем Менделеевым. Он совсем недавно был в САСШ, где изучал постановку там дела в области нефтедобычи и нефтепереработки. Умнейший дядька, все схватывает на лету. Мы через «полковника Александрова» вызвали его из Петербурга. Он прибыл и сразу же загорелся нашей идеей строительства в Югороссии современных нефтеперегонных заводов для массового производства бензина, керосина и дизельного топлива.

Похоже, что Менделеев с самого начала догадывался о нашем происхождении. Как я уже говорил, он был умным человеком и, естественно, не мог не сделать определенных выводов, увидев все наши югоросские «технические чудеса». Я, как умел, отвечал на его бесконечные вопросы, пока он, видимо, созрев, не задал мне прямо в лоб свой самый главный вопрос:

— Александр Васильевич, пожалуйста, скажите честно — кто вы и откуда?

Я тяжело вздохнул. Опять придется рассказывать человеку историю с нашим переносом в прошлое из XXI века, выслушивать кучу ахов и охов, а потом успокаивать нервы ошеломленного хроноаборигена валерьянкой или чем покрепче.

Но к счастью, с Дмитрием Ивановичем было совсем не так. Узнав о нашем иновременном происхождении, он сразу же взял быка за рога и стал выспрашивать меня о наших успехах в области химии. А я, как человек, разбирающийся в этой науке в объеме знаний, полученных в средней школе, как мог отвечал на вопросы великого ученого.

В конце концов, мне надоело выглядеть двоечником, отвечающим урок преподавателю, и я свернул нашу научную беседу, обещав Менделееву дать почитать на сон грядущий учебник химии, который вроде бы хранился в нашей библиотеке.

Устроив его в нашей гостинице, сооруженной в помещении бывшего султанского гарема — прежние жители его давно уже разбрелись по белу свету, — я зашел к адмиралу Ларионову и доложил ему о прибытии Менделеева и о состоявшейся беседе. Виктор Сергеевич, твердо решивший учредить в Константинополе свой университет и сейчас подыскивающий подходящую кандидатуру руководителя для этого учебного заведения, оживился и спросил у меня:

— Александр Васильевич, а как вы смотрите на то, чтобы предложить Менделееву возглавить наш константинопольский универ? Фигура-то мирового масштаба. Да и как прикрытие он для нас лучшая кандидатура. Если он будет ректором, то никто не удивится, когда отсюда одно за другим пойдут открытия да изобретения…

Я почесал затылок.

— Видите ли, Виктор Сергеевич, — сказал я, — как ученый Дмитрий Иванович, безусловно, фигура первой величины. И дел для него у нас бы нашлось сколько угодно. Переработка нефти, производство столь необходимых нам машинных масел, создание бездымного пороха, наконец. Но ведь в свое время он принимал деятельное участие в разработке проекта создания в азиатской части России университета в Томске. Его даже предполагалось назначить ректором этого университета, но по каким-то личным обстоятельствам Менделеев в Томск не поехал.

— Ничего, — кратко, по-военному ответил мне Ларионов. — Разберемся! Так что, Александр Васильевич, я полагаю, что Менделеев — это именно тот человек, который нам нужен, и попрошу вас пригласить его завтра ко мне… Ну, скажем, к полудню.

Попрощавшись с адмиралом, я отправился в библиотеку, нашел там в разделе технической литературы «Основы общей химии» — трехтомник, учебник для вузов, и отнес его Менделееву. Тот вцепился в эти тома, словно ястреб в добычу, и чуть ли не вытолкал меня из своей комнаты, спеша ознакомиться с попавшим к нему в руки сокровищем.

А сегодня я зашел к нему в начале двенадцатого. В комнате было накурено так, что можно было вешать топор, а Дмитрий Иванович, похоже, так и не спавший ни минуты, с воспаленными до красноты глазами листал учебник, делая пометки карандашом в своей рабочей тетради. Мне стало его жалко.

— Дмитрий Иванович, — сказал я, — отдохните хоть немного. Посмотрите, на кого вы сейчас похожи. Поверьте мне, вам будет предоставлено достаточно времени для того, чтобы освоить все наши знания. Если, конечно, вы согласитесь остаться в Константинополе и поработать в нашем университете.

— А разве в Константинополе есть университет? — удивился Менделеев. — Я ничего о нем раньше не слышал.

Я немного замялся.

— Видите ли, Дмитрий Иванович, своего университета у нас, действительно, пока еще нет. Но наш командующий уже твердо решил, что он нам необходим, а значит, он обязательно будет. Как вы понимаете, тому, что будут преподавать в Константинопольском университете, не научат больше нигде. В остальных подобных учебных заведениях мира эти знания пока еще не даются. А знания — это, как говорится, сила, особенно сейчас — на заре машинной цивилизации, в век железа и пара. В связи со всем этим мы хотим предложить вам возглавить Константинопольский университет, став его ректором. Впрочем, более подробно на эту тему с вами и хочет лично побеседовать адмирал Ларионов.

В течение четверти часа я проветривал комнату Менделеева от ядреного табачного дыма, а великий химик приводил себя в порядок, готовясь к встрече с главой Югороссии. Потом, еще немного передохнув, ровно к полудню мы отправились на рандеву с адмиралом.

Виктор Сергеевич сердечно поприветствовал Менделеева и радушно пригласил его за стол. Адмирал с любопытством смотрел на живую знаменитость. Дмитрий Иванович был не похож на свои портреты, к которым мы все привыкли. На них он обычно изображался пожилым седым человеком, а здесь сидел еще крепкий и моложавый сорокадвухлетний мужчина с едва заметными залысинами и острым взором.

— Дмитрий Иванович, — начал Ларионов после несколько затянувшейся паузы, — как я понял, Александр Васильевич уже рассказал вам — кто мы и откуда?

Менделеев кивнул и, в свою очередь, спросил:

— Господин адмирал, как рассказал мне Александр Васильевич, вы хотите предложить мне место ректора Константинопольского университета. Не так ли?

Адмирал Ларионов бросил на Менделеева внимательный взгляд:

— Да, Дмитрий Иванович, вы все правильно поняли. Мы считаем, что вы как раз тот человек, который сможет сделать наш университет лучшим в мире. Вы понимаете, насколько это дорогое удовольствие с финансовой точки зрения — содержать подобное учебное заведение. Но это необходимо, в том числе и с точки зрения политики. Пусть это будет и не очень скоро, но чем больше студентов из других стран мы обучим, тем больше у нас будет искренних друзей, смотрящих на мир так же, как и мы.

Кроме того, мы сможем отбирать для работы на наших заводах самых лучших выпускников нашего университета. Соединив имеющиеся у нас знания, ваши талант и авторитет, мы сможем сделать так, чтобы Константинопольский университет стал действительно лучшим из лучших.

Дмитрий Иванович кивнул.

— Господин адмирал, я тщательно все взвесил и хочу сказать вам, что принимаю ваше предложение. Не скрою, для меня это большая честь. Теперь хочу спросить — каким вы видите этот университет, какие в нем будут факультеты и на каких условиях будет проходить обучение?

Адмирал Ларионов пожал Менделееву руку.

— Я очень рад, что вы, Дмитрий Иванович, согласились с моим предложением возглавить наш университет. Поверьте, что и для нас ваше согласие — большая честь.

Теперь о том, какие здания будут вам предоставлены. Поговорите с нашим комендантом Константинополя, вашим полным тезкой — Дмитрием Ивановичем Никитиным. Он подберет вам один из брошенных хозяевами дворцов. Но это все временно. Потом мы построим университетский городок где-нибудь в пригороде Константинополя.

Для начала мы хотели бы, чтобы в нашем университете были следующие факультеты: естественный, медицинский, инженерный, военный, юридический, философский и богословский. Этот список пока не окончательный, в дальнейшем он может быть и расширен. Кстати, в качестве руководителя медицинского факультета я бы предложил вашего старого знакомого, Николая Ивановича Пирогова. Он сейчас здесь и практикует в госпитале МЧС вместе с нашими хирургами.

Учиться в Константинопольском университете в первую очередь будут граждане Югороссии и подданные Российской империи. Для способных, но малоимущих студентов будут учреждены стипендии. Мы хотим, чтобы наши студенты были самыми знающими и самыми талантливыми в мире. Также, скорее всего, в вашем, Дмитрий Иванович, университете будут учиться и иностранные студенты из дружественных нам стран. Но этот вопрос мы еще будем решать отдельно…

Кроме того, Константинопольский университет не должен быть сугубо академическим учебным заведением, занимающимся только чистой наукой. В его лабораториях студенты должны иметь возможность на практике применять свои знания. Также в ходе обучения на старших курсах должна иметь место производственная практика… У медиков своя, у инженеров своя. После окончания университета ваши выпускники будут уже вполне способными стать ведущими инженерами на заводах и фабриках России и Югороссии, конструкторами, врачами — одним словом, ценными специалистами.

А вам, Дмитрий Иванович, надо помнить и о том, что наши знания — это не только огромная ценность, но и обоюдоострое оружие. Мы не хотели бы, чтобы люди, получившие эти знания, изменили своему Отечеству и, перебежав к нашим противникам, помогли бы им ковать оружие против нас…

Поэтому не обижайтесь, но в структуре будущего университета должна быть служба, аналогичная жандармской, которая не допускала бы к секретным знаниям лиц, не внушающих доверия, и предотвращать утечку на сторону особо ценной информации. Поверьте, стоит вам начать работу, и тут же, как мухи на мед, налетит множество непраздно любопытных субъектов. А ценой утечки всего лишь одного секрета могут оказаться тысячи русских жизней. Мы знаем, о чем говорим.

После этих слов адмирала Ларионова Менделеев поморщился, но тем не менее вынужден был признать его правоту. На этом официальная часть была закончена, но мы, попросив принести чаю, еще больше часа беседовали просто так, за жизнь…

31 (19) июля 1877 года, утро.

Пролив Босфор, Константинополь

Старший лейтенант Игорь Николаевич Синицын

Наш «Североморск» идет домой. Теперь этот старинный город, лежащий меж двух частей света, стал нашим новым домом. Именно здесь остались те, кто верят в нас и ждут. Пусть совсем немногие пока обзавелись дамами сердца, но за время стоянки их количество должно вырасти. Все, от командира до молодого матроса-срочника, уверены, что XXI век остался в прошлом. Пора перестать тосковать о нем и начинать врастать в здешнюю жизнь. А это значит — жениться, обзавестись домом, семьей, детьми. Но при этом не забывать про службу, чтоб никто и никогда больше не мог диктовать миру свою волю, исходя из своих, сугубо меркантильных интересов.

Еще ночью, ориентируясь по огням маяков и данным корабельной ГАС, мы прошли Дарданеллы и Мраморное море. И вот теперь в первых лучах восходящего солнца перед нами появился Константинополь. Восточные города просыпаются рано, и на набережных уже полно празднично одетого народа. Напротив Долмабахче, где сейчас разместился штаб адмирала Ларионова и резиденция руководства Югороссии, стоит на якоре винтовой корвет Русского императорского флота «Аскольд», зашедший в Константинополь для устранения повреждений, полученных в морском бою с британской эскадрой у Пирея. С его борта, салютуя нашему Андреевскому флагу, палит пушка. В ответ Алексей Викторович приказывает выстрелить из нашей салютной 45-миллиметровки. Бе рег приветствует нас холостым выстрелом из трофейной турецкой пушки, мы опять отвечаем. И вот уже можно вставать на якоря. «Североморск» на месте.

По-настоящему мы не отдыхали на берегу с того самого момента, как покинули свою базу в городе, одноименном названию нашего корабля, в таком далеком теперь XXI веке. Не считать же те два дня, что мы простояли в Золотом Роге, между разгромом турецкого флота в Черном море и выходом в Атлантику для каперских операций. Ну, и еще один день в Одессе.

Также нельзя считать за полноценный отдых короткие увольнительные в Картахене, Кадисе, Виго, Лиссабоне, куда наша эскадра заходила с призами и для пополнения продовольствия. После уничтожения британского Средиземноморского флота в Саламинском проливе и захвата нами Суэцкого канала пиренейские государства быстренько вспомнили все обиды, нанесенные им англичанами со времен Дрейка, Великой Армады и Моргана, и от осторожного подобострастия быстро перешли к откровенной враждебности. Британский гарнизон в Гибралтаре еще сидит, но ни одного корабля в базе нет. С суши он блокирован испанцами, а с моря нашей эскадрой. Сидеть им там осталось ровно до тех пор, пока последний солдат не сгрызет последний сухарь, а за ним свой кожаный ремень и башмаки. Все попытки снабдить «Скалу» подкреплением, продовольствием и снаряжением обычно заканчивались потоплением судов-блокадопрорывателей.

На Мальте картина была аналогичная. Блокада с моря, с которой легко справляются несколько наших «пароходов активной обороны», и никакой надежды у англичан. Гарнизон, насчитывающий всего шесть тысяч солдат-сипаев, ненадежен. Как сообщили нам перебежчики-мальтийцы, покинувшие остров под покровом ночи, там растет напряжение между нижними чинами — индийцами, и офицерами — сагибами. Еще чуть-чуть, и солдаты взбунтуются и выкинут белый флаг.

Британские корабли из Средиземноморья выметены начисто. Франция же предупреждена, что одно их враждебное нам движение — и немцам будут развязаны руки. Кто за них сейчас заступится? Канцлера Горчакова, носившегося как дурак с писаной торбой с идеей «европейского концерта», уже нет. Чуть что, и прусские гренадеры браво промаршируют по уже знакомому пути к Парижу. И Бисмарк теперь не ограничится Эльзасом и Лотарингией.

Наш командир сказал, что нынешний французский президент Мак-Магон, между прочим «герой осады Севастополя», обливается холодным потом, наблюдая, как Железный канцлер шушукается с нашими и российскими дипломатами в Константинополе. О дальних рейдах наших бомбовозов все уже достаточно хорошо наслышаны. Мак-Магон, наверное, боится, что однажды мы навестим его резиденцию в Елисейском дворце. Знает кошка, чье мясо съела, вот и нервничает. Не полезли бы тогда французы под Севастополь, типа мстить за Бородино — может быть, и спали бы сейчас спокойно.

Но мне сейчас надо думать не о высокой политике. На берегу меня наверняка ждет Оленька, а в моей каюте разложены в аккуратные коробочки — приготовленные ей в подарок безделушки. Кое-что — это результат наших лихих каперских набегов на британские коммуникации. Рэкетиры из Туманного Альбиона, даже несмотря на опасность напороться на наши крейсера, продолжали грабить несметные богатства Индии.

Все, наверное, помнят про золотые и серебряные галеоны, отправлявшиеся из Нового Света в Испанию. Но грабеж британцами своих колоний, если и не сопровождался такой резней и беспределом, как походы конкистадоров, по количеству трофеев мало чем от них отличался. Просто джентльмены не любили афишировать свои преступления. Откуда-то в британской казне появлялись новые драгоценные камни, а в Британском музее — новые произведения искусства, законные владельцы которых и до наших дней не могут ни в одном международном суде доказать свои права на имущество.

Вот и нам удалось перехватить один быстроходный клипер, перевозивший награбленное в Индии по трансафриканскому маршруту. Пароходам из эскадра Макарова нечего было и тягаться с ним в скорости.

Но вот от вертолета с вооруженными до зубов морскими пехотинцами на его борту даже быстроходный клипер не смог уйти. После сброшенной прямо перед его форштевнем глубинной бомбы и пары предупредительных очередей из пулемета клипер спустил паруса и лег в дрейф. Потом подоспели катера, а за ними «Североморск», и, в самом конце, Макаров со своими архаровцами.

Добыча была сказочной. Слитки золота, серебра, шкатулки с жемчугом, драгоценными камнями и готовыми ювелирными изделиями. Три четверти всей добычи было перегружено на «Североморск», а остальное распределено между кораблями макаровской эскадры. Таковы были условия договора, заключенного правительством Югороссии и каперами.

Ну, и поскольку нам уже было пора возвращаться домой, командование решило премировать нас ценными подарками. Две с лишним сотни драгоценных безделушек, примерно одинаковой стоимости, получили условные номера лотов. Все, от командира до простого матроса и морпеха, тянули, как на экзамене, билет, а затем получали из рук корабельного финансиста пару серег, кольцо с камнем или жемчужное колье — кому как повезет.

Хотя, если сказать честно, в нашем прошлом такие вот безделушки с брюликами могли позволить себе не иначе как дочки олигархов или содержанки миллионеров — безголосые поп-звезды. Мне для подарка Оленьке достались парочка миленьких золотых сережек с голубыми камушками и нитка жемчуга. Два предмета, потому что непосредственные участники захвата, прыгавшие в подвесных системах на палубу клипера, получили право вытянуть по два билета. Так что мне есть чем порадовать моего чертенка.

В первую очередь к борту «Североморска» подошли два больших катера, на которых прибыла специальная команда по осмотру и учету нашего драгоценного груза. Обратным рейсом на берег отправились первые отпускники, в том числе и я. Весь наш взвод был отпущен на берег, а в противодиверсионный наряд заступили бойцы из состава гарнизона базы.

Вот все ближе и ближе набережная. Я уже вижу Ольгу, приплясывающую от нетерпения у самого парапета. Рядом с ней журналистка Ирина и еще какой-то высокий статный военный, похоже из местных. Так, вспоминаю здешние сплетни — это же Серж Лейхтенбергский, сердце которого наша телезвезда разбила вдребезги с первого взгляда. Красавец, храбрец, рубака, в нашем времени павший от пули в голову на поле боя. Одним словом — наш человек, хоть и внук императора Николая I. Чего у местных не отнять, это того, что дети элиты тянут лямку, как все, и не дрогнув идут под пули. Пока еще идут.

Когда до набережной остались считанные метры, в нашу честь духовой оркестр грянул гимн Югороссии — еще одна переделка с гимна СССР: «Союз нерушимый народов свободных сплотила навеки Великая Русь…» Правда, на этот раз обошлось без Михалкова-старшего…

Женщины притихли, а мужчины сняли головные уборы. Вот так, под наш старый-новый гимн мы и ступили на берег. Ольга, никого не стесняясь, с детской непосредственностью сразу же подбежала ко мне и схватила за руку. Крепко, крепко, как будто я куда-то собирался от нее убежать. Серж и Ирина смотрели на нас со снисходительными улыбками, как умудренные жизнью взрослые родители на проказы детей. Всем своим видом моя ненаглядная показывала, что теперь она меня никуда-никуда не отпустит.

Когда отзвучал гимн и все немного расслабились, я аккуратно высвободил руку и в первую очередь надел на тонкую шею Оленьки сложенную втрое нить индийского розового жемчуга, а потом вручил ей коробочку с сережками.

— Это тебе, Оля, — сказал я, — в знак любви и за то, что ты меня ждала и верила.

Она сначала порозовела, почти в тон этим самым жемчужинам, потом, привстав на цыпочки, тихонько чмокнула меня в щеку. Очевидно, более бурные выражения эмоций отложены на потом, когда вокруг будет не так людно и рядом останутся только свои. Закончив с поцелуйным ритуалом, она спрятала коробочку с серьгами в свою сумочку и снова клещом вцепилась в мою руку.

Как я понимаю, официальная часть на этом еще не была закончена, и мне предстояло первое в моей жизни знакомство с августейшей особой. Ну-с, посмотрим, каков он, императорский внук?

— Здравствуйте, Игорь, — как-то немного робко и неловко обратился ко мне он. — Ольга мне о вас все уши прожужжала.

— Здравствуйте, Сергей, — в тон ему ответил я. — О вас и вашей невесте нам все уши прожужжал солдатский телеграф. Берегите Ирину. Она делала то, на что способен не каждый мужчина, безоружная, только с одной камерой, шла вместе с такими, как мы, прямо в огонь.

— Я знаю это и восхищаюсь ее храбростью, — ответил Серж. — Но сейчас есть еще одно дело. Поскольку я нахожусь здесь, ее отец, полковник Пушкин, просил меня проследить за тем, чтобы с его дочерью ничего не случилось. К себе в полк он ее забрать не может, а отправлять ее в имение тетки — это напрасный труд, ибо она все равно сбежит, или прямо с дороги, или на второй-третий день по прибытии на место. Тем более что такая страсть. Если Ольга вобьет себе что-нибудь в голову, ее совершенно невозможно переубедить.

Вот Александр Александрович и просил меня глянуть на новоявленного жениха. Теперь я спокойно могу отписать ему, что партия Ольги выше всяких похвал. Жених храбр, умен, красив. Совсем молод, а уже поручик гвардии и замечен начальством. С дамами обходителен и галантен…

С каждым словом Сергея Лейхтенбергского обращенные на меня глаза Ольги раскрывались все шире и шире, а рука сжимала мою все сильнее и сильнее. Наконец она раскрыла рот и произнесла:

— Серж, скажите папа, что Игорь мой, и только мой, и я его никому ни отдам. Он самый лучший, самый красивый, самый умный и самый, самый… Я буду ждать, когда мне исполнится шестнадцать и когда мне можно будет выйти за него замуж. А пока я буду учиться, чтобы у моего любимого была умная жена. Вот! — Сказав это, она потащила меня с набережной в парк. А Серж и Ирина, посмеиваясь, пошли за нами следом.

На этой оптимистической ноте и завершилась наша первая с Ольгой встреча после моего возвращения из похода. Я шел рядом с ней, и мне было хорошо только от ее присутствия рядом. В этот момент я ощутил, что я тоже ее люблю, люблю спокойной нежной любовью к юному невинному существу. Если надо ждать — подождем. За эти два года чудесный бутон должен превратиться в прекрасный цветок…

31 (19) июля 1877 года, полдень.

Пролив Босфор, Константинополь

Джефферсон Финис Дэвис,

первый и пока единственный президент Конфедеративных Штатов Америки

Еще недавно я думал, что мне так и не удастся когда-нибудь оказаться за пределами американского континента. За всю свою долгую жизнь мне довелось побывать лишь в САСШ, Техасе, который вскоре стал одним из американских штатов, Мексике. Ну и, конечно, в нашей горячо любимой и, казалось, навсегда ушедшей в небытие Конфедерации.

Мы стремительно пересекли Атлантику на русской субмарине. Но, увы, из субмарины не было ничего видно — мне иногда казалось, что мы просто находимся в каком-то помещении без окон и дверей. Когда мы переходили на «Североморск», меня поразила и даже немного испугала бескрайняя морская стихия вокруг. Нигде поблизости не было даже намека на землю. Когда я поделился этой мыслью с майором Семмсом, тот улыбнулся и сказал, что страшно, когда пересекаешь эту бездну на утлом парусном суденышке, а не на русском плавучем стальном Левиафане.

Гибралтарский пролив мы тихо и незаметно прошли ночью. Так что узнали мы об этом лишь из рассказа кэптена Перова. Англичане в крепости еще сидят, но русские корабли блокировали ее с моря, а испанская армия с суши. Потом на горизонте, на пределе видимости, то и дело появлялись смутные очертания каких-то островов.

И вот, наконец, миновав Сардинию и Сицилию, мы прошли проливом между Критом и Пелопоннесом и повернули на север. То и дело то слева, то справа возникали гористые коричневые острова, так непохожие на те, что я видел у нас. К склонам лепились ослепительно-белые домики и церкви, а дальше на север и мечети, которые можно было отличить по стреловидным минаретам.

Один раз мы обогнали маленький пароходик под бело-синим греческим флагом, битком набитый греками, гречанками, курами, козами и всякой всячиной. Ну, точно такие же пароходики ходят у нас вверх-вниз по Миссисипи. Увидев русский флаг, люди высыпали на палубу, что-то радостно кричали и размахивали руками.

И тут я понял, что русских здесь по-настоящему любят. Придя из будущего и обладая огромным могуществом, они не стали корчить из себя олимпийских богов, а засучив рукава, взялись за грязную работу. И вот теперь, кто бы что ни говорил, именно они решают — каким быть миру. О Боже, если ты есть, пусть эти русские будут добры и к нашему милому Диксиленду!

Когда вечером мы прошли узкие и длинные Дарданеллы с обугленными развалинами фортов по обоим берегам пролива, майор Семмс сказал мне, что на следующее утро мы уже будем в Константинополе. И тут я понял, что сказочное путешествие заканчивается, и что завтра на берег должен сойти уже не пожилой путешественник, а президент страны, которая пусть временно и прекратила свое существование, но вот-вот должна получить шанс на возрождение.

В тот вечер, после ужина в компании капитана Перова, майор Семмс, генерал Форрест и ваш покорный слуга уединились в моей каюте с бутылочкой русского коньяка — подарком капитана, который называл его почему-то армянским. Сей благородный напиток был вкуснее любого бренди, который я когда-либо пробовал, и привезенная с собой сигара изумительным образом сочеталась с его утонченным вкусом. И тут мы в последний раз перед приходом в Константинополь обсудили перспективы возрождения нашей многострадальной родины, а также те вопросы, которые необходимо было обсудить с властями Югороссии. Мы надеялись добиться аудиенции с адмиралом Ларионовым в самое ближайшее время.

И вот рано утром на берегах сужающегося пролива мы увидели огромный, экзотически выглядящий восточный город, куда больший по размерам, чем Вашингтон-Сити. Огромные и прекрасные мечети, деревянные и каменные дома, дворцы и башни… Над самой большой мечетью, по углам которой стояло четыре минарета, я вдруг увидел — да, самый настоящий православный крест. Майор Семмс подсказал мне, что это и есть та самая знаменитая Святая София, которую турки переделали в мечеть, а русские снова сделали христианской церковью.

Тем временем наш корабль обменялся салютом с берегом и стоящим на якоре кораблем под Андреевским флагом. Потом он бросил якорь прямо напротив большого и красивого дворца. Майор Семмс на правах человека, уже однажды побывавшего в этих краях, пояснил мне, что это Долмабахче — еще недавно главный дворец турецкого султана, а ныне — резиденция правительства Югороссии.

Мы почти прибыли. На набережной у дворца стояла толпа людей и махала руками, шапками и флагами. Это так они встречали вернувшихся из похода своих моряков. Кэптен Перов сказал нам, что поскольку наша миссия тайная, то лезть сейчас в толпу было бы неосмотрительно, чтобы не вызвать ненужных вопросов. Потом, когда толпа разойдется, за нами прибудет катер, и нас доставят прямо в наши апартаменты, расположенные в этом же дворце. А пока мы можем понаблюдать за сценами народного ликования.

Когда люди, встречавшие из похода моряков, разбрелись и набережная опустела, нашу делегацию, наконец, пригласили в катер. Мы распрощались с кораблем, доставившим нас сюда, его гостеприимным командиром и любезными русскими матросами. И через несколько минут мы уже сходили на ту самую набережную, только в дальнем ее углу, в стороне от того места, где собирался народ. Кроме нашего катера тут были пришвартованы несколько рыбацких лодок и шлюпка. Это место явно служило для доставки во дворец свежей рыбы и прочей провизии.

Встречал нас моложавый седобородый мужчина в сопровождении двух человек в пятнистой униформе. Когда мы сошли на берег, он отвесил нам легкий поклон и сказал:

— Президент Дэвис, генерал Форрест, майор Семмс, мистер Девой. Добро пожаловать в Константинополь. Позвольте представиться — Александр Тамбовцев, министр иностранных дел Югороссии. Прошу прощения, что я встречаю вас здесь, а не у парадного подъезда, по всем правилам протокола. Но будет лучше, если ваш приезд к нам останется незамеченным теми, кому не следует об этом знать. Прошу вас следовать за мной, адмирал Ларионов и адмирал Семмс ждут вас.

Дальше нас повели по дворцу длинными и прохладными переходами, что контрастировало с царящим на улице зноем. Нас ждала встреча с человеком, который мог изменить и нашу судьбу, и судьбу миллионов южан, страдающих под бесцеремонным игом наглых янки-саквояжников. Еще ничего не было решено…

1 августа (20 июля) 1877 года. Плоешти.

Штаб 2-го железнодорожного батальона

Дмитрий Иванович Менделеев

Да, задал мне задачу адмирал Ларионов! Вызвал, оторвав от изучения достижений потомков в области химии, и сказал:

— Уважаемый Дмитрий Иванович, я понимаю, что вам больше по нраву занятие чистой наукой, но сейчас идет война, и наука должна работать на повышение боеспособности армии и флота. Как у нас когда-то говорили: «Все для фронта — все для победы!» И я попрошу вас, Дмитрий Иванович, отправиться в Румынию, чтобы помочь в строительстве там нефтеперерабатывающего завода. Нашей технике нужно горючее. Нефть добывается в Плоешти, а в Констанце нужно ее превратить в бензин, керосин и солярку. Со временем мы построим трубопровод между двумя этими городами, а пока 2-й железнодорожный батальон строит железную магистраль для перевозки нефти из Плоешти в Констанцу. Точнее, до того самого нефтеперерабатывающего завода, который в самое ближайшее время будет построен рядом с портом.

— Дмитрий Иванович, — продолжил адмирал после небольшой паузы, — вы ведь недавно вернулись из САСШ, где изучали работу тамошних нефтеперегонных заводов?

Я кивнул, а он продолжил:

— Что, по вашему мнению, можно использовать из заокеанского опыта в наших условиях? Есть ли у американцев какое-либо преимущество перед нами?

На мгновение я задумался. Мне вспомнились нефтеперегонные заводы в Питтсбурге, где поступающая с мест добычи нефть перерабатывалась в керосин. Сказать по чести, ничего такого особенного я у американцев не увидел, лишь отметил их размах и деловитость. Вот это нашим промышленникам не мешало бы перенять.

— Видите ли, Виктор Сергеевич, — начал я, — нельзя считать наши нефтеперегонные заводы в чем-либо хуже заморских. Если бы государство уделяло им больше внимания и больше бы денег давало на их строительство, то нефтепродуктов мы могли бы добывать и перерабатывать гораздо больше, чем САСШ.

— Отлично, — сказал адмирал Ларионов, — к завтрашнему дню изложите в письменном виде свои соображения на этот счет и передайте их Александру Васильевичу. Мы прикинем, чем вам можно будет помочь, и какие силы мы можем привлечь к строительству нефтеперерабатывающего завода и причалов для танкеров.

Увидев мой недоуменный взгляд, Виктор Сергеевич усмехнулся:

— Дмитрий Иванович, танкер — это корабль для перевозки наливных грузов, в том числе и нефти. Первое в мире подобное судно будет построено в будущем году в Гетеборге по заказу бакинского «Товарищества братьев Нобель» для перевозки керосина по Волге из Баку в Царицын. Мы хотим заказать несколько танкеров для нужд Югороссии на Херсонских судоверфях.

А в помощь вам я дам несколько своих офицеров, знакомых с вопросами нефтепереработки, а также сводный отряд матросов, обладающих профессиями сварщиков, механиков и слесарей. Естественно, с соответствующим оборудованием. Ну, и взвод морских пехотинцев, которые обеспечат вашу безопасность. Я считаю, что наши враги, узнав о строительстве завода, сделают все, чтобы не дать ему заработать на полную мощность.

— Понятно, — сказал я, — постараюсь к завтрашнему дню подготовить памятную записку.

И вот я уже в Плоешти, куда меня доставили вертолетом. Летел я на этом виде транспорта потомков впервые, и был в восторге от ощущений во время полета. Единственно, что мне не понравилось — это страшный шум мотора вертолета, от которого у меня потом долго болела голова.

В Плоешти меня уже ждал командир 2-го железнодорожного батальона полковник Генерального Штаба Александр Карлович Тимлер. Его подчиненные вот уже вторую неделю прокладывали путь в сторону Констанцы. По штату батальон состоял из четырех рот. Две из них — строительные — предназначались для «исправления и разрушения» железных дорог, а две другие — эксплуатационные — для «усиления эксплуатации».

Всего в батальоне было два штаб-офицера, двадцать два обер-офицера, четырнадцать инженеров путей сообщения, три чиновника телеграфного ведомства, шесть гражданских чиновников, тридцать один специалист, принятый по вольному найму, среди которых четыре техника, двадцать два машиниста (всего же по штату полагалось сорок четыре машиниста), два котельщика, три водопроводчика.

По штату в строительные роты входило: десять офицеров, врач, пять инженеров путей сообщения, четыре техника, а также нижние чины различных специальностей, в том числе дорожные мастера, десятники земляных, телеграфных и плотничных работ, путевые рабочие, плотники, гальванеры, телеграфисты, машинисты, кочегары, кузнецы, слесари и другие — всего сто девяносто шесть человек двадцати пяти специальностей. Кроме того, строительные роты имели свой подвижной состав: четыре паровоза, два вспомогательных вагона, четыре платформы, тридцать два вагона для нижних чинов и два вагона для офицеров. Для подвоза инструмента и материалов имелось четыре повозки.

По штату в эксплуатационных ротах состояло четырнадцать офицеров, девять инженеров путей сообщения, пять гражданских чиновников, врач, четыре чиновника телеграфного ведомства, а также машинисты, их помощники, кочегары, составители поездов, прицепщики, смазчики, слесари, телеграфисты и другие, всего триста тридцать семь военнослужащих тридцати двух специальностей. Эксплуатационные роты имели принадлежностей поездной прислуги в расчете на десять поездов, инструмент для ремонта пути, смазочные материалы, принадлежности для телеграфной службы, а также девять повозок.

Казалось — сила немалая. Но милейший Александр Карлович жаловался мне:

— В состав железнодорожных команд поступали нижние чины далеко не из лучших. По прибытии из частей они распределялись для обучения по железным дорогам, от которых получали содержание. Будучи разбросаны по всей линии, живя с простыми рабочими из крестьян и часто подчиняясь последним в лице старших рабочих, они утрачивали воинский вид и представляли собой рабочую команду. К тому же многие нижние чины поступали полуграмотными, а потому для обучения непригодными…

Да-с, такова была наша российская действительность. Но строить было надо, и солдаты трудились не покладая рук. Конечно, им одним построить железную дорогу было просто невозможно. Тут никак не обойтись без вольных рабочих и подрядчиков.

Пришлось прибегнуть к помощи небезызвестного «железнодорожного короля России» Самуила Соломоновича Полякова, которому покровительствовал сам государь. Ходили слухи, что покровительство это было небескорыстным. Нет, сам царь взяток не брал, но вот его морганатическая супруга Екатерина Михайловна Долгорукова, она же светлейшая княгиня Юрьевская… Впрочем, это не моего ума дело.

Так вот, как я слышал, хотя и воровал Поляков отчаянно, но и строил железные дороги он чрезвычайно быстро. Во время строительства он денег не жалел, зная, что потом за все получит сторицей. Вот и сейчас, едва получив подряд, приказчики Полякова развили бурную деятельность.

Дорогу протяженностью более трехсот верст строили со скоростью пять верст в сутки. Строительство велось круглосуточно (ночью — при свете факелов или костров) и одновременно на нескольких участках. Всего на стройке было занято около одиннадцати тысяч румын и солдат железнодорожного батальона. Кроме того, в распоряжении руководства имелся резерв в четыре тысячи человек. Доставка материалов для строительства полотна осуществлялась на пяти с половиной тысячах подвод.

В общем, работа здесь кипит, и даст Бог, через месяц-два можно будет в специальных емкостях для перевозки нефти доставлять ее в Констанцу. Такие емкости, которые называются цистернами, я уже видел в САСШ. Да и у нас их начали строить лет пять назад в мастерских Московско-Нижегородской железной дороги. Ну, а когда заработает железная дорога Плоешт-Констанца, тогда можно будет подумать и о трубопроводе.

Самое смешное, что идею строительства трубопровода для перекачки нефти предложил ваш покорный слуга еще в 1863 году, когда посетил нефтеперегонный завод господина Кокорева близ Баку. Я предложил ему использовать трубопровод для перекачки нефти от нефтяных колодцев до завода и от завода до причала на Каспийском море. Тогда над моим предложением просто посмеялись. А всего через два года в САСШ фирмой «Стандарт ойл» был построен первый в мире нефтепровод диаметром полтора с лишним фута и длиной шесть верст. «Американцы как бы подслушали мои мысли», — писал я из Америки нашим бюрократам, для которых нет пророка в своем Отечестве.

Ознакомился я и с тем, как добывают нефть в Плоешти. Надо сказать, что здесь этим делом занимались с незапамятных времен. Валахи черпали ее из колодцев глубиной до тридцати саженей, огороженных лишь плетнем. А в начале 1857 года братьями Мегединцеану в Плоешти был построен первый в Европе нефтеперерабатывающий завод, на котором начали промышленное производство нового осветительного материала — керосина.

Вскоре вместо выкопанных лопатами колодцев появились пробуренные скважины, из которых нефть стали добывать все в большем количестве. В прошлом году в Плоешти добыли более ста десяти тысяч баррелей нефти. Или 15 тысяч тонн, по единицам измерения наших потомков. Много. Но в Баку нефти еще больше. Только вот транспортировать ее оттуда накладно — морем до Астрахани, потом по Волге до Царицына, а оттуда по железной дороге до портов Черного моря.

Но все же, как ни крути, а придется завозить керосин и бензин оттуда. Как сказал адмирал Ларионов, Югороссии горючего надо много.

Разобравшись с состоянием дел в Плоешти, я отправился на пароконной коляске в Констанцу. Туда должен был прийти корабль, на котором Виктор Сергеевич обещал прислать своих специалистов. Надо будет начать строительство завода и причалов. Время не ждет…

1 августа (20 июля) 1877 года. София, Болгария

Бывший полковник армии САСШ

Джон Александер Бишоп

Дорога сюда была долгой и сложной. В Бекете на вокзале нас встретил человек Саида, который провел нас на паром. Оттуда мы перебрались на болгарский берег, в Оряхово (ну и названия у этих болгар, попробуй выговори…) Там нас уже поджидал другой человек Саида с лошадьми, кстати, совсем неплохими. Но в ответ на слова благодарности он потребовал, чтобы мы ему заплатили такую астрономическую сумму, что Шерман его даже переспросил дважды, сначала подумав, что плохо понял его ломаный немецкий. Ничего не поделаешь, пришлось заплатить, после чего этот вор отдал нам лошадей и показал дорогу, которая вела на Софию через горы.

Ехали мы долго, причем практически без остановок. Только когда лошади стали спотыкаться от усталости, пришлось дать им часок отдохнуть на поляне около дороги. Пока лошади отдыхали, мы пристреляли наши новые ружья. Братья Джонсоны сказали, что их не сравнить со старыми, украденными, но стрелять из них все же можно. Ночевать нам пришлось в жуткой дыре под названием Мездра, в самом настоящем клоповнике, носившем гордое название «Отель Ритц». Потом последний рывок через горы, и после полудня мы увидели Софию.

Такое красивое название, и такой неказистый городишко… Кривые улочки, маленькие домики, кое-где небольшие, вросшие в землю церкви и мечети. По сравнению с этим убожеством даже Бухарест — это как Нью-Йорк. Да что там Бухарест — Канзас-Сити и то дал бы сто очков вперед этой болгарской Софии…

Граница города пролегала по речушке, через которую перекинут убогий мостик; потом мы узнали, что именуются они Владайска река и Шарен мост. У моста было здание стражи, которое сейчас пустовало — после победы над османами турецкие стражники попросту разбежались, а новых, болгарских, пока еще не набрали.

Дом Ахмета Мехмет-оглы, брата Саида, находился напротив места, который назывался Баши-хамам — Саид написал это слово на листке бумаги и приложил схему. Нам нужно было следовать по той же дороге, по которой мы въехали в город, никуда не сворачивая. И этот «хамам» должен был быть первым крупным светским зданием по левой стороне.

Однако после первой же развилки мы заблудились и вдруг, совершенно неожиданно, оказались в лабиринте маленьких улочек. Попытались вернуться на прежнюю улицу, но получилось совсем плохо — заплутали еще сильнее. Не раз мы спрашивали у людей про Баши-хамам, но они лишь с улыбкой кивали нам головой, ничего не говоря. Лишь через час нам повстречался человек, немного говоривший по-немецки, который нам не просто указал путь к этому самому проклятому «хамаму», но и привел нас к самому дому Ахмета. В Румынии за самую маленькую услугу с нас непременно требовали денег, а этот болгарин гордо отказался от вознаграждения. Какие же они странные, эти славяне!

Ахмет нас поначалу встретил настороженно. Но когда я передал ему письмо Саида, он сразу подобрел и пригласил нас в дом, распорядившись, чтобы принесли еды и чаю — турки, как оказалось, не употребляют алкоголь. Он хорошо говорил по-английски — сказал, что провел несколько лет в английской школе под названием Регби, и явно этим очень гордился. Сказать честно, я про нее никогда не слышал — да мало ли какие школы есть у этих лимонников.

Ахмет сказал, что дом, из окон которого хорошо видна Цареградская дорога, уже готов, и что сразу же после трапезы он нам его покажет, благо дом этот был недалеко. Потом пригласил меня полюбоваться коллекцией эстампов с изображением его британской школы. Но когда мы вышли в другое помещение, он сказал:

— Саид пишет, что вам необходим еще один дом, для страховки. И что про него не должен знать никто.

— Да, уважаемый Ахмет, это так, — ответил я.

— У нас есть еще один дом, — задумчиво сказал мне хозяин, — с другой стороны дороги, из которого так же хорошо просматривается путь, по которому будет въезжать в наш город император этих русских шайтанов. Я вас туда приведу сегодня же ночью. Еще одно ружье у меня тоже есть. И оно, и патроны к нему уже находятся в этом доме.

— Спасибо, Ахмет, — сказал я и добавил ему на ухо: — Вы просто прочитали мои мысли.

Турок бесшумно прошелся по комнате взад-вперед, потом цокнул языком:

— После всего, что должно произойти, мне будет необходимо так же, как и вам, покинуть город. Ведь направляясь ко мне, вы на каждом углу спрашивали о том, где находится мой дом. Мне уже об этом успели доложить.

В любом случае, когда вы убьете и императора и его наследника, русские и болгары будут в такой ярости, что мне и моим соплеменникам не миновать беды. Так что мы пойдем вместе. Ваших людей выведут к месту встречи мои верные слуги, а вас я проведу лично. Вам придется заранее переодеться в местную одежду. Потом мы, как и планировали, доберемся до западной границы — до нее отсюда не более сорока миль.

— Благодарю вас, уважаемый Ахмет, — кивнул я. — А может так случиться, что все мои люди, скажем так, погибнут от рук местных жителей? Ведь болгары и русские — варвары, которым ничто не доставит больше радости, чем убить иностранцев. Ну, а если русские власти будут считать, что все те, кто покушался на жизнь их императора, мертвы, то нас с вами не должны так уж сильно искать.

Ахмет сначала удивленно посмотрел на меня, а потом зловеще улыбнулся и прикрыл глаза.

— На все воля Аллаха. И на это, думаю, тоже…

1 августа (20 июля) 1877 года, полдень.

Константинополь, дворец Долмабахче

Два человека разговаривали, прогуливаясь по тенистой аллее дворцового парка. Они беседовали, не замечая яркого южного солнца и шума волн, разбивавшихся о мраморные ступени пристани. Глава Югороссии Виктор Сергеевич Ларионов учил уму-разуму будущего великого князя Болгарии Сержа Лейхтенбергского.

— Поймите и запомните, Сергей, — говорил адмирал Ларионов, — Болгария — это страна, к которой Россия во все времена относилась по-братски. А в ответ получала плевки и оскорбления.

— Я уже слышал об этом, — кивнул герцог Лейхтенбергский. — Когда стало известно, какую должность сосватал мне дядюшка, Ирина поспешила рассказать мне кое-что из вашего прошлого, а нашего будущего. Но почему так случилось, Виктор Сергеевич?

— Видите ли, Сергей, — ответил адмирал, — сейчас в отношениях болгар и русских царит эйфория. Своего рода медовый месяц. Пока еще слишком свежа память о турецких зверствах, и воздух свободы одинаково пьянит интеллигенцию, купцов и простой народ. Но пройдет время, и это опьянение пройдет. И в том, что так произошло, в прошлом во многом была виновата сама Россия. Вместо того чтобы захватывать командные посты в экономике страны, назначенные Россией чиновники уповали на грубую силу, административные методы управления. А экономика — это базис, на котором базируется политика и идеология. Но это еще многим в этом времени не известно. Мы же через это уже прошли.

Так вот, в Европе уже начали завоевывать страны не с помощью оружия, а с помощью денег. Зачем убивать влиятельного человека, если его можно просто купить? И еще, страны, которые желают подчинить себе другую страну, находят представителей так называемой «национальной интеллигенции», которая глупа и продажна. В их головы исподволь вкладывают мысли о том, что «культурная Европа» лучше «дикой России». Сама же Европа будет всеми силами раздувать эту мысль среди тех, кто будет получать образование в ее университетах и элитных школах.

В качестве противовеса этому влиянию мы будем развивать экономику Болгарии, привязывая ее к Югороссии, и создадим у себя Константинопольский университет. Надо формировать как можно быстрее сильную прорусскую партию в Болгарии, которая не даст вашей стране сползти во враждебный России альянс.

Прежде всего, не спускайте глаз с Австро-Венгрии. Правда, сейчас Двуединая монархия серьезно ослаблена тем, что Германская империя отказалась следовать в одном строю с Веной. Но ведь канцлер Бисмарк не вечен, и пришедшие ему на смену германские политики могут снова переориентироваться на союз с Австро-Венгрией.

Скверно, что у Болгарии с самого начала стали складываться плохие отношения с православными соседями. И тут Австрия подгадила — правящий Сербией князь Милан Обренович смотрит в рот австрийскому императору Францу-Иосифу. И в нашей истории сербы в 1881 году заключат с Австрией тайную конвенцию, направленную против России, а еще через четыре года нападут на Болгарию. Вот так-то, Сергей… Наши недруги будут раздувать вражду между балканскими славянами, всячески противясь их союзу.

— Виктор Сергеевич, неужели все так плохо? — расстроенно спросил Серж Лейхтенбергский.

— Не все, и не так уж плохо, — ответил адмирал Ларионов. — Просто я изложил вам стартовую диспозицию, чтобы вы с первого дня не расслаблялись, а засучив рукава, брались за дело всерьез. От всякого яда есть свое противоядие. И наше появление в вашем мире снимет многие проблемы.

К примеру, Англия сейчас практически выведена из игры. После того как у Пирея была уничтожена их Средиземноморская эскадра, когда британцы потеряли контроль над Суэцким каналом и вот-вот потеряют Мальту и Гибралтар, мощь империи, «над которой никогда не заходит солнце», подорвана надолго, если не навсегда. Наши крейсера активно действуют на торговых путях, ведущих в британские колонии.

Что же касается Австрии, то без поддержки Германской империи она неопасна. Конечно, Вена будет интриговать и натравливать друг на друга вновь появившиеся балканские страны, но не более того.

— Вы полагаете, что австрийцы не решатся начать войну с Болгарией? — с сомнением спросил у адмирала будущий болгарский великий князь.

— Это маловероятно, — ответил Ларионов. — Не беспокойтесь. Максимум, на что они способны — это сделать попытку аннексировать Боснию и Герцеговину, в которую, кстати, уже вошли сербо-черногорские войска, соединившиеся с местными повстанцами. Как докладывает русская разведка, Франц-Иосиф рвет и мечет. Ведь именно он планировал забрать эти территории себе. Вы думаете, почему мы попросили престарелого канцлера Горчакова уйти в отставку «по состоянию здоровья»? Его маниакальное желание участвовать в «европейском концерте» привело императора Александра Второго в Рейхштадт и Будапешт, где граф Андраши сумел вынудить канцлера и государя дать согласие на аннексию Боснии и Герцеговины.

Правда, теперь, когда занятие нашей эскадрой Константинополя и создание Югороссии фактически поставило крест на всех притязаниях австрийцев, они могут забыть о Боснии и Герцеговине. В случае же военного столкновения с нашими объединенными армиями, разгром австрийцев будет еще более сокрушительным, чем битва при Кёниггреце.

— Скажите, Виктор Сергеевич, — замялся Серж Лейхтенбергский, — Османская империя, Британия, а теперь вот Австрия… Вы рушите империи, как карточные домики. Есть ли где предел этому разрушению, и какой во всем этом высший смысл?

— Вы хотите спросить — не настанет ли когда-нибудь черед и Российской империи? — вопросом на вопрос ответил адмирал Ларионов. — Нет, Сергей, не настанет. С нашей матерью Россией мы твердо намерены договариваться. И нынешний император Александр Второй и будущий — Александр Третий, как мы надеемся, сохранят с нами дружеские, союзнические отношения. Еще не поздно мягко и деликатно исправить ошибки, сделанные в 1861 году и направить Россию по новому, куда более правильному и бесконфликтному пути развития.

Что же касается наших действий в Европе, то поймите, Сергей, мы пытаемся установить в ней как можно более длительный и прочный мир. И ради этого мы стараемся разрядить все известные нам из нашей истории политические мины, устраняя потенциальных зачинщиков будущих войн. Мы миротворцы, и хотим, чтобы после того, как мы закончим переформирование Европы, в ней больше никогда не звучали выстрелы. Поверьте, рано или поздно любая большая европейская война обязательно докатится до России, сея смерть и разрушения.

В нашем прошлом Россия пережила два похода объединенной Европы против нее. И мы не хотим, чтобы это повторилось и в вашей истории. Ради этой цели мы сделаем все зависящее от нас. Если надо, мы будем поступать жестко, даже жестоко. Мы не будем мягкосердечными, как мать Тереза. В данном случае цель действительно оправдывает средства, и горе тем, кто попытается поднять руку на Россию или Югороссию. А так же, Сергей, на союзные с ней страны… — и адмирал многозначительно посмотрел на будущего великого князя Болгарии.

— Да-а, — только и смог выговорить Серж Лейхтенбергский. — Ну и цели вы поставили себе, Виктор Сергеевич. И кстати, кто такая мать Тереза?

— Цель поставлена по средствам, мой друг, — ответил адмирал. — С нашими возможностями было бы стыдно ограничиться захватом проливов и набивать сундуки, собирая пошлины с проходящих судов. Как учили меня в молодости, «будь реалистом — требуй невозможного». Тем более что когда начинаешь всерьез работать, то невозможное быстро окажется не просто возможным, а еще и тем, что потом покажется в порядке вещей. Как говорится, дорогу осилит идущий.

А мать Тереза — была в нашем мире такая известная своей благотворительностью католическая монахиня. Она считалась эталоном доброты и смирения. Но, в общем, это к нашим делам не относится, — адмирал посмотрел на часы. — Идемте, Сергей, время обеденное, и нас уже, наверное, заждались…

1 августа (20 июля) 1877 года, вечер.

Константинополь, усадьба Йылдыз

Майор Мехмед Ибрагимович Османов

А сегодня я провожаю в дальнюю дорогу человека, бывшего совсем недавно моим врагом, а теперь ставшего другом. Отставной султан Абдул Гамид собирался в дорогу. До сего времени он жил вместе с семью женами и детьми в усадьбе своего покойного отца, султана Абдул Меджида I, под охраной наших ребят, которые не столько сторожили почетного пленника, сколько оберегали его от покушений. А желающих прикончить Абдул Гамида было более чем достаточно: тут и упертые мусульманские фанатики-ортодоксы, считавшие, что он предал ислам и перешел на сторону неверных, и их оппоненты, не менее фанатичные христиане, которые желали перерезать глотку бывшему султану и тем самым отомстить ему за убийство буйными башибузуками своих родственников и друзей. Были и те, кто рассчитывал стать правителем пока еще не оккупированной нами части Турции и видевшие в Абдул Гамиде опасного соперника.

Словом, наши бойцы не скучали. Правда, предотвращать покушения помогали технические средства — вокруг усадьбы установили охранную сигнализацию с емкостными датчиками, протянули колючую проволоку «егоза» и установили видеонаблюдение. Ну, и собачек не забыли — сделали блоки вокруг периметра.

Результат всего этого налицо — Абдул Гамид жив и здоров, а десятка два несостоявшихся киллеров закопаны на местном кладбище. Наши орлы с такого рода публикой не цацкаются. Бывший султан оценил их старания, долго и пышно благодарил бойцов за очередное спасение его любимого и обещал озолотить. Правда, пока он был несостоятелен в финансовом отношении, так как султанская казна была конфискована.

Для охраны Абдул Гамида мы отобрали морпехов из числа мусульман. Хотя эти ребята и не были особо религиозными, но молитвы помнили (спасибо их родителям!), и как себя вести в той или иной ситуации тоже знали. Получился своего рода «мусульманский батальон». Хотя, конечно, до батальона ему было далеко — усиленный взвод, не более того.

По нашему мнению, со временем наши бойцы должны стать командирами во вновь сформированных войсках Ангорского эмирата — так будет называться новое государство. Границы его еще окончательно не определены, но скорее всего, это будет вся территория Анатолии и несколько портов на Черном море. Столицей эмирата станет Анкара (Ангора), а главой — эмир Абдул Гамид I. Государство будет чисто светским, что должно снять острый межрелигиозный вопрос, а также будет провозглашено равенство всех национальностей. И строго будут наказываться любые попытки устроить погром или резню иноплеменников. Ангорский эмират подпишет с Югороссией союзный договор, в котором мы станем гарантом его независимости и целостности.

В общем, такой вот расклад. Абдул Гамид вроде бы согласился с ним, но по его лицу и поведению я видел, что бывшего султана мучают какие-то сомнения. Вчера вечером, накануне его отъезда в Анкару, у нас состоялся откровенный разговор.

Неделю назад, в пятницу, Абдул Гамид вместе с моими морпехами отправился в мечеть Султана Ахмеда, или как ее еще называют, Голубую мечеть. После того как над Святой Софией снова был водружен крест, мечеть Султана Ахмеда стала главной мечетью Константинополя. Вот туда-то и отправился на молебен Абдул Гамид со своей свитой.

Проповедь читал новый мулла, правильный, которого по нашей просьбе прислали из Казани. Так что насчет идеологической составляющей там было все тип-топ.

Но прихожане были ошеломлены тем, что «грозные московиты», так легко и просто разгромившие армию падишаха, сегодня вместе с ним явились на Джума-намаз (Пятничную молитву), сделали все, как и положено правоверным, омовение и, после провозглашенного муэдзином азана, расстелив в мечети молитвенные коврики, приготовились слушать хутбу — проповедь муллы.

Совершив двукратный намаз, Абдул Гамид и его охранники — их прихожане тут же стали называть «гвардией», так же степенно свернули молитвенные коврики и отправились в усадьбу Йылдыз. Разговоров потом было…

Кстати, наш «папа Мюллер» — старый контрабандист Аристидис Кириакос — доложил на следующий день поутру, что по данным его агентов, по всему городу и его окрестностям разнеслась весть о том, что завоеватели не собираются искоренять подчистую всех турок и с уважением относятся к мусульманам. Как следствие — поток беженцев резко сократился, как сократилось количество межнациональных и межрелигиозных конфликтов.

И вот вчера, опять-таки после пятничной молитвы, Абдул Гамид уединился со мной в саду и решил расставить все точки над «i».

— Уважаемый Мехмед Хаджи, — сказал он, — мы завтра с вами расстанемся. Сердце мое полно горечи. Я привык к вам, и мне будет очень трудно без ваших мудрых советов. Я мечтал, что вы станете моим визирем и будете подсказывать мне самые лучшие решения в трудных делах становления нового государства турок-османов.

— Эфенди, — ответил я, — мне тоже очень жаль расставаться с вами. Поверьте, я рад был бы и дальше помогать вам в эти тяжелые для вас дни. Но я человек военный, и служебная необходимость требует моего присутствия в другом месте. Но хочу вас утешить — вместо меня у вас будет советником капитан Фарид Хабибулин. Он человек опытный, прекрасный воин, имеющий боевой опыт, и к тому же мусульманин. При нем будет радиостанция — вы уже знаете, что это такое, — Абдул Гамид кивнул, — и в трудных ситуациях вы всегда сможете связаться со мной.

— Это хорошо, — задумчиво сказал бывший султан, — но я боюсь, что правоверные и христиане не смогут мирно жить вместе, и снова прольется кровь… Неужели новое государство турок повторит печальную судьбу Османской империи?

— А почему вы, эфенди, считаете, что все обязательно должно закончиться кровопролитием и взаимным истреблением? — спросил я. — Вот, к примеру, в центре России, можно сказать, в самом ее сердце, два с лишним века существовало мусульманское ханство. Оно называлось по имени его основателя, потомка Чингисхана, сына казанского хана Улуг-Мохаммеда Касима. И не было никаких войн с русскими, окружавшими со всех сторон это ханство. Скорее, наоборот — касимовские татары ходили вместе с русскими полками в походы в составе Московского княжества, а потом и Русского государства. Касимовский хан Саин Булат во время Ливонской войны командовал русскими войсками в Ливонии, а потом, приняв православие, даже был почти год царем Руси. А Иван Грозный, во времена которого это все происходило, называл себя «Иванцом Васильевым» и отдавал царские почести «Царю Всея Руси Симеону Бекбулатовичу».

Правда, потом Иван Васильевич снова стал царем, а Симеону Бекбулатовичу дал в правление великое княжество Тверское.

— Вот такая вот история, — сказал я Абдул Гамиду, который внимательно слушал мой рассказ.

— Да, оказывается, как плохо я знал историю страны, с которой туркам приходилось столетиями воевать, — задумчиво сказал бывший султан. — Надеюсь, что теперь уже больше никогда турки и русские не встретятся на поле боя.

— Иншалла, — ответил я и поднял глаза к небу.

— Иншалла, — задумчиво повторил вслед за мной Абдул Гамид и провел ладонью по тщательно выбритому подбородку.

Мы немного помолчали. Потом бывший султан спросил меня:

— Мехмед Хаджи, скажите, позволено ли будет новому государству турок иметь свою армию и флот?

— Думаю, что флот ему вряд ли понадобится, — ответил я. — Берега Ангорского эмирата будут омываться лишь водами Черного моря, полным и единственным хозяином которого станет союзный вам русский флот. Возможно, у эмирата будут небольшие патрульные суда, охраняющие его воды и занимающиеся борьбой с браконьерами и контрабандистами. А вот насчет армии…

Я внимательно посмотрел на Абдул Гамида. Тот слушал меня с волнением, даже румянец появился на щеках.

— Без армии, эфенди, никак не обойтись, — сказал я. — Ведь вашим соседом будет Персия, государство, которое на протяжении многих веков воевало с турками. Да и не только Персия. Один Аллах ведает — какие новые государства появятся на территориях бывшей Османской империи. И будут ли они дружественны Ангорскому эмирату?

Поэтому, несмотря на то что Россия и Югороссия заключат с эмиратом договор о дружбе и взаимопомощи, его армия должна быть достаточно сильной, чтобы отразить первый натиск врага. Пока мы не придем ей на помощь.

С другой стороны, новая армия эмирата должна быть многонациональной и многоконфессиональной. Опять возьмем в качестве примера русскую армию. В ее составе есть подразделения, сформированные из мусульман и даже буддистов. И ничего, воюют, причем неплохо воюют. И никому не мешает то, что кто-то из воинов крестится, кто-то совершает намаз, а кто-то поклоняется Будде.

В случае необходимости новая турецкая армия может принять участие в войнах, которые, к сожалению, придется вести России и Югороссии. За это солдаты и офицеры армии эмирата будут получать хорошую плату. К тому же вашим воинам-мусульманам будет приятно участвовать в походе, который, возможно, в самом ближайшем времени совершат русская и югоросская армии против англичан, которые угнетают несчастных жителей Индии. А ведь среди тех немало мусульман…

Абдул Гамид внимательно посмотрел на меня.

— Скажите, Мехмед Хаджи, знает ли то, что вы сейчас мне сказали, ваш начальник, адмирал Ларионов? Или это лишь ваши соображения?

— Виктор Сергеевич думает так же, — глядя в глаза Абдул Гамиду, ответил я. — И он надеется, что новое турецкое государство станет верным другом и союзником Югороссии.

— Да будет так, — торжественно произнес Абдул Гамид, приложив ладонь правой руки к сердцу, — в ненастную погоду надо искать убежище под высоким деревом. Ангорский эмират готов быть союзником новой страны, которая появилась на берегах Босфора. Мехмед Хаджи, я готов дать в этом клятву на Коране…

И вот сегодня я с ним прощаюсь. Жаль… Но я почему-то думаю, что наше расставание не надолго. Как говорят в России, гора с горой не сходится, а человек с человеком… В общем, поживем — увидим…