Прочитайте онлайн Возвращение в Прованс | Глава 13

Читать книгу Возвращение в Прованс
3918+4692
  • Автор:
  • Перевёл: Александра Питчер
  • Язык: ru

Глава 13

Дорога из Кобленца в Страсбург заняла два часа. Едва поезд отошел от вокзала, теплые лучи весеннего солнца сморили Макса, и он проспал почти всю дорогу. В пять часов вечера состав остановился на платформе в Страсбурге. Похолодало, и Макс, поеживаясь в белой майке, поплотнее запахнул кожаную куртку, чувствуя себя почти Джеймсом Дином. Впрочем, если судить по последним образцам парижской моды, строгий костюм с пиджаком на двух пуговицах стал неотъемлемой частью гардероба. Летняя коллекция женских нарядов переливалась яркими, психоделическими цветами. Девушки в брючках, сидящих на бедрах, выглядели привлекательно, а летом станут еще соблазнительнее в мини-юбках.

Макс со вздохом признал, что Николя прав: самое время ходить на свидания. Он вспомнил темные глаза Габриэль, ее внимательный взгляд. Она улыбалась Николя, но все внимание обращала только на Макса, а он, как дурак, ничего не предпринял. Теперь он дал себе слово, что если неизвестная возлюбленная отца поможет ему в поисках, то он обязательно пригласит Габриэль на свидание, проявит настоящий интерес к ее жизни и учебе и приложит все усилия для того, чтобы ее развлечь. «Так будет лучше, – подумал он. – Ну же, Лизетта, помоги мне».

Макс вышел из кирпичного здания вокзала и пешком направился домой, в старинный квартал Крутено, неподалеку от университета. Когда-то район облюбовали рыбаки, потом здесь выстроили армейские бараки, а сейчас эту часть города снова вернули гражданскому населению. Здесь располагалась крупная табачная фабрика, и на узких улочках витал сильный запах табака. Место было оживленное, вокруг жили не только студенты, но и рабочие и служащие. Макс переехал сюда перед Рождеством, предпочитая тишину и покой уединенной квартиры шумному студенческому общежитию. Он решил перебороть чувство вины за полученное наследство и насладиться обретенной самостоятельностью.

Подготовка к поездке в Германию заняла много времени; вдобавок, Макс решил совместить ее с визитом в Лозанну, к бабушке и дедушке. Выжидая, пока подвернется возможность прервать занятия на неделю, он составил подробный план своих будущих исследований и написал письмо Лизетте Форестье на шотландский адрес. Через две недели письмо вернулось нераспечатанным, с надписью: «Свяжитесь с Моррисами в Фарнборо, Пьерфондроуд». В ходе дальнейших поисков выяснилось, что мистер К. Моррис проживает в доме номер 50 на Пьерфонд-авеню. Макс отправил ему письмо, адресованное Лизетте Форрестье, с объяснением, что желает связаться с женщиной, знакомой с его отцом, погибшим на войне. В своей записке Максимилиан не стал вдаваться в подробности и отправил письмо из Парижа, потому что англичане часто принимали Страсбург за город в Германии.

Наконец из Фарнборо, от мистера Колина Морриса пришел ответ: Лизетта Форестер, его внучка, вышла замуж и в начале пятидесятых годов уехала в Австралию. Как ни странно, конверт, адресованный Лизетте, снова вернулся нераспечатанным. В самом конце своего письма мистер Моррис добавил: «Лизетту теперь зовут миссис Люк Рэйвенс. Связаться с ней можно через ферму Боне в Набоуле, Тасмания, Австралия».

Значит, возлюбленная полковника Килиана вышла замуж за его врага – за того самого француза с немецкой фамилией, который присутствовал при гибели отца Макса. Судя по всему, Эйхель об этом не знал. Подозрения Макса превратились в твердую уверенность: Лизетта была британской разведчицей, которая притворялась любовницей Килиана. Непонятно только одно: почему в 1943 году ни Килиан, ни Эйхель этого не обнаружили?

Впрочем, в подрывных действиях Лизетту – и некоего Боне – подозревал гестаповец фон Шлейгель. А теперь выясняется, что она живет на ферме Боне в Австралии!

Макс несказанно обрадовался, когда ему удалось связать Равенсбурга с Боне: судя по всему, это один и тот же человек. Впрочем, открытие доставило Максу несколько неприятных минут, когда он понял, что с такой же настойчивостью подбирался к тайне Лизетты и фон Шлейгель.

И все же Макс узнал многое: Боне, участник французского Сопротивления, тайно сотрудничал с британской разведчицей, они полюбили друг друга, а Маркуса Килиана заманили в западню. Казалось бы, все просто и понятно, но Макс не мог успокоиться. Чем именно привлек интерес союзников скромный немецкий полковник в Париже, назначенный верховным командованием на бесполезную кабинетную службу? Макс очень хотел во всем досконально разобраться и немедленно написал письмо Лизетте в Австралию, надеясь, что она не сочтет вопросы оскорбительными. Он адресовал письмо Лизетте Форестье, а не миссис Люк Рэйвенс, однако ответ получил только сейчас: во время отсутствия Макса Николя регулярно проверял почтовый ящик друга и сообщил по телефону, что наконец-то пришло письмо из Австралии.

– А отправитель указан? – взволнованно спросил Макс.

– Да, некто Рэйвенс.

– Что, без имени? – с замирающим сердцем уточнил Макс.

– Тут неразборчиво написано… Лизель… Лисбет?

– Лизетта! – воскликнул Макс, укоряя себя за недогадливость. Разумеется, она сейчас пользовалась фамилией мужа.

– Ага, Лизетта, – подтвердил Николя. – В общем, с тебя ужин.

– Ладно, заказывай ресторан.

– Ох, ты так легко соглашаешься, даже неинтересно… – рассмеялся Николя и повесил трубку.

Макс погрузился в размышления. Эйхеля можно вычеркнуть из списка – у старого банкира больше нет никаких сведений. Лизетта ответила на письмо… Может, появится новая информация о Равенсбурге? Неизвестным оставался только фон Шлейгель. Учитывая отношение Эйхеля и Килиана к гестаповцу, похоже, фон Шлейгель играл во всем этом какую-то зловещую роль, а значит, требовалось дальнейшее расследование.

Более того, именно фон Шлейгель странным образом связывал всех участников давних событий. Макс решил собрать все возможные сведения, считая, что важны даже самые незначительные подробности. Посещение государственного архива в Кобленце имело решающее значение.

Уезжая в Кобленц, Макс не представлял себе, какие сведения найдет в архиве; поездка должна была помочь ему отвлечься от мучительно долгого ожидания ответа из Австралии. Макс надеялся, что ему повезет, что в Кобленце выяснится новая информация о Килиане и, возможно, о фон Шлейгеле, но то, что он узнал, совершенно выбило его из колеи.

За неделю отсутствия квартиру выстудило. Макс сбросил рюкзак в коридоре, торопливо включил на кухне газ и поставил чайник. Следовало бы готовиться к занятиям, но думать об этом не хотелось. На столике в прихожей лежала груда почты, письмо Лизетты – на самом верху. Макс с усилием оторвал взгляд от конверта, решил сначала согреться, поесть и обработать свои записи из Кобленца. Из радиоприемника доносился протяжный баритон Бена Эрла Кинга, и Макс, негромко повторяя «будь со мной», заварил кофе и достал из шкафчика печенье. Оказалось, что давно пора сходить за продуктами: в доме остался только кусок сыра в холодильнике, пакет картофельных чипсов и пирог, который бабушка заботливо завернула в льняное полотенце и положила внуку в рюкзак – на дорогу. Макс выложил нехитрую снедь на тарелку, налил кофе в кружку, накинул на плечи свитер и устроился у зажженного камина в гостиной. Письмо Лизетты лежало на столе. Макс уставился на него, убеждая себя, что если Лизетта отказалась рассказать ему о Килиане, то ничего страшного не произойдет.

Он вскрыл конверт и расправил страницы, исписанные мелким, убористым почерком. Нет, тревога была напрасной: Лизетта не стала бы так много писать, если бы не захотела сообщить всю правду об отце Макса.

Письмо, отправленное пять недель назад, было написано по-французски.

«Уважаемый Максимилиан!

Ваше письмо стало для меня большой неожиданностью. Вдобавок, я с сожалением узнала, что Маркус не подозревал о вашем существовании. Наверное, поэтому он никогда не заговаривал о детях. Впрочем, не говорил он и о вашей матери – он никого не впускал в свои личные переживания, – хотя и упоминал о ней. Примите мои искренние соболезнования по случаю ее смерти.

Однажды Маркус с сожалением заметил, что наверняка разочаровал Ильзу. Из этого упоминания мне стало понятно, что Маркус с невероятным благоговением относился к вашей матери и что между ними существовала глубокая дружеская привязанность, а не романтическая влюбленность. Как вы понимаете, это мое личное восприятие, основанное на представлении, создавшемся у меня о довоенном периоде жизни Маркуса. Насколько я могу судить, они очень подходили друг другу, но война разрушила все планы и изменила мировоззрение Килиана. Если прежде он мечтал о женитьбе, то впоследствии неуверенность в завтрашнем дне уничтожила мечты. Маркуса отправили на Восточный фронт, откуда если и возвращались, то с жуткими ранениями. Однажды он сказал: «Ильза заслуживает всепоглощающей любви».

Мне трудно понять, рада я вашему письму или нет. Оно напоминает мне о прошлом, которое я намеренно стараюсь забыть, как и многие другие, прошедшие войну. Что ж, буду с вами откровенна: да, в 1943 году меня, агента британской разведки, заслали во Францию с заданием войти в доверие к полковнику Маркусу Килиану, соблазнить его и выпытать секреты абвера. Выбор пал на вашего отца, потому что британскому командованию стало известно об антинацистских убеждениях и антиправительственных взглядах Килиана.

Гитлеровское правительство откомандировало вашего отца в Париж из-за того, что он нарушил приказ Гитлера о немедленном расстреле всех офицеров из числа пленных красноармейцев. У вашего отца были весьма четкие представления об обращении с военнопленными. Он запрещал своим подчиненным участвовать в казнях женщин и детей. Разумеется, это вызвало гнев Гитлера. Килиана отозвали из действующей армии и перевели на кабинетную службу в Париже. Его стратегические способности и таланты обращения с людьми остались без применения. Обо всем вышеизложенном мне подробно рассказали в Лондоне, во время подготовки к выполнению задания.

В 1943 году британское командование считало, что Килиан легко поддастся вербовке. Однако, как выяснилось, у вашего отца были свои представления о долге, доблести и чести. Да, Маркус ненавидел нацистский режим, но он был истинным патриотом Германии. Я подозреваю – к сожалению, у меня нет веских доказательств, – что Маркус Килиан был одним из участников заговора против Гитлера. В частных беседах Маркус называл Гитлера «безумцем».

Я не присутствовала при смерти вашего отца, однако знаю, что произошло. Маркус Килиан погиб от пули, выпущенной из пистолета юного французского повстанца, и тем самым спас своего врага и соперника, Лукаса Равенсбурга, за которого я впоследствии вышла замуж. Максимилиан, все это очень сложно объяснить, и я надеюсь на ваше понимание непростой ситуации, сложившейся во время отступления немецких войск и освобождения Франции союзниками.

Мой муж, Люк, по рождению немец, невероятно похож на вашего отца. При иных обстоятельствах Люк и Маркус наверняка стали бы добрыми друзьями. Мой муж питал величайшее уважение к вашему отцу, но, по понятным причинам, мы это не обсуждаем. Так или иначе, мне тяжело вспоминать о Маркусе еще и потому, что весной и летом 1944 года мы были с ним близки, и я испытывала к нему глубокие, хотя и противоречивые, чувства.

Мысль о его преждевременной смерти до сих пор причиняет мне боль.

Вы также спрашивали о начальнике криминальной полиции фон Шлейгеле. Конечно же, я хорошо его помню. Он арестовал нас с Люком в Провансе. Во время нашего ареста произошло какое-то событие, о котором мой муж никогда не упоминает, но воспоминания об этом до сих пор терзают его. Кстати, Люк не знает о вашем письме – опять же, по очевидным причинам. Для Маркуса Килиана фон Шлейгель воплощал в себе все ненавистные черты нацистского режима. В 1943 году между ними состоялся единственный (насколько мне известно) телефонный разговор, после которого Маркус не мог скрыть своего отвращения к этому человеку. Если честно, я до сих пор вздрагиваю при одном упоминании имени презренного гестаповца.

Как выяснилось впоследствии, фон Шлейгеля направили в концентрационный лагерь Аушвиц-Биркенау – еще одна причина, по которой Люк не знает о вашем письме. Приемные родители и сестры моего мужа погибли в этом концентрационном лагере, однако остается неизвестным, при каких обстоятельствах это произошло; вдобавок, ни родители, ни младшая сестра не внесены в реестры заключенных концентрационного лагеря Аушвиц, хотя есть сведения о том, что из Дранси в Аушвиц отправили всю семью.

Позвольте объяснить вам, каким образом у бойца французского Сопротивления, рожденного в Германии, оказалась еврейская приемная семья. Мой муж, урожденный Лукас Равенсбург, осиротел во младенчестве. После Первой мировой войны его привезли во Францию и усыновили французские евреи, семейство Боне из Сеньона. У Люка обнаружился талант к выращиванию лаванды. Он знал, что его усыновили, но до 1942 года считал, что его погибшие родители были французами, а не немцами.

Известие о смерти приемных родителей и сестер надломило Люка. Долгие годы моего мужа не покидало чувство вины. После освобождения Парижа мы покинули Францию и переехали в Британию, однако тяжкие воспоминания по-прежнему были слишком близко.

В итоге мы переехали в Австралию и начали здесь новую жизнь. Люк счастлив, разводит лаванду, а я рада, что он наконец-то обрел мир и покой. У нас двое детей, пятнадцатилетний Гарри и одиннадцатилетняя Дженни. Люк учит Гарри выращивать лаванду и намерен отправить в Лондон лавандовый экстракт урожая будущего года.

Максимилиан, я прошу вас войти в мое положение и прекратить переписку.

Надеюсь, я ответила на все ваши вопросы, особенно на те, что касаются Маркуса Килиана. Я была знакома с ним всего несколько месяцев, но за это короткое время поняла, что он был необыкновенным человеком и превосходным военным. Вы можете по праву гордиться вашим отцом.

Если бы он знал о вас, его жизнь была бы полна.

С наилучшими пожеланиями,

Лизетта».

Макс обреченно вздохнул, с сожалением понимая, что держит в руках первое и последнее письмо Лизетты. Она была единственной надежной ниточкой, связывающей его с отцом, и не просто знала, но и любила его: это чувство сквозило за каждым тщательно продуманным словом. Впрочем, Макс сознавал, насколько неловким будет общение Лизетты с сыном своего бывшего возлюбленного.

Между строк письма скрывалась невыразимая боль, а сведения, полученные Максом в Кобленце, могли причинить Рэйвенсам еще больше страданий.

Громкий стук в дверь прервал размышления Макса. На пороге стоял Николя с огромным пакетом еды в руках.

– Привет! Я решил, что ты проголодался с дороги.

– Молодец! – улыбнулся Макс. – А пиво не забыл?

Николя с гордостью оттопырил карманы куртки, откуда торчали горлышки пивных бутылок.

– «Кроненберг» – лучший продукт Эльзаса! – заявил он.

– А я тебе привез коробку лучшего швейцарского шоколада.

Николя радостно ухмыльнулся и через минуту уже сосредоточенно поглощал горячий бутерброд с говядиной и горчицей.

Макс открыл пиво и протянул бутылку приятелю.

– Ты уже прочитал долгожданное письмо из Австралии? – поинтересовался Николя.

Макс задумчиво кивнул.

– Ну и что она тебе рассказала?

– Вот, читай, – предложил Макс, вручая другу письмо. – Только не заляпай!

– Нет, я такой почерк не разберу. Ты лучше перескажи, только покороче.

Макс торопливо ознакомил Николя с содержанием письма Лизетты.

– Теперь я думаю, что делать дальше, – заключил он, слизывая с пальцев соус.

– А стоит бередить старые раны? – с сомнением поинтересовался Николя.

– Нет, пожалуй, – ответил Макс. – Она честно ответила на все мои вопросы и…

– И ты исполнишь ее просьбу, оставишь ее в покое.

За окном сгустились зимние сумерки. В Австралии стояло лето, жарко светило солнце, цвела лаванда… Макс втайне позавидовал Лизетте, ведь она могла себе представить живого, смеющегося Маркуса Килиана.

– Понимаешь, она может вспомнить его голос, его прикосновение, улыбку, взгляд… А у меня ничего нет, кроме чужих воспоминаний, – печально признался Макс.

– Ой, бедняжка, расчувствовался! – заметил Николя. – Вот я знал своего отца, и что? Всю жизнь ненавидел его за то, что он бил мать. Мало кто понимает или по-настоящему знает своих родителей. Считай, тебе повезло: создай идеальный образ в своем воображении и любуйся на здоровье.

– Ты циник, Николя! – отмахнулся Макс.

– Нет, я реалист, а ты – законченный романтик. Впрочем, ты можешь это себе позволить. Скажи, чего ты добиваешься? Лизетта все рассказала и просит больше ее не тревожить…

– Понимаешь, я тут обнаружил… – запинаясь, начал Макс.

– Что?

Макс вздохнул и показал другу пухлый блокнот с записями.

– В архиве я обнаружил кое-какую информацию, которая имеет определенный интерес.

Апрель 1943 года. Фотография начальника криминальной полиции гестапо Хорста фон Шлейгеля в саду вместе с семейством Рудольфа Хёсса, коменданта Аушвица: жена Хедвиг и четверо улыбающихся детей. Макс аккуратно переписал их имена и подумал, что в роли фотографа наверняка выступал старший сын Хёсса. Если не обращать внимания на мундиры, снимок напоминал фото из семейного альбома. Трудно представить себе, что невыразительный мужчина в эсэсовском мундире создал гнусный конвейер массовых убийств, что по его приказу были уничтожены два с половиной миллиона человек, а еще миллион погибли, не выдержав жутких условий существования. В 1944 году действия Хёсса по разработке методов уничтожения заключенных получили одобрение верховного нацистского командования. После того как использование серной кислоты для массовых убийств признали неэффективным, Хёсс лично руководил испытаниями по отравлению людей газом «Циклон Б»; он же ввел в употребление газовые камеры с разовой пропускной способностью в две тысячи человек.

Макс, который располагал гораздо большим объемом информации, чем в свое время Маркус Килиан, с трудом представлял себе подобные ужасы. Может быть, именно из-за таких чудовищ, как Хёсс и фон Шлейгель, полковник Килиан решил присоединиться к заговорщикам, собиравшимся убить Гитлера? Прочитав письмо Лизетты, Макс проникся глубоким уважением к отцу.

Фотография фон Шлейгеля с семьей Хёсса была сделана в саду комендантского особняка в Аушвице. За оградой виднелись дымящиеся трубы крематориев. Мужчины на снимке самодовольно улыбались, на лице Хедвиг Хёсс отражалась гордость за детей и мужа. Как эта женщина могла не замечать страданий и жестокости за воротами собственного дома?

В архивах также нашлась фотография Хёсса, сделанная в 1947 году, непосредственно перед казнью коменданта Аушвица: его приговорили к повешению на виселице, возведенной перед газовыми камерами, неподалеку от его особняка. Справедливость восторжествовала, но, по мнению Макса, Хёсс умер слишком легкой смертью по сравнению с долгими муками, которым подвергались миллионы человек.

– Я обнаружил фотографию фон Шлейгеля, – продолжил Макс. – Во всяком случае, теперь я знаю, как он выглядит. Больше сведений о нем не нашлось, и я решил разузнать о судьбе семейства Боне. Ты был прав, Николя, это еврейская фамилия, и в государственном архиве сохранилась какая-то информация.

– И что же ты выяснил? – спросил Николя.

– Я отыскал сведения о Саре и Ракель Боне: номера, данные им в концлагере, следуют один за другим, так что, похоже, они сестры. По датам рождения я определил, что им было чуть за двадцать… – Макс вздохнул.

– Не тяни, – поторопил его приятель.

– В документах указано, что обе умерли от сердечной недостаточности… в один день. В нацистских отчетах так обозначали смерть в газовой камере, – прошептал Макс.

– Сволочи! – воскликнул Николя и уставился в огонь.

– Я нашел фотографии обеих сестер, сделанные по прибытии в Аушвиц. Представляешь, девушек обрили наголо, только глаза огромные, темные… – Макс запнулся. Даже обритая наголо, Ракель была красавицей, и ее печальный взгляд ранил сердце. Он представил себе, каким мужеством обладали эти напуганные девушки, как они, взявшись за руки, не дрогнув, шли навстречу смерти. Фотография Ракель стала для Макса символом всех жертв нацизма. – Так вот, Николя, мне стыдно за себя и за весь мир. Как можно знать об этих ужасах и ничего не предпринимать?! В общем, я попытался найти еще какие-нибудь документы, относящиеся к дате смерти сестер… наверное, чтобы отдать дань уважения смелости Ракель и Сары.

Сотрудники государственного архива с пониманием отнеслись к просьбе Макса, не задавали ему лишних вопросов, а просто старались помочь.

– Как выяснилось, восемнадцатого мая тысяча девятьсот сорок третьего года в Аушвице ничего особенного не происходило, – грустно продолжил он. – Обычный день в аду концлагеря. А потом одна из сотрудниц предложила мне ознакомиться с показаниями свидетелей…

– Свидетелей? – недоуменно переспросил Николя.

– Понимаешь, те узники концлагерей, которым довелось остаться в живых, дали свидетельские показания для Нюрнбергского процесса. В итоге я наткнулся на показания одной из узниц, взятые в октябре тысяча девятьсот сорок седьмого года. В них шла речь о дне смерти Ракель Боне. Хочешь послушать?

– Конечно, – сказал Николя. – Ты меня заинтриговал.

– «Меня зовут Алиса Завадская… – начал Макс. – Мне тридцать четыре года, я родилась в Польше…» – Он остановился и пояснил: – Сейчас она живет в Бруклине, преподает музыку. «… В ноябре 1942 года меня арестовали и отправили в концентрационный лагерь Освенцим. Заключенных посылали на принудительные работы. Меня приписали к химическому комбинату «Бунаверке». Когда выяснилось, что я – профессиональный музыкант, меня перевели в лагерный оркестр. Я подружилась с некоторыми его участниками, хотя в лагере этого делать не стоило…»

Далее Алиса описывала условия работы, постоянные унижения, побои и жалкие отбросы, которые руководство лагеря называло «питанием». От лагерного супа узники заболевали желудочным расстройством, затем подорванное здоровье ослабляли и другие факторы. Жуткие условия существования осложнялись жестокостью надзирателей, назначаемых из числа заключенных. Алиса также рассказала о немецком враче, который руководил отбором людей, непригодных к дальнейшей работе, – эта процедура совершалась каждое утро, на поверке, и часто проводилась внезапно, среди дня.

Николя с напряжением слушал своего приятеля.

– А дальше она пишет: «Мы знали, что непригодных к труду уничтожают. Однажды мы, как обычно, встречали бравурной музыкой узников, возвращавшихся с работы, как вдруг объявили внезапную поверку. Я хорошо запомнила дату, потому что в тот день убили мою подругу, Ракель Боне. Ей было двадцать шесть лет. Она находилась в привилегированном положении: комендант Хёсс приказал ей ежедневно приходить в особняк и учить музыке детей. Чтобы вид Ракель не пугал семейство Хёссов, ей разрешили мыться, отрастить волосы и повязывать голову косынкой. Питалась она тоже лучше остальных, но всегда делилась с оркестрантами едой, которая ей перепадала. Каждый вечер, когда мы играли веселые марши у ворот лагеря, она с нетерпением ждала возвращения с работы сестры, Сары. В тот день Сара не вернулась с фабрики, а во время поверки выкликнули имя Ракель. Мы сначала не поверили: она была молодая, здоровая, да и комендант лагеря сделал ее учительницей музыки… Однако в тот день в Аушвиц прибыл гестаповец по имени Хорст фон Шлейгель. Когда Ракель заметила его, то очень испугалась…»

Макс остановился, вспомнив, с каким трепетом в первый раз прочел этот документ, где на одной странице стояли имена Ракель Боне и презренного гестаповца.

– Что случилось? – встревоженно спросил Николя.

– Ох, это все так ужасно! – вздохнул Макс. – Но в то же время захватывающе, правда?

– По-моему, это свойственно истории, – кивнул Николя.

– Знаешь, мы словно загадку разгадываем. Все участники связаны между собой, сами о том не подозревая, а мы, по прошествии времени, можем об этом судить, опираясь на документальные свидетельства…

– Ну же, продолжай! – взмолился приятель.

– «…Ракель встретила фон Шлейгеля в особняке Хёссов. Гестаповец начал расспрашивать ее о брате. Ракель рассказывала мне о родных: они выращивали лаванду в Провансе, но в тот самый день, когда арестовали всю семью, брат исчез. Его зовут Люк Боне; я запомнила это имя, потому что мы рассказывали друг другу о наших родных, чтобы те, кто выживет, смогли сообщить родственникам о судьбе близких. Ракель очень гордилась братом.

Как выяснилось из вопросов фон Шлейгеля, гестаповец охотился за участником французского Сопротивления по фамилии Боне, и Ракель догадывалась, что это был Люк, которому удалось сбежать. Так вот, в тот день на поверке именно фон Шлейгель заставил надзирателя выкрикнуть имя Ракель. Она отдала мне свою скрипку и наказала держаться до последнего. Я помню, что гестаповец что-то сказал Ракель, когда ее сажали в кузов грузовика. Она что-то с вызовом ответила фон Шлейгелю, и это его очень встревожило, он испуганно заморгал, выронил монокль. Эта сцена мне запомнилась, потому что у меня на такое не хватило бы смелости. Я точно знаю, что Ракель погибла. Когда грузовик вернулся, в кузове лежала гора вещей, и я заметила среди них красную косынку Ракель…»

Макс замолчал и внимательно взглянул на Николя. Хорошее настроение приятеля улетучилось.

– У меня нет слов, – выдохнул он.

– Знаешь, в показаниях Алисы Завадской обнаружилась одна очень существенная деталь…

– Послушай, не лезь, – взмолился Николя. – Ну чего ты добиваешься? Люди стараются забыть об ужасах войны, они же не фигуры на шахматной доске. Я понимаю, тебя увлекает история, но ты уже все разузнал об отце. Расследовать это дальше не имеет смысла. Лучше никому не станет. Я сам от услышанного в ужасе.

Макс знал, что Николя прав: не стоит ворошить прошлое, особенно то, что не имело отношения к отцу. Однако же сердце Макса гулко билось, он намеревался завершить начатое расследование.

– Все это случилось двадцать лет назад, и сейчас выяснение истины не принесет ничего, кроме горя и боли, – настаивал Николя.

Макс медленно, рассудительно заметил:

– Где-то в Австралии живет человек, связанный с моим отцом, с Лизеттой и фон Шлейгелем. Его зовут Люк Боне, или Лукас Равенсбург, или Люк Рэйвенс – неважно. Он-то и есть самый главный во всей этой истории. Особенно потому, что он – свидетель смерти моего отца. Вдобавок, он связан с Ракель, о которой я почему-то не могу забыть. Я обязан рассказать ему о последних днях жизни его сестры.

– А как же Лизетта? Она ведь просила тебя не вовлекать мужа в твое расследование, не ворошить прошлого. Килиана не воскресить!

– Я должен знать, что произошло между Люком и отцом. Николя, тебе не понять, потому что ты ненавидишь своего отца. А я не знаю, как мне относиться к своему, и пока не выясню это для себя, не успокоюсь…

– Глупости! В этом никто не виноват: ни Лизетта, ни Равенсбург, ни ты сам. Так сложилось, ничего не поделаешь. Я бедняк, ты богач, ну и что? Я ведь не жалуюсь! – воскликнул Николя.

– Что за нелепый довод! – возразил Макс, внутренне осознавая правоту друга. – Равенсбург должен знать, что произошло с его сестрами в Аушвице.

– Да уж, вот узнает, как его сестер отравили «Циклоном Б» в газовой камере Аушвица, так ему сразу станет легче на душе.

– Я напишу еще одно письмо и адресую его Равенсбургу. И на этом закончим.

– Неужели? – с укором спросил Николя. – Макс, ты – будущий юрист, тебя очень интересуют проблемы, связанные с правами человека, и я по голосу слышу, что ты на этом не остановишься. Ты от меня что-то скрываешь. – Он раздраженно поднялся и вышел на кухню, поставить чайник.

Макс и в самом деле изо всех сил боролся с желанием, охватившим его при первом знакомстве с показаниями Алисы Завадской. Его снедало не только любопытство, но и горячее желание восстановить справедливость.

Тишину квартиры нарушало потрескивание поленьев в камине, бульканье закипающего на плите чайника и негромкий смех соседей за стеной, но Максу казалось, что он слышит умоляющий голос Ракель: «Отыщи фон Шлейгеля!»