Прочитайте онлайн Война закончена. Но не для меня | ГЛАВА 11

Читать книгу Война закончена. Но не для меня
3316+2100
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

ГЛАВА 11

– Ну скажи что-нибудь! Ну ответь! – нервно говорил я, включая и выключая смартфон.

Аппарат с запыленным дисплеем молчал. Фролов разговаривал со мной, когда считал нужным.

– Они хотят сказать, что склад с героином – там? – уточнил Остап.

Кого Остап имел в виду под словом «они»? В моем же сознании все зло и нелепость нынешнего задания ассоциировались исключительно с Фроловым. Кондратьев был необыкновенно тонким стратегом и тактиком, его операции всегда отличались логикой и продуманностью, и он не мог нагородить такой лабиринт загадок и вопросов. К тому же его уже не было на свете. «Владимир Владимирович» был для меня малознакомой фигурой, которая еще не зацепилась в моем сознании, и мне было трудно его оценивать. Оставался Фролов – тоже малознакомый, но выразительный и откровенный негатив, который лично отдавал распоряжения. Вот мои виртуальные шишки и неслись в его голову: Фролов что-то начудил, Фролов что-то перепутал, Фролов предатель и подонок.

Постараюсь объяснить, почему я так нервничал.

Афганский кишлак – это всегда притон заговорщиков. В каждом кишлаке – своя банда и свой заговор. Чужаку там почти всегда не поздоровится. Зайти туда легко, выйти – маловероятно. Заговорщики не боятся власти, потому что власть сама их до усрачки боится; заговорщики всегда нищие, голодные и многодетные; заговорщики всегда готовы убить человека или сделать с ним что-то плохое, если это будет им выгодно. Все обитатели кишлака – сплоченные единомышленники. Они сделают свое черное дело в путаном лабиринте дувалов быстро и бесшумно.

Вообще, по умолчанию в чужие кишлаки просто так никто никогда не лезет. Властям, как я говорил, там делать нечего. Власть зачастую даже не знает о существовании многих кишлаков, затерянных в пустыне. Туристов и путешественников в Афгане не бывает, но даже если туда сунется какой-нибудь экстремал, он не сойдет с главной автомобильной магистрали, и уж тем более не пойдет в заброшенный кишлак. А вот военные – те да, они на свою голову иногда заходят в дувалы. Наши солдаты ограниченного контингента в свое время часто это делали, выполняя приказы. Солдатам везло, если обитатели кишлака заблаговременно сваливали оттуда, и тогда можно было относительно безопасно послоняться по узким пыльным улочкам и заглянуть во дворы и сараи. Американские солдаты сегодня стараются обходить кишлаки стороной или сравнивать их с землей ковровой бомбежкой. Пендосы для афганских кишлаков – самая лакомая добыча. За убитого солдата талибы отвалят кучу бабла. А можно еще взять в заложники и потребовать выкуп. Кроме того, у пендоса отличное снаряжение, винтовка, бронежилет, электроника, оптика ночного видения – все это можно продать в торговую лавчонку за хорошие деньги или просто обменять на жратву и одежду. Словом, пендос, забредший в кишлак, подобный нашему, – все равно что осетр с черной икрой, попавший на крючок рыбаку в пруду, в котором ничего, кроме пескарей, отродясь не водилось.

А мы сейчас были именно пендосами. И глупая электронная стрелка навигатора требовала, чтобы мы зашли в центр гудящего, как улей, кишлака.

– Склада, конечно, там нет, – размышлял я, разглядывая кишлак через оптический прицел. – Это было бы очень глупо. Все равно что хранить мед в медвежьей берлоге. Тогда в чем смысл? Зачем мы должны туда зайти?

У каждого по двадцать патронов. Всего восемьдесят. Из защиты – только каски. Для бойни в толпе они почти бесполезны. Средств связи нет. Помощи ждать неоткуда. Никаких других приказов, кроме как тупо следовать к точке, переданной нам при помощи SMS, не поступало. Твои действия, командир?

Это я так сам с собой мысленно разговаривал. Здравый смысл и инстинкт самосохранения хором голосили: не ходите туда!! Прячьтесь и ждите внятного приказа! Либо разворачивайтесь и пробивайтесь к туркменской границе, а оттуда – в Ашхабад, в российское посольство. И конец моей карьере, карьере всесильного, невероятно удачливого командира группы спецназа ВДВ…

– За мной, – будничным голосом и негромко произнес я. – Оружие опустить стволами вниз. Держаться плотной группой. Не реагировать на провокации. По возможности ни к чему не прикасаться. Огонь открывать только по моему приказу… И вообще, – после паузы добавил я, – источать из себя флюиды гуманности, дружелюбия и толерантности.

– Командир, – отозвался из-за моей спины Смола. – Последнюю фразу переведи, плз…

– Сделай такое выражение лица, будто ты собираешься перецеловать всех кишлачников в жопу, – вместо меня перевел Остап.

– Заодно и ишаков, – добавил Удалой.

– Нет, – не согласился Смола, передергивая затвор. – Это выше моих сил. Мне проще заставить духов целовать себя в жопу.

– Представлю себе картину, как страшная беззубая старуха хватает своими грязными когтистыми лапами твою волосатую ягодицу, выпячивает синие мокрые губы… – начал было фантазировать Остап, но я оборвал:

– Отставить разговоры!

Мы шуршали камнями, поднимали пыль и приближались к крайнему дувалу. Горячий ветер донес до нас запахи первобытного афганского жилья: горьковатого дымка, овечьего навоза и старческих лохмотьев. Несколько черноголовых пацанов в широких серых шароварах и с пятнистыми от грязи лицами застыли, глядя на нас, а потом резко, как по команде, развернулись и скрылись в глубине сараев. Некоторое время мы никого не видели, но отработанная бойцовская интуиция подсказывала, что за нами следят сотни невидимых глаз.

Кишлак – это крепость. Глухие, бугристые, выщербленные дувалы напоминали неприступные бастионы, а слепые сараи – сторожевые башни. Все замерло, затаилось. Я чувствовал, как Смола, идущий рядом со мной, невольно прижимается ко мне плечом плотнее. Нет, он не защиты искал. Он меня прикрывал. Рефлекс опытного бойца.

Мы зашли в улочку. Ширина – метра три. Справа и слева – глухие глинобитные стены с торчащими из них, словно щетина у бомжа, соломинками. Кругом пусто и глухо, как в танке. Карликовые двери в стенах закрыты. Из щелей смотрят глаза – черные, внимательные, настороженные. Где-то рядом скрипнула калитка, заикал ишак, тявкнула собака.

Не люблю такие места! Спинным мозгом чувствуешь нацеленный в тебя ствол. Последний раз такие ощущения мы испытывали на разрушенном землетрясением Гаити, в жутких хаосных кварталах Порт-о-Пренса, где бесчинствовали банды мародеров и сбежавших из разрушенной тюрьмы уголовников. Тогда нас было шестеро, и шли мы такой же плотной группой, держа под прицелом все вокруг себя и возвышающиеся вокруг нас руины.

Чем глубже мы внедрялись в это адово логово, тем смелее становились его обитатели. Из своих бойниц и щелей они успели нас как следует рассмотреть, убедились, что поблизости не затаилась Первая Карательная Дивизия Спецназа США и что над кишлаком не барражирует Стальная Вертолетная Эскадрилья имени Пёрл Харбор с вакуумными бомбами на подвесках. Духи расслабились, стали выглядывать смелее, открывать калитки, высовывать бороды и чалмы и мысленно расчленять нас на запчасти для дальнейшей продажи. Не уверен, что в этот момент бесстрашный Смола думал о том, как они целуют его в зад.

Улица постепенно заполнялась людом, преимущественно особями мужского пола, в серых шальвар-камизах, чалмах и тюбетейках, бородатых и безбородых. Теперь мы уже двигались по узкому живому коридору. Народ выходил из своих глиняных бункеров смелее. Активнее всего – пацаны и подростки. Усиливался галдеж. Перед нашими глазами мелькали десятки лиц. Люди смотрели на нас вовсе не злобно. Я бы сказал – радостно. Как если бы афганцы хотели сказать: «Во привалило нам счастье откуда не ждали!» Наверное, если бы сейчас по улице шли ничейные, невесть откуда взявшиеся бараны, то это не так сильно обрадовало бы кишлачников, как наше появление.

Пацаны сначала робко, а затем все смелее стали хватать нас за рукава. Мы натянуто улыбались. Но наши улыбки были жалкими в сравнении с алчным восторгом афганцев. Многие смотрели на нас с нескрываемым удивлением: уж не сумасшедшие ли эти янки, они понимают, что делают?

– Смола, напомни, – сквозь зубы процедил Остап. – Что ты там про жопу говорил?

– Хочу тебя успокоить, – ответил Удалой. – До поцелуев дело не дойдет. Они убьют нас раньше… Какие они все радостные! Как, оказывается, легко сделать жителей кишлака счастливыми!

Я смотрел на навигатор. До точки оставалось метров триста. А что будет потом? Что произойдет? Поступит приказ начать активные действия? Да в этой толпе стоит нам только один раз выстрелить, и афганцы растерзают нас. Да и зачем стрелять? Смысл? Склада здесь нет и быть не может. Никаких силовых и агрессивных мер здесь невозможно предпринять по определению – прольется уйма крови, в том числе и нашей, и на этом наша миссия будет позорно провалена. Так зачем мы здесь?

В голову мне опять навязчиво полезли мысли об ошибке в координатах. Достаточно ошибиться всего на одну цифру в минутах, допустим, вместо «1» передать нам «7» – и мы окажемся в десяти километрах от нужной точки! Мысль эта оказалась прилипчивой, дурной. Я начинал воспринимать ее как реальность, как свершившийся факт, и теперь думал о том, не повернуть ли нам назад, пока еще не поздно.

– Гив доллар! Гив доллар! – орали чумазые пацаны и хватали нас за руки.

Черная ладошка с обгрызенными ногтями, глубокими цыпками легла на навигатор. Я едва успел прижать его к груди, а то бы он быстро перешел в собственность молодого безнравственного поколения. Судя по всему, народ на словах уже поделил между собой все, что было на нас. Смола с недоразвитым от рождения чувством страха шел впереди нас и разгребал руками людей, словно наваливающийся на него бурный речной поток. Я следовал за ним, поглядывая то на дисплей смартфона, то на толпу, которую штырило, как английских тинейджеров в 70-х годах, побывавших на концерте «Битлз». А мы шли сквозь ликующую толпу, как в самом деле легендарная группа. Только вместо гитар в наших руках были винтовки, и петь мы сегодня вряд ли будем.

– Но доллар! Но доллар! – хрипло орал Остап, отрывая от себя, словно пиявок, гроздья попрошаек. – Онли бюллетс! («Только пули!»)

Я все чаще ловил недобрые взгляды. Какой-то старикан с одним зубом во рту стоял в проеме калитки, потрясал над головой старым английским ружьем и кричал. Верхом на дувалах сидели подростки и парни постарше, покачивали ногами в калошах, едва не задевая наши головы.

– Командир, – из-за моей спины произнес Удалой. – Разреши мне отстать. Я оттяну на себя часть толпы, вам будет свободнее.

– Не торопись, – проворчал я, не оборачиваясь. – Еще не время для хрестоматийных подвигов. Попробуем выбраться вместе.

Мы дошли до пустыря в центре кишлака. Стрелка на дисплее навигатора исчезла, ее заменила зеленая окружность, импульсами показывая, что мы прибыли в место назначения. Задача выполнена. Теперь отсюда надо выбираться.

– Не останавливайся! – сказал я Смоле. – Уходим отсюда по другой улочке.

Легко сказать «не останавливайся». Толпа, стремительно наполняясь агрессией, преградила нам путь. Случайно или нарочно на пустырь вперлась гужевая повозка. Ишак орал дурным голосом, напуганный таким скоплением народа.

– Роад!! Роад!! – крикнул Смола, размахивая свободной рукой. – Дайте пройти!!

Он начинал терять терпение, что могло очень быстро привести к печальной развязке. Удалой сопел мне на ухо.

– Ишак здесь очень кстати, командир, – прошептал он. – Пожалуй, на нем мы отсюда и уедем.

– Ишак мне нужен для других целей, – высказал свои претензии на бедное животное Остап. – Я вставлю ему шомпол и натравлю на толпу…

Я видел, с каким напряжением Смола сжимает винтовку. Нести ее стволом вниз было мучительно для его холерической натуры, привыкшей действовать открыто и решительно. Если бы не вечная узда, вынуждающая его подчиняться моим приказам, сейчас бы он наломал здесь дров! Смоле часто изменяло чувство логики и благоразумия. Он редко задумывался о последствиях, им обычно управляли эмоции, а не разум. Я не могу объяснить этот странный, почти фантастический факт, но когда Смола пёр на рожон, поражая своей безумной храбростью товарищей и врагов, то пули, осколки и ножи обходили его стороной. Ранения он получал в более-менее спокойных, сравнительно безопасных ситуациях.

Напряжение нарастало с каждым мгновением. Я задыхался от запаха грязного пота и нищеты. Десятки рук хватали нас за одежду и тянули в разные стороны. Мы пытались обойти повозку с ишаком, чтобы затем прорваться на боковую улочку, выходящую в открытое поле. В толпе появился какой-то чернобородый дух в чалме с узким лицом, который начал пронзительно кричать, размахивать руками, показывая на нас и грозить нам кулаком. Остап, насколько это можно было сделать тактично, оттолкнул от себя юношу в бордовой тюбетейке, который пытался нагло отобрать у него винтовку. Юноша сделал шаг назад, неестественно упал на спину и громко завопил, хватаясь то за живот, то за колено. Толпа загудела. Смола принялся энергичнее расталкивать людей впереди себя, как повозка, которую мы почти обошли, двинулась назад, снова перегораживая нам путь.

Всё, ухудшить наши взаимоотношения с местным населением уже было невозможно. Мы достигли дна. Нам больше ничего не оставалось, как вспомнить, что мы российский десант, и начать применять оружие. Я был готов дать команду на стрельбу в воздух, как вдруг Удалой сорвал с себя каску, водрузил ее на ствол снайперской винтовки и поднял ее, как флаг, над толпой.

– Who is older?! Is now comes a big American car! – громко, но отчетливо, проговорил он. – We give you flour, rice and oil! Free! Ten pounds every! (Кто старший? Сейчас приедет большая американская машина. Мы дадим вам муку, рис и масло. Бесплатно! Десять килограмм каждому!)

Он орал и протискивался вперед. В толпе появились переводчики, которые громко повторяли слова Остапа на дари. Где-то началась толкотня, споры, кто-то кого-то схватил за грудки. Полагаю, что спорщики не могли определиться, что было бы выгоднее: продать нас талибам и поделить между собой наше снаряжение или получить по десять кило дармовых продуктов. Те, кому приглянулись наши винтовки или ботинки, кричали и толкали тех, кто тупо хотел жрать, а те, кто уже сосчитал стоимость десяти килограммов масла, наступали на тех, кто просто хотел отрезать нам головы. Как бы то ни было, нам начали вяло уступать дорогу. В этот самый момент смартфон, который я крепко прижимал к груди, пискнул. Совсем не вовремя пришло SMS. Я лишь мельком взглянул на дисплей – там высветились цифры новых координат. Значит, Фролов все же ошибся, и сейчас перенаправляет нас в другое место?

– Быстрей! Быстрей! – кричал я.

Смола уже откровенно начал раскидывать в стороны стоящих на его пути афганцев. Слух о большой машине и бесплатных продуктах распространялся со скоростью света. Нам надо было уносить ноги как можно скорее, пока население не поняло, что мы их надули. Сейчас же они предполагали, что мы проводим какие-то малопонятные маневры, которые помогут большой машине заехать в середину кишлака, и потому не слишком нам мешали. Самая ушлая часть населения созвала своих многочисленных жен, стариков и детей и заняла позиции в центре пустыря, полагая, что большая машина припаркуется именно здесь, и здесь начнется раздача. А наиболее дальновидные и свирепые кишлачники распахнули настежь свои ворота, расчистили проезд, выгнали на улицу баранов и приготовились заманивать большую машину внутрь своих дворов. Расчет простой: у кого будет стоять большая машина, тому достанутся не только самые большие порции продуктов, но и сама машина.

На фоне такой лакомой добычи мы смотрелись крошками со стола и относительно легко прошли сквозь сито толпы. Свернули в первую попавшуюся улочку и понеслись бегом. Некоторое время нас еще преследовали пацаны и собаки, под конец даже раздалось несколько выстрелов, на которые мы ответили дружным залпом и, уже не оборачиваясь, побежали в пыльную даль вдоль чахлых полей.

Не меньше пятнадцати минут мы топтали пустыню, пока не свалились в тень валуна.

– Здорово ты придумал про муку, – еще задыхаясь, сказал Остап Удалому.

– Не могу себе простить, – скрежетал зубами Смола. – Драпал, как последний трус. Клянусь своим стволом, я хотел пристрелить самых шумных провокаторов, чтобы остальные сами разбежались.

– А зачем? – пожал плечами Удалой. – Мы легко отделались и неплохо пробежались. Я люблю марш-броски.

– Мы без воды остались, – проворчал Остап. – Вот что плохо.

– Хуже всего, что мы засветились, – сказал я, вводя стилусом новые координаты в навигатор. По логике, мы должны обходить кишлаки ночью и на приличном расстоянии. Очень скоро про четырех американских солдат будет знать вся провинция.

Я ошибся в одном. О нашей прогулке по кишлаку уже узнали. Нас прервал рокот вертолетов. Высунувшись из-за валуна, мы увидели кружащуюся над кишлаком пару угловатых «Апач Лонгбоу». Диаметр облета постепенно увеличивался, и вскоре огромная тень накрыла нас, обдав горячим запахом горелого керосина и моторного масла. Воздух дрожал от лопастей, взбитая воздушным потоком пыль спиралью взмыла в небо.

Пока темно-зеленые машины кружили над пустыней, выискивая нас, мы неподвижно лежали под валуном, изо всех сил вжимаясь телами в землю. Постепенно рокот моторов стал удаляться, и мы уже вроде вздохнули с облегчением, как вдруг Остап, первым выглянувшим из-за нашего укрытия, отрывисто крикнул:

– Трое сюда идут!!

Я подполз к Остапу и приподнял голову. Один «Апач» еще продолжал кружить в небе, а второй вертолет стоял на плоской макушке холма, вращая лопастями, всего метрах в двухстах от нас. Трое солдат, в таких же, как и у нас, песочных костюмах, осторожно шли в нашу сторону, крутили головами по сторонам, водили стволами винтовок.

Остап вопросительно глянул на меня. Смола выругался, снял винтовку с предохранителя и приник к оптическому прицелу.

– Один из них негр, – произнес он.

– «Негр» – неполиткорректное слово, – поправил Удалой. – Надо говорить «темнокожий афроамериканец».

– Помолчал бы ты, белокожий россиянец!

– Если мы их сейчас положим, – сказал я, – нашей миссии трындец.

– Можем положить бесшумно, – произнес Смола, не отрываясь от прицела. – А потом угнать вертолет.

– Причем оба, – добавил Удалой. – Потому что если мы угоним один, то второй вертолет погонится за нами.

– Они смотрят под ноги, – сказал Смола. – Наверное, засекли наши следы.

– Нет, на этом железобетонном песке следы не остаются, – возразил Остап, ударяя каблуком по грунту. – И кровь не будет видна.

– Сворачиваем шеи? – уточнил у меня Смола, оторвавшись от окуляра.

– Можно прикладом в лобешник, – предложил свой любимый способ Остап.

– Негра нельзя бить, – вздохнул Удалой. – Его можно только связать, а рот заткнуть кляпом. Иначе нам припишут нетолерантность.

– Шутки шутками, парни, – произнес я. – Но Фролов, получается, нас сдал. С потрохами. Чудес не бывает. Американцы прилетели конкретно за нами. Вы представляете, какая начнется шумиха, когда мир узнает, что в антитеррористической операции в Афганистане принимают участие российские военные, переодетые в американскую форму?

– Шумихи не будет, – деловито заявил Удалой. – Америкосы будут просто шантажировать Россию, пугая тем, что выдадут эту тайну нашим исламским союзникам.

– Да замочим их, и всех делов, – процедил Смола. Его указательный палец дрожал на спусковом крючке винтовки. – Если мы не пропалимся, то все спишут на талибов.

Я как никто верил в военное везение Смолы. Но не в такой же степени! Его предложение было просто безрассудным. Ввязаться с американцами в открытый бой – это была не просто авантюра или опасная игра. Это было самоубийство. Мы вчетвером с ограниченным запасом патронов ничего не могли сделать с вооруженными до зубов американцами и с двумя боевыми вертолетами в придачу! Мы примем бой, но он будет для нас непродолжительным и последним, а по нашим трупам эксперты выяснят наше происхождение. Провал и громкий скандал.

Мелькнула безумная мысль: быстро переодеться в наши джинсы и футболки, а американскую форму и вместе с оружием закопать. И прикинуться туристами-полудурками.

Но тотчас сам себя опроверг. Афганцы наверняка сообщили, что по кишлаку шлялись четверо в американской форме и с оружием. Надежно спрятать форму не получится, значит, все равно найдут, откопают, разоблачат.

– Командир, – прошептал Смола. – Они в пятидесяти шагах.

Решения не было.

Остап вынул из рюкзака свою пропотевшую, третьей свежести футболку и стал наматывать ее на кулак. Удалой со снайперской винтовкой стал медленно и цепко подниматься на валун.

Я следил за американцами. Словно почувствовав неладное, они остановились, что-то сказали друг другу, огляделись и разошлись по сторонам. Один из них (к радости Удалого – белый) пошел прямо к нашему валуну, чернокожий взял правее, к глубокой рытвине, а третий направился осматривать полузасыпанные колодца кяризов.

Я приложил палец к губам, призывая всех к могильной тишине, и едва слышно произнес:

– Он мой.

Удалому, который прилип к камнями над нашими головами, я кивнул, тем самым одобряя его позицию. Остапу, как самому крупному и трудномаскируемому, велел лечь под валун и не подавать признаков жизни. Смоле, который весь аж дрожал от желания ввязаться в драку с пендосами, я знаком показал, чтобы он заполз в канаву и оттуда держал меня на прицеле. Сам встал, прислонил винтовку к валуну и прижался спиной к нему.

Мы замерли, растворились в серых камнях и песках и дышать перестали.

Удалой шевельнул ногой, и мне на голову посыпался песок. Он дал мне знать – американец здесь.

Держа оружие на изготовку и прижимаясь щекой к цевью, солджер зашел в тень валуна. Я увидел его профиль. Левый локоть он поднял слишком высоко, и это помешало мне нанести точный и мощный удар в челюсть. Мой кулак задел его локоть, и я угодил не в челюсть, а в шею. Солджер, тем не менее, не устоял, рухнул на бок, но оружие не выронил, повернул ствол на меня и, скорее всего, успел бы выстрелить, если бы не молниеносный удар ногой Смолы. Американец снова повалился на землю, рука с винтовкой безжизненно откинулась в сторону. Но он был еще в сознании и попытался притянуть винтовку к себе, но тут в дело вмешался Остап. Он прыгнул солдату на грудь и сильно прижал свою футболку к его лицу. Я так и не понял, с какой целью? Чтобы лишить солдата возможности видеть нас или чтобы отравить насмерть гражданина США запахом русского застарелого пота?

Во всяком случае, пока солдат был еще живой, мы подоспели на помощь Остапу и скрутили пленника по всем правилам. Приставили стволы к его голове. Связали руки шнурком от ботинка. Теперь можно было проявить гуманность и убрать футболку с лица.

Каска съехала ему почти на глаза, но не настолько, чтобы он нас не видел. Это был белесый парень с приятными чертами лица, с выгоревшими на солнце, почти белыми бровями и ресницами. Пленник рассматривал нас, как мне показалось, без страха, но с недоумением, будто готов был увидеть что-то совсем иное. Но что он ожидал? Что русские в американской форме в Афганистане выглядят совсем по-другому?

Я несильно ткнул солдата стволом в щеку и прошептал по-английски:

– Крикни, что здесь чисто…

– И тебе очень хочется в туалет, – добавил Остап.

Американец медлил. Я ткнул еще раз – на этот раз сильнее, и демонстративно снял винтовку с предохранителя.

Американец подчинился, крикнул, что здесь ничего нет. Я взглянул на Удалого, который висел над нами, наблюдая за обстановкой. Тот кивнул и пальцами сделал «О». Смола с деловым видом отстегнул магазин от винтовки американца, поставил между ног свою каску и стал выщелкивать в нее патроны.

Я встал коленом на грудь американца и спросил по-английски:

– Зачем мы вам нужны?

Американец снова выдержал паузу, и мне снова пришлось ткнуть его стволом в висок. Но он медлил с ответом не потому, что проявлял гордое упрямство. Это я понял позже: он просто не въехал в суть моего вопроса.

– Вы? – прошептал он, диким взглядом пробежавшись по нашим лицам. – Нет… вы нам не нужны…

– Так какого черта вы здесь ищете?

– Мы ищем?

– Командир, разреши мне нарумянить ему сраку, – произнес Остап. – Тогда он перестанет переспрашивать.

От русской речи лицо американца стало вообще комически недоуменным. Он отрицательно покрутил головой, облизнул губы и эмоционально произнес:

– Нет, нет! Это ошибка! Я вас не знаю! Мы ищем других!

Тут я окончательно понял, что мы друг друга не поняли.

– А кого же вы тут ищете? Здесь что – традиционное место, где все играют в прятки?

– Мы ищем… – он переводил тревожный взгляд с моего лица на лицо Остапа.

– Двое возвращаются к вертолету, – доложил Удалой. – Оглядываются.

– Быстро отвечать! – зашипел на американца Остап и сдавил ему горло своей ручищей. – Кого ищете?

– Группу лейтенанта Дэвида Вильсона, – хрипло ответил американец, делая тяжелые надрывные вздохи. – Они пропали три дня назад…

– Что за группа? Сколько человек?

– Патруль. Всего четверо… Патрик Джонс, Майкл Дэвис, Ричард Миллер… А вы… вы кто?

– Кони в пальто, – ответил Остап и наобум добавил: – Две тысячи триста пятая гвардейская монголо-татарская краснокопытная десантно-штурмовая дивизия имени Бям-бацэцэга, группа особой мобильности. Еще вопросы есть?

– Мы выдали тебе страшную тайну, – встрянул в разговор Смола, полностью изъяв боекомплект американца. – Теперь тебе придется умереть от запредельной интоксикации.

Американец замычал, задергал ногами, попытался возразить, но Остап уже заткнул своей майкой его рот и натянул ему на глаза каску.

Я подал знак, что пора уходить.

Низко пригибаясь к земле, мы побежали от наших валунов к обрыву, который каймой ограничивал глубокое, выжженное ущелье без каких-либо признаков жизни, растительности и воды. Мы по-прежнему оставались в полном неведении, куда нас снова приведет маршрутная стрелка навигатора и когда же мы приступим к выполнению задания, данного мне убитым Кондратьевым.