Прочитайте онлайн Восемьдесят восемь дорог | Хашар

Читать книгу Восемьдесят восемь дорог
4916+864
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Хашар

Караван торжественно подошел к тутовнику и остановился. Вблизи Олим выглядел иначе, чем в бинокль. Полные щеки, которые всегда сияли глянцем, потускнели, а короткий — лепешкой — нос, по-моему, даже чуточку подрос и принял вполне нормальный вид.

Олим сошел с деревянного седла, отвесил всем поклон и сказал:

— Салом алейкум, Александр Иванович. Машины, между прочим, не ждите. Там поломался мост.

— Это все?

— Все, Александр Иванович!

— Добавить нечего?

Олим смотрел на меня с грустью и тоской. Все было ясно. Оставались только подробности побега из дома. Но они на приговор повлиять не могли.

Подошел таджик, который сидел на последнем верблюде. Это был высокий худой старик в сером чапане и войлочной шляпе, похожей на гриб и отчасти на треуголку Наполеона.

— Ахволи шумо чи тавр аст? — спросил он.

Я поклонился старику и с достоинством ответил:

— Ахволи ман хуб ост.

А потом мы разговаривали так. Подняв руки кверху, как мулла во время намаза, старик в треуголке задавал вопросы и сам отвечал на них. Я стоял, как солдат перед строем, и хлопал глазами. Караванщик задавал вопросы одним голосом, а отвечал другим. Со стороны можно было подумать, что разговаривают два человека.

— Скажи, Александр Иванович, разве человек, которого зовут Олим, хуже других?

— Нет, он не хуже других.

— Разве он плохой товарищ, разве он скорпион, разве душман?

— Нет, нет, нет!

— Так почему же Олиму нельзя идти вместе со всеми искать русского друга? Отвечай мне, рафик Нечаев!

Караванщик разгладил горстью лицо, затем бороду, затем самый тонкий, невидимый кончик ее и сказал:

— Юноша по имени Олим пойдет вместе со всеми. Так решил я. Мне семьдесят пять лет. Слово мое закон. Все!

Воля старшего у таджиков в самом деле закон, к тому же выхода у нас иного не было. Не гнать же этого Олима назад по этапу.

Олим сиял. Он сразу начал распоряжаться и покрикивать на ребят. Казалось, в отряде появилось сто Олимов. Они грузили тюки на верблюдов, перекладывали рюкзаки, поили кого-то водой из бурдюка, размахивали руками.

Но вот такелажные работы закончены. Рыжие великаны навьючены. Все лежит на своих местах. Все готово в путь. Олим сдвинул набекрень тюбетейку и подошел к головному верблюду. Уздечка вожака была разукрашена круглыми медными бляшками, красными и синими пуговицами и фарфоровыми роликами для электрических проводов.

— Садись, Муслима! — сказал Олим и отвесил шикарный поклон, точно такой, как в цветном фильме «Три мушкетера».

Алибекниязходжа-заде потерял реальную почву под ногами, полез на любимца публики с кулаками, крича:

— А ты кто такой? Ка-ак дам тебе по затылку!

Олим боя не принял. Он наклонился к Алибекниязходжа-заде и сказал ему что-то очень краткое, простое и доступное. Видимо, разъяснил, что к женщинам надо относиться уважительно. Это раньше женщина тряслась в седле сзади мужчины или шла пешком и держалась за хвост лошади, чтобы не упасть от усталости. Даже могилу таджичке копали на аршин глубже мужской. Чтобы и под землей она была в стороне от всех. Алибекниязходжа-заде стоял в стороне и молча наблюдал за восхождением Муслимы на головного верблюда. В глазах Подсолнуха было смиренье, покорность событиям и грубой физической силе.

На второго верблюда Олим решил посадить Игната. Но Игнат отказался от помощи Олима. За время, сколько Олим был с нами, Игнат ни разу не взглянул на него. Это настораживало и пугало меня, потому что дружба в пути важнее хлеба и важнее воды. Чего они все-таки не поделили между собой, эти мальчишки!

Верблюд не слушал Игната. Он был педантом и признавал только те команды, которым его обучили с детства. Игнат тянул повод на себя, нагибал кривую верблюжью шею, шептал что-то украдкой в короткое верблюжье ухо. Но верблюд не желал опускаться на колени и брать седока к себе на горбы.

Я подошел к Игнату.

— Так ты не сядешь, Игнат…

Игнат упрямо нагнул голову. На щеках заходили круглые упругие желваки.

— Я сам!

— Ну что ж, давай…

Ребята с удивлением и любопытством следили за упрямцем. Игнат брал двугорбого приступом. Он прыгал на него с разгону, забрасывал вверх правую ногу. Так прыгают на лошадей мальчишки в сибирских деревнях. Дважды падал Игнат на землю, не достигнув цели. Только на третий раз барьер был взят. Игнат разогнался, подбежал к верблюду, оттолкнулся левой ногой и взмыл вверх, к рыжим, заросшим кустиками шерсти горбам.

— Ур-р-а! — закричал Алибекниязходжа-заде. — Зинда бод!

Но вот все на верблюдах. Поглядывают сверху вниз и с нетерпением ждут отъезда. Олим взгромоздился на своего ишачка, взмахнул камчой и сказал традиционное «кх-кх», без которого ни один порядочный ишак не пошевелит ухом и не тронется с места. Звякнул колокольчик на шее вожака, и процессия двинулась в путь.

Онлайн библиотека litra.info

Степенно шагали верблюды. Я сидел на жестком, слепленном из досок и серого тряпья седле, поглядывал на ребят, которые покачивались и кланялись в лад каждому верблюжьему шагу. Нелегко воспитывать таких сорванцов. Старики говорят, будто в их годы дети были лучше, чем теперь. Так утверждал Каримов-ота, который жил в нашем дворе. Так говорил мой дед. Так писали книги. Самый древний образец письма — папирус Присса, который насчитывает почти шесть тысяч лет, начинается словами: «К несчастью, мир сейчас не таков, каким был раньше. Всякий хочет писать книги, а дети не слушаются родителей».

Но мне лично кажется, что все это не так, и дети у нас не хуже, чем шесть тысяч лет назад.

Полдня раскачивались мы на верблюдах. Я не плавал по морю в шторм, но, по-моему, это одно и то же. У верблюжьих путешественников тоже бывает морская болезнь. Морская — по форме и по результатам. Короче говоря, если кто-нибудь скажет, что на верблюдах приятно ездить и можно сочинять стихи и песни, — не верьте. На верблюдах можно сочинять только проклятья.

Мы проехали несколько километров и увидели за грядой холмов крыши какого-то небольшого кишлака. На одной из них стоял парень и, надувая щеки, трубил в огромный медный карнай. В вышине тревожно летала сизая, как дым, стая голубей.

— Га-га-га-га-га! — неслось в воздухе. — Га-га-га-га-га!

В карнай трубят, когда созывают людей на праздник. Сегодня был обычный будний день. Значит, что-то случилось…

Караванче, который сидел на последнем верблюде, замахал рукой. Олим понял сигнал, начал дергать повод уздечки и толкать ишачка камчой в облысевшую холку. Ишак долго упрямился, но потом все-таки подчинился и свернул с дороги. Вслед за ним побрели верблюды.

Вскоре мы поняли, почему тревожно кричал медный карнай. Кишлак со всех сторон окружали горы. Солнце, которое старалось в это лето изо всех сил, растопило на вершинах снега. С гор, не разбирая дороги, понеслись вниз мутные потоки. Грохотали камни. Кувыркаясь, мчались по течению вырванные с корнем деревья. Такие ринувшиеся с гор потоки в Таджикистане называют селями. В одну ночь сель завалил улицы кишлака глыбами камней, залил сады и виноградники густой, сохнущей на глазах кашей.

— Га-га-га-га-га! — кричал карнай. — Га-га-га-га-га!

Сель повалил телефонные столбы, изломал мосты, залил до самых краев овраги.

— Га-га-га-га-га! — кричал карнай. — Га-га-га-га-га!

Со всех сторон скакали на его зов всадники, трусили мелкой рысцой на ишачках. С топорами, пилами и кетменями на плече шли из соседних кишлаков дехкане. Они торопились на помощь. На большой бескорыстный хашар. Мы привязали верблюдов к деревьям на краю кишлака, а сами тоже помчались на хашар.

На улицах воды уже не было. Кто-то устроил в горах завал из камней. Вода ударила с ходу в каменную стену, встала на дыбы, тряхнула белой гривой и ринулась вправо, в старое, усыпанное белыми валунами русло ледника.

Солнце сушило улочки кишлака. Рыжая глина, которую принесла с собой вода, курилась летучим дымком, светлела и трескалась на глазах. Только в кибитках все еще плескалась вода, тускло мерцали выплывшие из углов галоши. Древние старики, закатав штаны, выносили воду и выливали на огороды. Все остальные спасали от воды колхозное добро: сгибаясь под ношей, вытаскивали из амбаров шерстяные джуволы с зерном, сушили на солнцепеке хлопковые семена, расчищали от камней и глины виноградники.

Навстречу нам вылетел на черном тонконогом коне худой, затянутый поясным платком человек. Лоб его и левый глаз были перевязаны бинтом. Через всю щеку тянулся свежий кровяной след. Придерживаясь рукой за луку, он крикнул:

— Там овцы! Быстрей, быстрей!

Вжикнула в воздухе камча, и человек с забинтованной головой, прижимаясь к гриве, поскакал по улице. Во все стороны полетели из-под копыт комья сырой глины. Мы побежали в ту сторону, куда ускакал всадник. Скоро мы все увидели и поняли.

За кишлаком, грохоча камнями, мчалась по дну ледника река. Она разветвлялась на два больших рукава. Посреди лежал длинный каменный остров. Он возник недавно, — когда началось наводнение. Там стояли две овчарни. В открытые двери затекала с реки неторопливая мелкая волна. Из овчарен доносилось разноголосое жалобное блеянье ягнят.

Раньше тут был деревянный мост. Сель разметал его в щепы и умчал куда-то вниз. Из воды торчали только темные сваи, прикрепленное к ним железными скобами бревно и чудом уцелевшие широкие перила.

На берегу суетились люди. Сбросив ичиги, они перебирались по бревну на остров и возвращались назад с ягнятами в руках. Я присмотрелся и решил, что дело это не сложное. Надо только поближе прижиматься к перилам, ставить ногу на средину бревна и вообще не торопиться и не ловить ворон.

— Стойте тут, — сказал я ребятам. — Пока я не приду — ни с места. Поняли?

Ребята зароптали. Каждому не терпелось ступить поскорее босой ногой на мокрое шершавое бревно: замирая от страха и радости, пройти над взгорьями волн с ноздреватой, рвущейся на клочки пеной. Я знал, что запретить этого уже не в силах. Может, это будет их первый подвиг, первое испытание сил и первая радость бескорыстного служения людям. Пусть идут!

Я снял ботинки, подвернул до колен штаны и предупредил еще раз:

— Ждите тут. Без меня — ни шагу. Тебе, Олим, тоже ясно?

Олим недовольно пожал широкими плечами.

— Между прочим, Александр Иванович, вы всегда так!..

— Как это — «так»?

— В общем, за ручку водите…

— Я за вас отвечаю, Олим.

— Между прочим, Александр Иванович…

Я махнул рукой.

— Ну тебя с твоим «между прочим». Тебе ясно или не ясно?

— Мне, Александр Иванович, всегда все ясно…

Продолжать спор с Олимом было бесполезно. Я затянул потуже ремень и, приседая, пошел по острым, нагретым солнцем камням. Вот и мостик. Я взялся рукой за перила и, переставляя одну ногу за другой, заскользил по бревну. Внизу ревел поток, гремели по дну валуны. Волны глухо били в черные сваи. Мелкие холодные брызги осыпали лицо. Было радостно и немного жутко. Голова слегка кружилась от высоты и бесконечного движенья воды. Но так было лишь вначале. Потом я пошел увереннее.

Вода разливалась по острову. Но было еще неглубоко — чуть повыше щиколотки. В тех местах, где под водой лежали камни, горбатились зыбкие гребешки, кружились воронки. Вода перекатывалась через порог овчарни и с плеском падала вниз.

Из дверей с черным притихшим на руках ягненком вышел дехканин в разлохматившейся чалме.

— Там они, в углу! — крикнул он. — Бери, которые поменьше.

Я вбежал в овчарню. После яркого дневного света тут было совсем темно. Я постоял минуту и увидел в правом углу гроздья желтых мерцающих точек. — «Мэ-э! — донеслось оттуда, — мэ-э!» Шлепая по воде, я добрался до этого черного живого клубка, протянул руку и вытащил наугад мокрого, дрожащего от холода и страха ягненка.

Ягненок сучил тонкими ножками, хотел вырваться, улизнуть к своим. Я плотно прижал мокрый теплый комок и побежал по воде к переправе.

— Ну, сиди же ты, глупый! Ну!

Навстречу, не дождавшись меня, шел по бревну Олим Турдывалиев, а вслед за ним Игнат. На берегу подвертывал штаны и нерешительно поглядывал на воду Алибекниязходжа-заде.

Олим шел легко и красиво. Он не оглядывался по сторонам, не смотрел под ноги и почти не касался рукой перил. Он увидел меня, присел на одной ножке и победно взмахнул рукой.

— Салют, Александр Иванович!

Я погрозил ему.

— Смотри, свалишься!

— Не!..

За Олима я был спокоен. Он мог пройти по бревну даже с закрытыми глазами. Я это знал. Во дворе Олима между двумя деревьями была привязана веревка. Любимец публики путешествовал по этой веревке взад и вперед, будто по проспекту. Приседал, прыгал на одной ножке и даже лежал на веревке, закинув руки за голову. Я однажды сказал Олиму:

— Поступай в цирк. Чего талант в землю закапываешь!

Олим смотрел на меня своими черными выпуклыми глазами и загадочно улыбался. Нет, он не желал в цирк. У него была иная цель. Так же, как и я, он мечтал стать журналистом…

Дело у нас пошло быстро. Ягнят на острове оставалось все меньше и меньше. И вообще, у нас был бы полный порядок, если бы не Олим. Олим не любил оставаться в тени и работать просто и незаметно, как все. Ему надо было обязательно выкинуть какой-нибудь фортель.

Эта пустая голова, этот хвастун влез на перила моста и пошел по ним, покачивая расставленными в сторону руками. Он останавливался на минутку, отставлял в сторону левую или правую ногу, находил равновесие и снова как ни в чем не бывало шел вперед.

Все притихли на берегу. Мы боялись пошевелиться, произнести громкое слово. Олим обернется, потеряет равновесие и тогда… Тише, сердце, не стучи! Пусть Олим пройдет.

Олим знал, что мы следим за каждым его шагом. Он обернулся к нам и беспечно помахал рукой. И тут левая ступня его соскользнула с перил. Тело качнулось вправо. Олим изогнулся, взмахнул левой рукой, загребая воздух, выровнялся и поставил ногу на тонкий деревянный брус. Мы с облегченьем вздохнули. Но, видимо, уверенность уже покинула его. Он ставил ногу нетвердо, будто на скользкий лед. Колени его дрожали. Олим обернулся еще раз. Он искал у нас ободрения и защиты. Обернулся и вдруг быстро и беспорядочно замахал руками.

— А-а-а-а! — понеслось над рекой. — А-а-а-а!

Он упал в воду навзничь, вытянув вперед кисти рук. Будто еще надеялся на что-то, будто хотел схватить пальцами планку перил. Волна накрыла Олима с головой и потащила в глубину. Прошло несколько секунд и в пучине замелькала белая рубаха. Течение с бешеной силой тащило его вниз, мимо темных, торчащих из воды утесов.

Мы помчались по берегу потока, вдогонку Олиму. Впереди всех прыгал с камня на камень Игнат, за ним, распустив по ветру косички, бежала Муслима.

— Оли-и-м! — кричала она. — Оли-им!

Мы спотыкались на камнях и падали. Я до крови разбил колено и теперь едва поспевал за всеми.

Какой-то старый колхозник бежал рядом со мной и, задыхаясь, говорил:

— Тез, тез! Быстрее, быстрее!

— Оли-им! — кричала на весь берег Муслима. — Оли-и-м!

Поток уносил Олима все дальше и дальше. Видимо, Олим ушибся, когда падал, и теперь не мог одолеть течения. Волны набрасывались на него, били откуда-то с боков, тащили на стремнину.

Игнат забежал далеко вперед. Сбросил рубаху и посмотрел в ту сторону, где барахтался Олим. Он стоял на берегу, приподняв плечи будто готовился к схватке с медведем. Посмотрел еще раз на приближающегося Олима и ринулся в воду.

Быстрыми легкими саженками плыл Игнат по реке. Минута, вторая и он лбом ко лбу стукнулся с Олимом. Тут произошло что-то непонятное. Игнат и Олим хватали друг друга за плечи, кувыркались в воде, наотмашь отбивались кулаками. Муслима стояла на берегу, топала ногами и кричала:

— Что вы делаете, мальчишки! Прекратите! Прекратите, я вам говорю!

Но драки там не было. Олим цеплялся за своего спасителя и мешал ему. Игнат изловчился наконец, схватил Олима за ворот рубахи и повернул к берегу, загребая воду сильной мускулистой рукой. Я помчался на помощь. Прыгнул в воду и поплыл наперерез мальчишкам.

— Держи-ись, Игнат! Держи-и-сь!

Не хочу преувеличивать свои заслуги. Их немного. Но все-таки я чуточку помог Игнату, вместе с ним вытащил Олима на берег. Он сидел на камнях, вытянув разбитые в кровь ноги, и тяжело дышал. Лицо осунулось, по щекам текли неторопливые струйки. Он сидел, не вытирая лица, и смотрел в землю.

Но у меня не было жалости к этому человеку. Не было теплых слов, улыбки. Не было абсолютно ничего, кроме злости и желания отругать. Я принялся за это неблагородное дело с таким энтузиазмом, что сразу же охрип и стал заикаться, как самый настоящий заика. Олим терпеливо слушал меня. В его черных выпуклых глазах были кротость и смиренье.

Возле Олима с пузырьком йода и рыжей ваткой на спичке ходила наша санитарка Муслима. Олим уже с ног до головы был покрыт рыжими кляксами. Он напоминал жирафа, которого недавно привезли в наш зоологический сад.

— Александр Иванович, не надо его ругать, — строго сказала Муслима. — Он раненый. Вы же видите!

Не обошлось, как всегда, без Подсолнуха.

— Вы думаете, он нарочно, да? — спросил Подсолнух. — Он же не хотел падать, да? Нет, вы скажите…

Остановить Подсолнуха не было никаких сил. Да и ребята, кажется, были на его стороне. Они молчали, но я видел — им тоже жаль нашего утопленника.

Олим понял, что разговор на этом не окончен и подводить черту под всем, что произошло на реке, еще рано. Он поставил углом правую ногу, оперся левой рукой о землю и, сморщившись от боли, поднялся. Прихрамывая, он подошел к Игнату и что-то тихо сказал ему.

Игнат не ответил.

Олим смущенно вытер ладонью лицо, улыбнулся виноватой улыбкой и протянул руку Игнату.

— Между прочим, спасибо тебе, Игнат…

Игнат не принял руки. Он отступил назад, потом круто повернулся и пошел по берегу твердым упругим шагом. Через несколько минут, повесив на куст мокрые штаны, он снова отправился на ту сторону реки.

Мы носили ягнят до самого вечера.

Олим лежал под деревом и стонал.