Прочитайте онлайн Восемьдесят восемь дорог | Вот так встреча

Читать книгу Восемьдесят восемь дорог
4916+876
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Вот так встреча

Я проснулся от каких-то страшных выстрелов.

— Что такое, где стреляют?

Рядом стояла Гранка и мотала из стороны в сторону длинными тяжелыми ушами: трах, тах, тарарах!

— Подъем, ребята!

Гвардия молчала. Вокруг стоял свист и храп.

Я снова крикнул «подъем», но никто даже не пошевелился.

На помощь пришла Гранка. Она вспрыгнула на суфу и стала по очереди толкать ребят длинным твердым носом. Подскочила Гранка и к своему любимцу Алибекниязходжа-заде и лизнула его в щеку теплым шершавым языком. Алибекниязходжа-заде улыбнулся, обнял Гранку за шею и снова захрапел. Подсолнуху снились сны…

В закутке чайханщика горела желтым огоньком электрическая лампочка и шумел, набирая силы, самовар. Я оставил ребят и пошел туда. На красном диванчике с резной спинкой сидел вчерашний солдат с деревянной култышкой и что-то рассказывал чайханщику.

— Садись, джура, — пригласил он. — Сейчас я тебе про дорогу расскажу. — Он вынул из кармана листок бумаги, расчерченный карандашом, и добавил: — Машины тут ходят редко. Придется пешком. Вот до этого леса. Смотри!

На фронте солдат был разведчиком. Он прочертил мне точный и простой маршрут. Вот узенький, прилепленный к скале овринг, вот старый дуплистый тутовник, а вот она, наша главная дорога на Куляб.

Тут мы найдем машину и покатим до самой Кызыл-су — то есть красной воды, или красной реки, как писал фронтовой друг Ашура Давлятова Сергей Лунев.

По горной тропе идти хотя и не легко, но зато мы срежем большой угол и уже сегодня будем возле Кызыл-су.

— Тут не заблудитесь, — сказал солдат. — Я все точно нарисовал.

С трудом я растолкал ребят. Больше всего хлопот было с Алибекниязходжа-заде. Я наклонился и строго сказал:

— Вставай, Алибекниязходжа-заде. Пора!

Веки Подсолнуха чуть-чуть вздрогнули. Но он не проснулся. Только промычал что-то непонятное и закрыл ладонью ухо.

Я поднял Алибекниязходжа-заде, посадил его на суфу и, разделяя слова, как учитель первоклашек, сказал:

— Все уже встали. Сейчас мы уходим. Понял?

— Я уже встал. Я иду. Я понял…

Я опустил руку. И Подсолнух снова рухнул на палас.

Будили Алибекниязходжа-заде всей артелью. Он отбивался от нас руками и ногами. Свернувшись вчетверо, натягивал на себя куцее одеяло. С великим трудом вытащили мы Алибекниязходжа-заде из одеяла, вытерли ему лицо мокрым полотенцем, придали вертикальное положение и сказали:

— Пей чай. Живо!

Закрыв глаза, Подсолнух сидел с пиалой на паласе и раскачивался из стороны в сторону, как дервиш.

Утро было тихое и темное. Звезды тускло озаряли дорогу. Она лежала среди скал, как ступеньки — одна выше другой. Трудно карабкаться по такой лестнице. Но что поделаешь, как-нибудь дойдем.

Мы собрали поклажу, вскинули на плечи и тронулись в путь. Хорошо на рассвете в горах. Еще спит птица, дремлет под листом рогатый жук, молчит до поры серый кузнечик с красными прозрачными подкрылками. Ты один на горной тропе. Дышится легко и свободно. Голубеют над горами дали. Меж темных скал, встречая зарю, сверкает зеркальной белизной узкое озеро.

Ребята размялись в пути и повеселели. Алибекниязходжа-заде пришел наконец в себя и уже ссорился с кем-то в темноте.

— Ты так, да? — кричал он. — Ка-ак дам тебе по затылку!

Тревожные мысли, которые ночью не давали мне спать, улеглись. Расула Расуловича не первый раз кладут в больницу. Он выходит оттуда веселым и здоровым. Ничего не случится и сейчас. Саодат — женщина, а женщины преувеличивают и счастье и беду.

Отряд шел гуськом. Впереди всех плечистый Игнат, за Игнатом Алибекниязходжа-заде, за ним Муслима, а потом все остальные. Первым выдохся и захромал сразу на обе ноги Алибекниязходжа-заде. Он попал впросак из-за своего вещевого мешка. Мешок был доверху набит тяжелыми и коварными, как мины замедленного действия, банками с консервами. Перед походом, еще в Душанбе, я выбросил их, но они снова оказались на месте. Я хотел повторить эксперимент, но меня опередил Игнат. Он тоже заметил страдания Подсолнуха. Я был недалеко от мальчишек и все слышал. Игнат уговаривал Алибекниязходжа-заде выбросить консервы, а Подсолнух лез в пузырь и обещал дать ему по затылку. Алибекниязходжа-заде немного увлекся. Если б Игнат захотел, от Подсолнуха осталось бы мокрое место.

Игнат говорил спокойно, не повышая голоса.

— Зачем тебе эта кооперация? Выкинь!

Алибекниязходжа-заде движением плеч подкидывал мешок. В середине кратко и глухо гремели консервные банки.

— Не твое дело. Катись!

— Ты чо — жадный, да?

— Пошел вон!

— Охотники в тайгу, знаешь, сколько харчу берут?

— Ну?

— Вот тебе и «ну»! В походе легкость первое дело.

— Сказал — катись, да?

— Я ж тебе добра желаю, чудила!

— Добра! А мать что сказала? Не слушать, да?

— Мать слушай и своей головой ворочай. Если кишка от перегруза лопнет, что будешь делать?

Слова о перегрузке произвели на Подсолнуха впечатление. Он прошел еще немного, покосил глазом на Игната и спросил:

— Игнат, ты это в самом деле, да?

— Я ж тебе сказал…

Мальчишки стали говорить совсем тихо. Я не слышал больше ни слова. Они прошли немного, потом свернули с тропы, вытряхнули втихомолку мешок Подсолнуха возле камня и пошли вперед. Через минуту я был у камня. Там лежала гора консервов. Сверху, накрытая голышом, белела записка: «Эти консервы съедобны. Алибекниязходжа-заде».

Тропка, которая виляла между скал, неожиданно оборвалась. Мы вскарабкались по каменистому, растрескавшемуся откосу и увидели перед собой пыльные обрушенные стены кишлака. На высоком, будто памятник, обломке стены сидел коршун, а внизу, близ глинистого, размытого дождями дувала, темнел пересохший арык.

Вода ушла из кишлака, а вместе с ней ушла в иные края и жизнь, которая впервые затеплилась здесь тысячи лет назад… Только два тутовника остались на прежнем месте сторожить тишину. Узловатые корни их пробрались в глубь земли сквозь россыпь камней и лежалую глину, нащупали там воду и капля по капле понесли ее легким, вспорхнувшим на ветки листьям.

В стороне от кишлака тускло поблескивал асфальт. По обочине наперегонки бежали один за другим телеграфные столбы. На каждом были черные столбики цифр, а посредине — черточка, как в тетрадке по арифметике.

Мы скинули рюкзаки и спрятались в пеструю тень деревьев. Половина ребят под одно дерево, половина — под другое. Сидели возле своих рюкзаков и ждали. Как назло, машин не было. Только раз прогромыхал, не обратив на нас никакого внимания, самосвал, и снова на дорогу, покружив столбиками пыли, легла тишина.

Ребята собрались осматривать развалины кишлака. Есть какая-то притягательная сила в тех местах, где раньше жил человек.

Я с завистью посмотрел вслед ребятам и сел за тетрадку, писать свою вторую корреспонденцию. Игната я оставил наблюдать за дорогой.

— Садись, — сказал я и указал на место рядом с собой.

— Спасибо. Я пойду туда…

Он ушел на обочину дороги. Стоял там на самом солнцепеке, вглядываясь в даль из-под ладони, как Илья Муромец на картине Васнецова.

Меня он не замечал, ничего мне не говорил, не просил подмены. Ну и характер!

Я увидел неподалеку Подсолнуха и крикнул ему:

— Алибек, иди подмени Игната!

Алибекниязходжа-заде хотел было улизнуть, но не успел. Он огорченно посмотрел в сторону и поплелся на пост.

Подсолнух стоял на вахте недолго. Погонял по асфальту камешки, нашел где-то старую, хрупкую, как прошлогодние листья, кожу змеи и принес мне.

— Александр Иванович, как, по-вашему, это гюрза? Говорят, гюрзу называют богиней смерти. Вы не знаете, кто ее первый так назвал?

Я погнал Алибекниязходжа-заде на пост, но через пять минут он явился снова.

— Александр Иванович! Посмотрите, пожалуйста, туда…

— Куда это — туда?

Подсолнух свернул ладонь трубочкой и зашипел, как гюрза:

— Вон. Смотрите. Видите?..

В стороне от нас, под старым, разбитым грозой тутовником, сидели Муслима и Игнат. Они смотрели друг на друга и молчали.

Между прочим, я и раньше замечал, что Игнат относился к Муслиме как-то особенно.

— Видите? — шептал Алибекниязходжа-заде. — Я давно заметил…

— Я ничего не вижу, — сказал я. — Там сидят мальчик и девочка. Разве им нельзя сидеть вместе?

Алибекниязходжа-заде замолчал, будто у него парализовало речевые центры.

— Чего же ты молчишь? Говори!

Глаза Подсолнуха беспокойно забегали.

— Я ничего не сказал, Александр Иванович. Я просто так. Я думал…

Алибекниязходжа-заде попятился от меня, споткнулся о камень и, не оглядываясь, умчался прочь.

Я писал свою корреспонденцию и мимоходом думал — а что если Игнат и Муслима в самом деле влюбятся друг в друга? Тут нет школы, где всегда начеку родительский комитет, педсовет и гроза всех влюбленных — директор. Да, Саша, влип ты в историю… Что ты скажешь Игнату и Муслиме, если и сам влюбился еще в пятом классе? Влюбился? Не знаю. Может, это не любовь, но все равно что-то такое тихое, чистое, ласковое, чему люди не сумели до сих пор придумать названья.

Случилось это так.

Однажды во Дворце пионеров был смотр художественной самодеятельности. На сцену вышла девочка с толстой золотой косой на левом плече. Звали ее Света Одинцова. Света пела украинскую песню о Днепре. Голос у нее был чистый, ровный, и, мне показалось, тоже золотой. Я слушал Свету и понимал, что влюбился в нее навсегда. Я подождал Свету возле Дворца и проводил ее до самого дома. Света шла по одной стороне улицы, а я — по другой.

Света жила на проспекте Лахути, в доме под большой круглой аркой. Я часто приходил на эту широкую зеленую улицу, стоял возле арки и ждал. Иногда мне везло. Света появлялась на проспекте. Я смотрел на Свету, а Света на меня. Она догадывалась, что я ее люблю.

Через год отца Светы перевели на Украину. Больше я ее не видел.

Мягким вежливым шагом подошла ко мне Гранка. Ткнула носом под руку и заскулила. Гранке было непонятно, почему одни бродят по развалинам, другие что-то пишут, а третьи сидят без дела и смотрят друг на друга. Мир в представлении Гранки был устроен проще, чем это было на самом деле. Она полагала, что сидеть под деревом и смотреть в тетрадку с какими-то каракулями скучно и глупо.

— Ну, что ж, может, ты права, Гранка. Нечего нам тут сидеть. Пошли к ребятам.

Я вышел на дорогу и замахал над головой тюбетейкой.

— Сюда-а! Ребята-а!

Наша артель собралась под деревом. Алибекниязходжа-заде сидел в сторонке, смущенно поглядывая на меня и на Игната.

Я протер очки и, прищурив глаза, осмотрел каждое стеклышко.

— Садитесь, ребята, поудобнее. Сейчас я с вами проведу беседу…

Ребята сразу заскучали. Они смотрели на меня тусклыми равнодушными глазами и зевали в кулаки. Ничего хорошего от беседы они не ждали. Наверно, у них был опыт.

— Александр Иванович, о чем вы будете рассказывать? Вы можете рассказать о богине смерти? Я вам показывал шкуру…

Подсолнух хитрил, боялся, что я расскажу о нашем разговоре ребятам.

Я не успел ответить Алибекниязходжа-заде. В небе вдруг загудел самолет. Все задрали головы и стали смотреть на длинный легкий фюзеляж, на черные точечки окон и зыбкие серебряные круги вместо пропеллеров. Смотрели и тихо вздыхали.

— Ну что, товарищи, куда полетел самолет? — спросил я.

— В Москву! — сказал один.

— В Курган-Тюбе! — сказал второй.

— В Ташкент! — сказал третий.

— Ну, а если подумать, ребята?

С места поднялась Муслима.

— Александр Иванович, я уже подумала.

— Ну?

— Там юго-восток. Значит, он полетел в Гарм. Дуруст?

— Дуруст, Муслима. Мне тоже кажется — в Гарм. Кто был в Гарме?

Ребята молчали.

— Я, признаюсь, тоже не был. Но мне рассказывал Каримов-ота. Он живет в нашем дворе.

— Я его знаю, — сказала Муслима. — Он Олиму железнодорожный значок подарил…

На миг все умолкли. Вспомнили Олима. Всем его было немножко жаль. Мне тоже.

Я выждал минутку и сказал:

— История эта случилась давно. Еще в тридцатых годах. Тогда стоял такой же, как сейчас, теплый день и облака бросали на землю белый чистый свет. И небо было такое. И в небе были самолеты. Они летели на выручку дехканам в Гарм.

Еще накануне с визгом и криком ворвалась туда шайка басмачей Фузайль Максума. Конники топтали пешеходов, которые не успели спрятаться за дувалами, взметнув над головой кривые клинки, дико кричали:

— Бас! Дави!

Басмачи убивали женщин, за то что они сбросили с себя паранджу, вешали учителей, докторов, агрономов, сбрасывали в пропасти мальчишек и девчонок, за то что они повязали красные галстуки и огласили горный край грохотом пионерских барабанов.

— Бас! — кричали они, размахивая зеленым знаменем. — Дави!

Телеграфист передал в Душанбе тревожную весть: «На Гарм напали басмачи. Просим помощи. Просим помощи. Просим помощи». В Душанбе услышали призыв. В Гарм один за другим вылетели два самолета. Вскоре из-за каменистой сопки, за которой был небольшой аэродром, ударили пулеметы.

Онлайн библиотека litra.info

Наших было всего пять человек. Красноармейцы разгромили бандитов. Только двенадцать басмачей перебрались на другой берег Сурхоба и улизнули за границу. В Гарме и теперь помнят красных солдат — сурового комбрига Шапкина с маузером в деревянной кобуре, военкома Федина в черном скрипучем кожане и двух отчаянных пулеметчиков.

Был среди солдат и еще один — белокурый и вихрастый, как девчонка, командир взвода. Когда басмачей выбили из Гарма, комбриг Шапкин дал ему какое-то задание. Поэтому его не было в Гарме, когда всем кричали «ура» и дарили подарки.

В суматохе никто даже не узнал его имени. А когда спохватились, было уже поздно. Самолеты снова были в воздухе. Дехкане погоревали и решили послать в Душанбе специального гонца. Мужчины написали командиру взвода письмо, а женщины связали ему белый и легкий, как летнее облако, шарф.

— Ты его обязательно найди и сам надень на шею. Ты понял, джура?

В Душанбе гонец никого не нашел. Солдаты уже уехали. Такая у них служба. В какие края умчали солдат пыльные товарные поезда, гонцу не сказали. Это военная тайна, и знать ее посторонним не положено.

Гонец разыскал другую часть. Во дворе, где парни без рубах, в тяжелых сапогах прыгали через деревянного козла и крутились на турнике, он увидел молодого белокурого солдата. Гонец с шерстяным хурджином на плече подошел к солдату, приложил руку к сердцу и сказал:

— Салом алейкум, аскар! Скажи мне, как зовут тебя?

Боец смутился.

— Иваном зовут. А что?

Гонец повязал на шею оторопевшего Ивана белый шарф, прижал его к груди, приподнял чуточку над землей и снова поставил на ноги.

— Хайр, аскар. До свиданья! — сказал он. — Пускай будет у тебя в жизни много счастья. Столько, сколько речек на земле. Столько, сколько есть на земле гор. Хайр!

В Гарме гонец рассказал все, что было. Дехкане подумали и решили: все правильно. Шарф достался русскому солдату. Имя у него Иван. Возможно, такое имя было и у командира взвода. В этом нет ничего удивительного. Иванов у русских больше, чем у таджиков Хакимов или Раджабов.

…Вдалеке послышался звон медных колокольцев. Мы пригляделись и увидели караван верблюдов. Впереди бежал мелкой рысцой ишачок, а за ним, привязанные друг к другу, шагали верблюды. Караван вели два человека. Один сидел на ишачке, а другой на последнем верблюде, как проводник на тормозном вагоне.

Алибекниязходжа-заде вынул из футляра бинокль и стал вертеть колесико, которым наводят на фокус. У него ничего не получалось. Бинокль у Подсолнуха был с причудами. Ребята вырывали у Алибекниязходжа-заде оптический инструмент, но он отбивался то левой, то правой ногой. В зависимости от того, где был противник.

Наконец бинокль взял среднюю точку. Алибекниязходжа-заде поднял плечи и, вытянув шею, как черепаха, прильнул к окулярам.

Он долго вглядывался в даль, а потом вдруг отвел бинокль от глаз, посмотрел на меня каким-то странным взглядом и тихо сказал:

— Александр Иванович! Это, кажется, Олим…

Я взял бинокль и, будто в кино, увидел в строгом черном кружочке бегущую навстречу мне дорогу, серого ишачка с белой волосатой мордой и на нем нашего Олима Турдывалиева. Олим размахивал стременами, смотрел издалека на меня и приятно улыбался.