Прочитайте онлайн Восемьдесят восемь дорог | По следам легенды

Читать книгу Восемьдесят восемь дорог
4916+875
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

По следам легенды

Мы сидим в летней чайхане и ждем машину. Чайхана у таджиков что-то вроде делового центра. Тут нанимают бродячих штукатуров, «обмывают» покупки, обедают, спят, пишут стихи. Все, что делают в чайхане, перечислить трудно. Но больше всего тут ждут. С утра до вечера люди томятся возле своих узлов и караулят попутную машину.

Едва на улице запылит грузовик, за ним устремляется шумная бестолковая толпа пассажиров. Одни бегут рядом с кабиной, что-то кричат шоферу и размахивают руками, другие действуют более решительно. Они с ходу бросают за борт свои мешки, а потом, изловчившись, прыгают туда сами.

Но шофер вытряхивает непрошеных пассажиров, а сам поворачивает куда-то в проулок и скрывается в тучах пыли. Это городская машина. Она поехала за известкой или углем.

Я тоже несколько раз бегал за машинами. Нам ехать в сторону Нурека — туда, где среди скал строится огромная ГЭС. Шоферы нас не берут. Даже те, с которыми нам по пути. Они боятся растерять нас по дороге. Это может случиться. Кузова машин завалены досками, гремящими, как танки, рельсами, мотками проволоки. На некоторых машинах развеваются красные флажки. К этим машинам нас вообще не подпускают. Шоферы везут аммонал — взрывать скалы.

Я устал от бесполезной беготни за машинами. Поручил ребятам следить за дорогой, а сам вынул тетрадку, подвернул ноги калачиком и стал писать. Сегодня вечером надо отправить в редакцию первую заметку. Я писал в своей походной тетрадке и поглядывал по сторонам. Сейчас полдень, и людей в чайхане еще мало. Лениво булькал огромный самовар с медалями на медном боку. Рядом на толстой доске чайханщик резал длинные ниточки морковки для плова.

Скоро затрещит в котле баранина, зафыркает горячими пузырями рис, потечет по улицам и переулкам душистый запах плова. И тогда уже не устоит никто — ни женатый, ни холостой. Поглядывая на часы, придут минута в минуту конторские служащие, прошумят плиссерованными юбками продавщицы из соседнего магазина, притащатся какие-то взъерошенные дядьки с обвисшими карманами. Прилетит к заветному котлу и стая ос. Плова осы не едят. Они тут для компании и собственного удовольствия.

На ту пору у меня большие надежды. Утром шоферы из колхозов заняты в городе своими делами, а к вечеру, когда закрываются все конторы и магазины, разъезжаются по домам. Мимо чайханы никто не проскочит. Только сядут шоферы на палас, только возьмут из чашки горстку плова, а мы уже тут как тут:

— Возьмите, товарищ шофер. Ну что вам стоит!..

А пока волноваться нечего. Сиди, Карим, и жди. Так я и делал. Сидел на паласе и поглядывал на все, что творилось вокруг. Бежали куда-то по своим делам серые ишачки, вышагивали, не глядя под ноги, потертые, как старый диван, верблюды. Таджик в теплом халате нес на голове поднос с огромным ворохом теплых лепешек. Это к нам, в чайхану.

Я написал заметку и позвал ребят послушать первое сообщение с дороги. Заметка была маленькая. Она рассказывала, как начался поход, кто в нем участвует и какой мы наметили маршрут.

— Ну что, ребята, годится? — спросил я.

Все сказали «годится». Только один мальчишка, который первый заметил у меня уголек в глазу, остался недоволен.

— Надо про все писать, — сказал он. — Что случилось, про то и писать…

Все поняли намек. Понял это и Игнат. Лицо его побелело, а зеленоватые глаза стали сумрачными и неспокойными, как озера, по которым ударил холодный осенний дождь.

Первой за Игната вступилась Муслима. Она укоризненно посмотрела на мальчишку и сказала:

— Ты чего к Игнату цепляешься? Он и так переживает, а ты… Он мне сам все говорил. Правда, Игнат? Вот видишь! Он говорил: «Я сам скорее проеду. Одного и на машину возьмут, и на арбу посадят. И на лошадь вторым классом — то есть «сзади». Не Игнат заблуждался. А теперь он уже не заблуждается. Правда, Игнат? Скажи ему!

Выступили еще двое мальчишек. Потом я.

Я сказал, что картина ясная. Игнат хотел поскорее найти своего дядю. С этим надо считаться. Можно его на первый раз простить.

— Но ты это все учти, — сказал я. — Ты наш друг, но художеств мы не допустим. Порядок для всех один. Ты согласен со мной, Игнат, или нет?

Легко признают собственные ошибки лишь пустозвоны. А люди, которых занесло по ошибке не в ту сторону, переживают неудачу больно и трудно. Игнат наклонил голову. Мы поняли, что это крепче слова. Мы ему поверили и простили.

— Ну, хватит про это, — сказал я. — Теперь про дневники. Писать надо каждый день. Устал или нет, все равно — бери ручку и пиши. Теперь мы все юнкоры и все журналисты. Понятно, ребята?

Онлайн библиотека litra.info

Ответили мне хором. Все были согласны. Ребята полезли в рюкзаки за тетрадками. Заскрипели перья, загадочно зашелестели листки тетрадок. Не успокоился только низенький, рыжий, как подсолнух, мальчишка с длинной серьезной фамилией Алибекниязходжа-заде. Он был у нас в отряде самый маленький, самый задиристый и, кажется, самый трусливый. Алибекниязходжа-заде подсаживался то к одному, то к другому мальчишке и, опасливо поглядывая на Игната, говорил:

— Он думает, что он лучше всех, да? Он лопух, да? Как пойду, как дам ему по башке! Ты понял, да?

Я уже немного знал Алибекниязходжа-заде и поэтому радикальных мер не принимал. Башке Игната пока ничего серьезного не угрожало.

Ребята не успели изложить свои впечатления в дневниках. Только они расписались, появился почтальон с толстой дерматиновой сумкой на груди. Он остановился возле чайханы и помахал над головой телеграммой.

— А ну, кончай базар! Кто тут начальник похода Нечаев? Выходи!

Я бросил тетрадку и помчался к почтальону.

— Я Нечаев. Что случилось? Где телеграмма?

Почтальон недоверчиво посмотрел на меня и кратко, по-милицейски сказал:

— Документы!

Он долго изучал мое удостоверение. Склонив голову, как скворец, поглядывал краем глаза сначала на фотокарточку, потом на меня. Видимо, в его представлении начальник похода должен был выглядеть несколько иначе… Но все-таки почтальон убедился, что я — это я. Он отдал мне телеграмму, козырнул и смущенно сказал:

— До свиданья, товарищ Нечаев.

Дрожащими пальцами я развернул телеграмму и прочел:

«СРОЧНО СООБЩИТЕ СОСТОЯНИЕ ЗДОРОВЬЯ АЛИБЕКНИЯЗХОДЖА-ЗАДЕ ТЧК ВОЛНУЮСЬ ОТВЕТ ПЯТЬ СЛОВ ОПЛАЧЕН МАМА».

Тьфу, чтоб ты сгорел!

Я подозвал рыжего Подсолнуха, вручил ему телеграмму и строго сказал:

— Иди на почту и дай ответ.

— Мне самому писать, да? Что писать?

Я скользнул взглядом по лицам ребят, обступивших меня со всех сторон, и сказал:

— Напиши так: «Дорогая мама! Я чувствую себя отлично. У меня нет ни гриппа, ни коклюша, ни ангины. Не посылай мне больше телеграмм. Мои товарищи могут подумать, что я неженка и маменькин сынок. Ты знаешь, что это не так. Твой сын Алибекниязходжа-заде человек смелый, решительный и отчаянный. До свиданья. Жди меня и не волнуйся».

Алибекниязходжа-заде выслушал меня и очень серьезно спросил:

— Денег на такой ответ хватит, да?

— Если не хватит, сделаешь короче. Иди!

Подсолнух отправился на почту сочинять телеграмму, а я снова взялся за свою тетрадку. Но вдохновенье уже ушло. Я сидел на суфе и думал о том, что это только начало забот и руководить отрядом из девяти мальчишек и одной девчонки не так просто, как думал я вначале.

Мои размышления прервала Муслима. Она вместе с ребятами привела на веревочке какого-то вислоухого и тощего, как стиральная доска, пса.

— Александр Иванович, — сказала Муслима. — К нам пришла собака… Что с ней делать?

Ну вот, здрасьте. Только собак нам и не хватало!..

— Как это — пришла? — спросил я, раздумывая, что ответить Муслиме и как распорядиться этой злосчастной собакой. — Она что — сама пришла?

— Конечно, сама. Спросите, кого хотите…

— Гм… А почему она на веревочке?

Муслима выронила из рук конец собачьей веревки и сообщила:

— Видите, она все равно не уходит. Она же нас любит.

Собака действительно никуда не уходила. Она стояла возле Муслимы и преданно смотрела мне в глаза. Но не могла же она полюбить и меня? Она видела меня первый раз в жизни!

Муслима погладила собаку по голове и сказала:

— Александр Иванович, это очень хорошая собака. Мы за нее ручаемся. Давайте возьмем ее. Хоб? Мы вас все просим… Игнат тоже просит. Ты где, Игнат? Правда, ты тоже просишь?

Игнат стоял сзади всех. Он угрюмо кивнул головой. Это значило, что он тоже присоединяется к большинству и собаку сомнительной масти и породы надо брать с собой в поход.

Воля коллектива — закон. Я сказал, что собака принимается в отряд, на общих основаниях. Должность — сторож, питание — трехразовое, режим — походный. Устанавливается пятидневный испытательный срок. Если за это время собака никого не покусает, не сожрет общественных продуктов и будет вести себя культурно с точки зрения санитарии и гигиены, она останется в отряде. Если нет, я лично вышвырну ее вон.

Ребята обрадовались и тут же принялись купать новобранца в арыке и драить его щеткой. Пес послушно переносил эти житейские неприятности. Только вертел длинным хвостом и оглушительно хлопал мокрыми, как тряпка, ушами. Игнат, стоя в стороне, с любопытством смотрел на процедуру и двигал бровями.

Плов, возле которого колдовал чайханщик, еще не успел как следует распушиться и подрумяниться, а уже со всех улиц, одна за другой, к чайхане катили грузовики, «Волги» и горбатые, будто колорадские жуки, «Запорожцы». Шоферы входили в чайхану, оглушительно хлопали ладонями и еще с порога кричали:

— О, чайче, як плов бие! Чайханщик, давай один плов!

Люди, которые поедят настоящего таджикского плова, становятся добрее и отзывчивее. Прошло несколько минут, как чайханщик ударил скалкой по блестящему медному тазу, а у нас уже все было в порядке. Путаясь в собственных ногах и наступая на лямки вещевых мешков и концы палаток, мы грузили свои вещи в два новеньких, будто специально для нас приготовленных, грузовика. На темно-зеленых, не тронутых солнцем и пылью бортах, было размашисто написано мелом: «Перегон». Машины эти ехали в колхоз. В Нуреке они только заправятся и покатят дальше. Но я думаю, мы все-таки уговорим шоферов и посмотрим строительство Нурекской ГЭС.

В головную машину село девять ребят. Кабину второго грузовика захватил Алибекниязходжа-заде. Я и собака, которой дали кличку Гранка, расположились в кузове. Кроме нас, тут больше никого не было. Гранка сидела на собственном хвосте, внимательно смотрела на меня и показывала в задаток острые белые зубы. Но я уже смирился со своей участью. В конце концов газетчику не первый раз рисковать.

Наши шоферы обедали по-фронтовому: раз, два и — готово. Завели моторы, крикнули нам — «поехали!» — и рванули вперед. Колеса без устали мотали километры. Перед глазами возникали и тут же исчезали все новые и новые картины. Вот, лениво помахивая саженными крыльями, снялся с обочины и улетел прочь горбоносый гриф. Вот ползет прямо на дорогу полуметровая ящерица — варан, а вон, раздвигая носом траву, мчится на третьей скорости в заросли джиды колючий дикобраз. Все это было немножко похоже на правду и немножко на сказку, которая выскользнула когда-то очень давно, вместе с клубком ниток, из бабушкиного недовязанного чулка…

Но блаженствовал я недолго. Вместе с нами в кузове ехала пустая железная бочка. Веревка, которой она была привязана, перетерлась, и пошла бочка гулять по днищу машины. Бум, трах-тарарах! Я едва успевал отталкивать бочку в сторону. Гранка металась по кузову, яростно лая на бочку и вызывающе поглядывая на меня: «Чего же ты не лаешь? Давай!»

Я несколько раз стучал по железной крыше кузова, но шофер не слышал. Уже потом я узнал, что его заговорил наш Алибекниязходжа-заде. Рыжий Подсолнух рассказал шоферу, кто мы такие, куда едем, и уговорил его задержаться немного в Нуреке, показать нам стройку.

На повороте дороги я увидел человека с флажком на длинной белой палке. Он махал нам красным лоскутком и отчаянно кричал:

— Стой! Сто-ой!

Скрипнули тормоза. Машина качнулась вперед и остановилась. Бочка ударила в борт и тоже затихла. Мы с Гранкой выпрыгнули из кузова и поползли под машину. Будто сухой горох-нахут, посыпались туда и мои ребята.

Согнувшись вдвое, мы сидели на горячем, заляпанном пятнами асфальте и ждали. Прошло несколько минут, земля качнулась и в небо с грохотом и визгом взлетел в самую вышину рыжий лохматый столб. Минута, вторая — и снова земля загудела от взрывов. Вдалеке плясали по дороге круглые упругие голыши. Стукнутся звонким бочком, подскочат вверх, пророкочут по асфальту и закатятся кто куда…

Онлайн библиотека litra.info

Я сидел рядом с Алибекниязходжа-заде. Подсолнух вздрагивал от каждого взрыва и прижимал к себе оторопевшую Гранку. Лицо у Алибекниязходжа-заде побелело, и веснушки от этого выступили даже там, где их никогда не было.

— Ты не бойся, — сказал я Подсолнуху. — Камни нас не достанут. Это мы спрятались просто так, на всякий случай…

Алибекниязходжа-заде еще крепче прижал к себе Гранку и зашлепал синими непослушными губами.

— Я не б-боюсь… я Гранку спасаю…

Взрывы закончились, и мы покатили дальше. Поворот, еще поворот — и перед нами стройка Нурекской ГЭС. Тут сразу не поймешь, что к чему. Урчат экскаваторы, размахивают крюками подъемные краны, тарахтят, разбрызгивая каменную крошку, пневматические молотки. Тяжелый неуклюжий бульдозер тащит впереди себя гору валунов. Они остались после взрывов.

Строители пробивали в скале огромный тоннель. Пройдет немного времени, и в эту гулкую каменную трубу, увлекая на ходу камни и щебень, ринется Вахш. Река потечет под землей. Старое русло оголится. Между двумя берегами ляжет плотина. Такой плотины, я уверен, у нас еще никто не видел. Она будет выше Братской ГЭС и выше всех плотин в мире. Вахш должен вертеть лопасти турбин и орошать поля.

Наша машина остановилась возле высокой отвесной гряды. От нее на землю падала длинная темная тень. Мы оставили рюкзаки, а сами отправились на стройку. Я тут уже был и кое-что знал. Перво-наперво мы пошли к Вахшу. Он мчался в глубоком и узком ущелье. Мы пригляделись и увидели где-то далеко-далеко белые юркие барашки. Оттуда доносился глухой сдержанный шум. Он то затихал, то возникал вновь, будто в ущелье один за другим шли быстрые поезда. Напуганные и восхищенные, мы стояли у края пропасти и молчали.

Над пропастью, переброшенный с одного берега на другой, висел узенький бревенчатый мостик. Тихие старые мостики живут рядом с легендой. Легенда и в самом деле была. Я слышал ее несколько месяцев назад, когда первый раз приезжал в Нурек. Я рассказал ребятам легенду точно так, как она записана у меня в тетрадке.

Однажды басмачи решили угнать отару дехканских овец. Но чабан перехитрил бандитов. Он встал на заре и перегнал овец по мостику на другой берег Вахша. Поглядел из-под ладони — все ли овцы целы, поднял огромный камень и бросил его с верхотуры прямо на мостик — шар-р-рах — и мостика как не бывало.

И тут чабан увидел на другом берегу белого ягненка. Он отстал где-то в пути и не успел перебраться вместе со всеми. «А, шайтан тебя побери! — подумал чабан. — Что теперь с тобой делать — не бросать же?» Он взял в руки свой длинный посох, разбежался, оттолкнулся им, будто шестом, и прыгнул через пропасть. На том берегу чабан взял ягненка, положил его за пазуху и прыгнул назад.

Была такая история или нет, я не знаю. Но я ей верю. Чабан с белым ягненком живут в моей памяти, как запорожский Тарас Бульба, как дерзкий, неунывающий Тиль Уленшпигель.

Мы стояли на скалистом берегу Вахша, думали каждый о своем и, в сущности, об одном и том же — о красоте мира, о подвигах, которых пока никто из нас не свершил, о жизни, которая для нас только началась и, наверно, никогда не окончится.

Игнат стоял рядом со мной, смотрел в узкую светящуюся, как молния в черном небе, пропасть, и почти не дышал. Я положил Игнату руку на плечо, тихо спросил:

— Правда здорово, Игнат?

Игнат упрямо и смущенно дернул плечом. Лицо его краснело все больше и больше. Светлые ресницы выделялись еще отчетливее, будто на детском рисунке. Он высвободил плечо и отошел в сторону. Я понял, что душевного разговора сейчас не выйдет.

— По машинам, ребята!

Мы простились с Нурекской ГЭС и поехали дальше. Вскоре на склоне горы мы увидели небольшой кишлак и возле него кладбище. На высоких шестах развевались жесткие конские хвосты и узенькие цветные лоскуты. Наши шоферы были из этого кишлака. Тут нам придется побыть до завтра. Солнце уже приглядывало ночлег среди скал. Из-за горы светила только красная волнистая горбушка.

Приближалась первая ночь. Мне было немного не по себе. Ребята у меня какие-то очень разные. Особенно тревожила меня Муслима. Перед отъездом мать Муслимы долго поучала меня. Она требовала, чтобы я повторил при ней всю инструкцию. Я повторил и все перепутал. Мать снова заставила повторить и записать в свою тетрадку. Там было много всяких пунктов. Но главное, Муслиме надо было каждую неделю мыть голову горячей водой, не расстраивать ее и не рассказывать на ночь страшные истории. Муслима была впечатлительной. Она плохо засыпала и кричала во сне.

В Душанбе Олим и Муслима жили в одном дворе. Он хорошо знал ее и кое-что рассказал мне, когда мы готовились к отъезду.

— Между прочим, Александр Иванович, — говорил он, — Муслима жалеет всех на свете. У нее такое сердце. Это я вам точно говорю.

Пока наша Муслима подобрала лишь Гранку. Но, видно, у нас будут с ее помощью и птицы, и ежи, и дикобразы. В общем, веселая жизнь нам обеспечена.

Ребята поужинали в чайхане и легли спать на теплых шерстяных паласах. Гранка обошла сонное царство, дружелюбно ткнула носом в щеку Алибекниязходжа-заде и легла рядом. У нее был хлопотливый день. Наверно, Гранка вспоминала людей, которые ее нашли, свою поездку и железную бочку в кузове. Черные точки над ее глазами тихо и задумчиво вздрагивали.

Я посидел еще чуть-чуть возле ребят. Все спали нормально. Муслима не кричала. Я отправился к чайханщику. Он всегда на виду у людей, много знает и может что-нибудь посоветовать. Чайханщик выслушал меня, подошел к спящему Игнату. Долго смотрел на него, поглаживая острую, загнутую к груди бородку.

Онлайн библиотека litra.info

— Как, ты говоришь, фамилия его дядьки — Лунев? — Помолчал, пошевелил пучками бровей и отрицательно покачал головой. — Нет, джура, про Лунева не слышал…

Если один таджик не может ничего решить, на помощь приходит второй. Если и он бессилен, тогда является весь кишлак. Чайханщик поручил мне самовар, надел на стоптанные ичиги галоши, которые у нас носят зимой и летом, и скрылся в темной притихшей в ночи улочке.

Чайханщика долго не было. Когда у меня уже начали слипаться глаза, вдалеке послышались чьи-то голоса. Это оказался чайханщик и еще какой-то таджик с деревянной култышкой вместо ноги. На таджике была старая, заштопанная на локтях гимнастерка. Выше кармана с латунной пуговицей на клапане была пришита желтая тесемка — знак ранения, который сейчас уже не все помнят и знают. Солдат сел рядом со мной, положил на суфу, будто ствол, потрескавшуюся от времени култышку.

— Расскажи, джура, все сначала, — сказал он. — Кажется, я знаю этого русского парня…

Через полчаса я мчался в сельсовет к телефону. Расул Расулович, наверно, еще в редакции. Я расскажу ему первую приятную новость. Он будет рад. Солдат с деревянной ногой видел Сергея Лунева и разговаривал с ним. Это было в сорок пятом году, возле той самой чайханы, где мы подобрали нашу разноцветную Гранку.

Сергей Лунев и его друг таджик ждали машину. Ждал ее и безногий солдат. В ту пору машин было мало, и в чайхане толкалось уйма всякого приезжего люда. Машина, которую выглядывали целый день, появилась только вечером. Со всех ног помчались к ней пассажиры. Русский парень, который пробирался в кишлак со своим фронтовым другом, выволок из кабины какого-то нахала и посадил туда безногого солдата. Уже на ходу он бросил ему в окошко пачку махорки и крикнул:

— Держись за землю, джура!

Русский парень и его товарищ сесть в машину не успели. С тех пор безногий солдат не встречал мимолетного знакомого и ничего о нем не слышал. Но имя его он помнит хорошо, потому что у него самого сын Сергей. Солдат зовет его по-русски ласково и тихо — Серега, а дед, которому будет сто лет, зовет по-своему:

— Сафар.

В сельсовете никого не оказалось. Даже сторожа. Я стал куда-то звонить, кому-то объяснять, кого-то упрашивать. В моем голосе была и радость, и тревога, и просьба. Не известные мне люди, которые сидели где-то на другом конце провода, пожалели меня и включили Душанбе.

— Редакция слушает. Разговаривайте.

Я обрадовался и закричал в черную решетчатую трубку, как на стадионе:

— Алло! Алло!

На стене от неожиданности остановились, а потом снова, еще размашистее, зацокали блестящим маятником часы.

— Алло! Дайте Расула Расуловича. Алло!

И вдруг где-то совсем рядом, выплывший издалека, зашелестел тихий озабоченный голос нашей машинистки Саодат:

— Тише, Саша, в редакции никого нет. Расула Расуловича забрали в больницу. Там сейчас все наши. К нему никого не пускают…