Прочитайте онлайн Восемьдесят восемь дорог | Я слушаю детство

Читать книгу Восемьдесят восемь дорог
4916+865
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Я слушаю детство

Я проснулся на рассвете и стал соображать, который час. Часов у меня не было, а ишаки еще не кричали. Кое-где в домах светились зыбкие огоньки.

Подошла Гранка. Она тоже выспалась, хотела полаять в свое удовольствие, но не решалась. Я потрепал Гранку по мягким тряпочным ушам и сказал:

— Гранка, я сейчас пойду в Конгурт, а ты оставайся тут. Я позвоню в редакцию и в колхоз, который возле соляной горы Ходжа-мумин. Ты меня понимаешь?

Собаки любят, когда с ними разговаривают по душам. Гранка молча слушала меня. Черные точки над глазами тихо и задумчиво вздрагивали. Она все поняла и не стала увязываться за мной в Конгурт. Легла на краешке лужайки, положила морду на передние лапы и смотрела мне вслед.

Двери почты уже были открыты. Крашеный пол курился легким паром. Возле дверей лежала мокрая тряпка. Я вытер ноги, и, ступая только на каблуки, пошел к окошку в стене.

За окошком сидела девушка с черными длинными косами. На голове у нее была тюбетейка, а на шее медные бусы с голубой эмалью. Девушка только отошла от рукомойника. На черных волосах возле виска и на бровях светились, как алмазы, крупные, средние и совсем крохотные капельки воды.

Я поздоровался и попросил вызвать Душанбе. Девушка удивленно подняла брови.

— Еще очень рано, — тихо сказала она, как будто боялась кого-то разбудить. — Душанбе будет в тринадцать часов…

Я стоял возле окошка с белым замусоленным подлокотником и смотрел на телеграфный аппарат, который задумчиво и тихо жужжал на столике. Смотрел и думал, что мне теперь делать? Телеграф подсказал сам. Он вдруг очнулся и бойко застучал своими медными колесиками и рычажками, отшлепывая на длинных узких полосках жирные черные буквы.

— Послушайте, — сказал я. — Дайте мне, пожалуйста, телеграфный бланк…

На синем разлинованном бланке я написал телеграмму Расулу Расуловичу: «У нас, Расул Расулович, все в порядке. Пожалуйста, не болейте. Ваши юнкоры». Девушка взяла телеграмму, вопросительно и строго посмотрела на меня.

— Он сильно болен, да?

Я опустил голову.

— Он выздоровеет, — сказал я. — Он просто очень устал. Он много работает…

Девушка сразу села за телеграфный аппарат. Четко застучали буквы. Складываясь в слова, побежали по проводам в больницу к нашему Расулу Расуловичу.

Потом я попросил вызвать колхоз.

Девушка приподняла бровь. На лоб набежали три узеньких морщинки.

— Сейчас попробую.

Коротко и требовательно зажужжала ручка коммутатора — жж-жж-жж.

— Куляб, это ты, Куляб? Я Конгурт. Дай мне Московский район. Ну, я тебя прошу… Что? Алло! Это колхоз? Говорите, колхоз!

Девушка махнула мне рукой.

— Что вы стоите? Идите скорей!

Я вбежал в телефонную кабину и снял трубку. Сонный мужской голос недовольно спросил:

— Алло! Кто такой? Чего надо? Какой Нечаев? Зачем Нечаев?

Я с трудом растолковал человеку в трубке, кто я такой и что мне надо.

— Лунев наш колхоз нет! — крикнул он. — Как так есть? Зачем так говоришь? Зачем дурака валяй?

Человек, с которым я разговаривал, оказался раисом, то есть председателем. Он только приехал из Куляба и только уснул. Раис покричал на меня, но потом остыл и рассказал все, что знал, и все, что мне надо.

Лунева в колхозе никогда не было. Был у них другой русский. Он дружил на фронте с таджиком, выращивал вместе с ним хлопок и погиб в горах во время обвала. Все точно так, как рассказывал чабан Муслиме. Только звали его не Луневым, а Ивановым…

Я подошел к окошку.

— Рахмат, девушка!

— Все узнали?

— Все. Спасибо вам.

Онлайн библиотека litra.info

Девушка строго и с достоинством сказала:

— Теперь видите, какой у нас телефон!

Телефон в Конгурте в самом деле был особенный. Он вернул радость и спокойствие, снова ввел в таинственный мир обещаний и надежд.

— Ай, рахмат, девушка! Ай, рахмат!

Девушка снисходительно посмотрела на меня. Физиономия у меня, наверно, была восторженная и глупая.

— Может, еще кого-нибудь вызвать? — спросила она. — Все равно линия свободная…

— Ну, что ж, можно вызвать, — сказал я. — Только вы не дозвонитесь. Это далеко…

— Это что — в самом деле далеко? — спросила телефонистка.

— Очень. Я даже не знаю где. Это было еще в детстве. Однажды во Дворце пионеров был смотр художественной самодеятельности. На сцену вышла девочка с толстой золотой косой на левом плече. Звали ее Света Одинцова. Света пела украинскую песню о Днепре…

Телефонистка слушала меня, не перебивая. Тихо стучал телеграфный аппарат. На коммутаторе светил зеленым лучиком круглый глазок.

— Ну, а что дальше? — спросила она.

— Ничего. Мне хочется позвонить этой девочке…

Телефонистка сидела молча несколько минут. В полукруглой впадинке возле глаз лежала синяя неподвижная тень от ресниц.

— Хорошо, — сказала она. — Идите в кабину.

Я вошел в кабину и снял с рычажка трубку. Вначале там долго и протяжно гудели провода. Девочка из моего детства была где-то далеко. Потом послышалось тихое сдержанное дыхание.

— Алло! Это вы? — спросил я.

— Да…

— Вы помните?..

— Да…

Я прижимал трубку к уху. Я боялся, что девочка снова уйдет, как ушла много лет назад. Я не знал, что сказать ей. Те слова, которые давно придумал и много раз повторял про себя, уже не годились. А новых у меня не было. Я заслонил трубку ладонью, чтобы никто посторонний не слышал, и сказал:

— До свиданья, девочка…

— Хайр, — тихо прошептала трубка.

Я вышел на цыпочках из кабины, вытер зачем-то ноги у порога и пошел по узенькой пыльной тропке к своим ребятам. Шел, пел песню, улыбался синему рассветному небу, птице на ветке и своему детству, которое я только что слушал в телефонной будке.

И вот я снова на лужайке. Тут — полный порядок. Ребята спали. Гранка несла службу. Она сурово смотрела на арык и рычала, хотя там никого не было. Я похвалил Гранку, потрепал за ушами, и она поняла, что всему есть мера и перестала притворяться.

Сегодня по графику дежурил Алибекниязходжа-заде. Я разбудил Подсолнуха, а он потом пошел будить остальных. Пока мы делали зарядку, умывались в арыке и фыркали от удовольствия, Алибекниязходжа-заде кипятил в черном закопченном ведре чай. На достархане возле костра лежали свежие лепешки, которые я купил в Конгурте.

Со всех концов сходились конгуртские ребята. Они садились вокруг костра на корточки и задумчиво смотрели на синие торопливые лепестки пламени. Огонек, который зажег Подсолнух, звал их в дальние дороги.

Алибекниязходжа-заде, как всегда, важничал. Он нацепил вместо фартука какую-то тряпку, разливал поварешкой кок-чай и покрикивал:

— Падхады, палучай чай!

На прощанье мы пили чай из одной пиалы. Она ходила по кругу, как трубка мира. Ребята касались пиалы губами и передавали в новые, протянутые навстречу руки. Всем было немножко грустно. Муслима сидела в сторонке с какой-то худенькой девочкой. Девочка с рыжими ресницами всхлипывала и спрашивала тихим движеньем губ:

— Писать будешь?

Несколько раз появлялся одноглазый с козьей веревкой в руке. Гранка ринулась было вперед, но я осадил ее. Конгуртские ребята сообщили, что видели утром козлятника возле милиции. Наверное, ходил жаловаться. Куда же она сбежала, эта чертова коза? Еще и в самом деле придется отвечать…

Вчера тут целый день вертелись Умар, Алдар и Сардар. Они должны что-нибудь знать об этом странном животном. Я подозвал к себе неразлучную троицу и спросил:

— Вы не видели эту козу?

Мальчишки начали совещаться.

— Ну что, ребята, не видели козы?

Умар сделал категорический жест рукой и сказал:

— Лично я козы не видел.

Алдар набрал в легкие воздуха, уставился куда-то в одну точку и забасил:

— Лично я тоже…

Сардар надул щеки, важно повертел шеей и сказал:

— Я на эту противную козу и смотреть не хочу!

Я понял, что тут скрывается какая-то тайна. Умар, Алдар и Сардар не стали отпираться. Они рассказали все, что знали о козе и ее хозяине. Рассказывал Умар. Алдар и Сардар дополняли рассказ приятеля и вносили свои коррективы.

— У Азиза Кенджаева три козы и две коровы, — сказал Умар. — Но он никому капли молока не даст. На нашей улице живет Закиева-апа. Она работает уборщицей в потребсоюзе. У нее пять детей. Мужа у нее нет. Они живут плохо. Однажды у Закиевой заболела дочь Розия. Закиева взяла кумган — то есть кувшин, и пошла к козлятнику. Закиева-апа поставила кумган на стол и сказала:

— У меня больна дочь. Дай мне козьего молока. Оно помогает детям. Сейчас у меня денег нет. Но я получу и отдам тебе.

Азиз Кенджаев взял со стола кумган и отдал Закиевой-апе.

— На свете много пустых кумганов, — сказал он. — Я не могу все наполнить. Когда у тебя будут деньги, тогда приходи.

Умар сделал короткую передышку, строго посмотрел на меня и закончил:

— У нас в кишлаке все ненавидят Азиза Кенджаева. Он все только для себя. Когда с ним случится беда, люди ему тоже не помогут. Так ему и надо. Мне не жалко!

Я тоже не жалел Азиза Кенджаева, у которого пропала белая коза. Так ему и надо. Пускай знает! Я поблагодарил ребят за сообщение и крепко, по-мужски пожал их маленькие, загорелые дочерна руки.

Жаль расставаться с новыми друзьями, но дорога звала в путь. Я приказал собирать палатки. Мы решили выйти на другую сторону Конгурта и там подождать попутной машины. По этой дороге ходит автобус. Но он нам ни к чему. Во-первых, дорого, а во-вторых, с палатками туда не пустят. Поедем на грузовике. Сегодня доберемся до Советска, а потом двинем дальше, в Куляб.

Обязанности у нас уже были распределены: кому нести палатки, кому следить за дорогой и махать впереди красным флажком. Тылы прикрывал Алибекниязходжа-заде. Набор слов у него был краток. В тишине утра слышались энергичные реплики:

— А ну, вернись! Ты козел, да? Ка-ак дам по затылку!

На улицах Конгурта было тихо. На тротуарах виднелись полосатые следы метелок. На дверях магазинов висели замки. На столбах, ничего не освещая, горели электрические лампочки. Открылись только булочные и газетные киоски. Человеку раньше всего нужны хлеб и новости.

Я уже подходил к двум киоскам. Там нашей газеты не было. Третий киоск попался на выходе из Конгурта. Это даже был не киоск. Под чинарой стоял дощатый стол на скрещенных буквой «х» ногах. Там лежали открытки с полинявшими на солнце розами, карандаши, розовые хрупкие резинки и чернильницы-непроливайки. Справа громоздилась целая стопа нашей «Пионерки», а сверху кирпич — от ветра. Продавца вблизи не было. На столе стояла железная баночка с медяками.

Я положил копейку, которую нес наготове через весь Конгурт, и торопливо вытянул из-под кирпича газету. Журналист ищет перво-наперво свою заметку. Он чует ее нюхом, безошибочно угадывает то место, куда поставил ее ночью метранпаж. Сначала он читает свою заметку, потом все остальное. Читает десять, двадцать, сто раз, пока не вызубрит наизусть. И конечно — это самая лучшая заметка, шедевр, гвоздь номера! Иначе он не читал бы ее столько раз. Никогда!

Онлайн библиотека litra.info

Я сразу увидел свою заметку. Она была на первой полосе. Я прочел и ничего не понял. Так бывает с человеком, который до смерти хочет пить. Сгоряча он ничего не разберет, ни вкуса, ни прохлады, ни запаха. Я прочел заметку второй раз и только тогда сообразил — все на месте, все в порядке. В редакции не сократили, не прибавили, не общипали заметку, как цыпленка. Только заголовок изменили. У меня было: «Первые удачи и огорчения», а в редакции сделали: «Поход продолжается». Но это пустяки.

И вообще, дело совсем не в этом. Главное — поход продолжается. Мы живем и суетимся не зря. Мы найдем Сергея Лунева и его фронтового побратима Ашура Давлятова. Теперь у нас сто шансов из ста!

Я стоял посреди дороги, читал заметку и улыбался.

— Между прочим, Александр Иванович, нам тоже интересно, — сказал Олим. — Что там такое?

— Прости, Олим. Ребята, идите все сюда! Нашу заметку напечатали!

Я прочитал заметку. Она всем понравилась. Алибекниязходжа-заде вытянул вперед большой палец с черным ушибленным ногтем и сказал:

— Во, заметка! Поздравляю, рафик Нечаев!

Потом меня поздравляли остальные. Это был мой дебют. Я смущенно поглядывал на всех. Трудно все-таки быть счастливым!

— Ну, ребята, — сказал я. — Пошли!

Мы снова тронулись в путь. Мы торопились. На востоке, озарив горы белым слепящим светом, подымалось солнце.

Мостовая скоро окончилась. Потянулась земляная проселочная дорога. Вся она, как лепешка, была в острых ямках. Недалеко тут прошло стадо. В воздухе еще пахло теплом коровников и пресными запахами дорожной пыли.

Олим, который шел рядом со мной, вдруг остановился и указал перстом вперед.

— Между прочим, Александр Иванович, там идет наша знакомая.

Я посмотрел туда, куда указывал палец Олима. По дороге одиноко брела белая коза с бородой. Следом за ней тянулся, оставляя в пыли змеиные зигзаги, обрывок шерстяной веревки. Гранка тоже увидела козу. Она напружинилась, вытянула стрелой хвост, подалась корпусом чуть-чуть вперед и вдруг ринулась по дороге, взметая клубы густой рыжей пыли.

Все замерли. Что будет?! Но мир загадочен и непостижим. Кровопролития, которого мы боялись, не произошло. Гранка догнала козу и побежала рядом, помахивая хвостом. Видимо, еще раньше, без нас, они подружились и нашли общий язык…

Мы прибавили шагу и вскоре догнали животных. На ременном засаленном ошейнике козы болталась фанерная бирка. Я задержал козу и осмотрел эту дощечку. Крупными фиолетовыми буквами на ней было написано.

«Я ненавижу эксплуататора. Ухожу в пустыню. Прощайте! Коза».

Коза была со странностями. Мы это знали. Она сама привязывалась и сама отвязывалась. Это можно было как-то объяснить. Но сама написать такую записку она, пожалуй, не могла. Я посмотрел на ребят. Они спокойно выдержали взгляд. Только Олим чуть-чуть улыбнулся и опустил ресницы. Неужели он?

Коза, несмотря на наши уговоры, не желала возвращаться. У нее для этого были веские основания. Но вдаваться сейчас во все детали козьей психологии у меня не было желания. Я взял упрямицу за рога, развернул на сто восемьдесят градусов и стукнул хворостиной по костлявым бокам.

— Ну, вот что, коза, нечего тут тебе! Иди в Конгурт…

Мы выбрали место у развилки дорог, сложили в кучу вещи и прикрыли от пыли моим старым плащом. Один за другим, грохоча цепями, промчались три грузовика. Но это была еще не наша судьба. Грузовики свернули с дороги и запрыгали по обочине вспаханного поля. Потом на горизонте, покачиваясь, как утка, появился автобус-тихоход. Пассажиры с завистью смотрели на нас в окна. Наверно, у них было душно и воняло бензином.

Онлайн библиотека litra.info

Минут через десять снова запылила дорога. Навстречу, ревя мотором, мчалась во весь дух крытая милицейская машина. Сердце тревожно замерло: неужели к нам? Машина проскочила мимо, потом вдруг резко затормозила, заскрипела всеми своими железками и пошла к нам задним ходом. Из кабины высунулась синяя милицейская фуражка.

— Эй, Нечаев, садитесь!

— Мы же не виноваты… Мы козу не брали…

Милиционер расхохотался.

— Знаем мы про козу. Садитесь. Начальник приказал в Советск подбросить. Вы думаете, если милиция, значит… Чего же вы стоите?

Не попадая ногой на узенькие железные ступеньки, я полез в машину. Там уже сидела вся моя капелла, включая Гранку. Дверь с решеткой хлопнула, и чей-то далекий, будто из-под земли, голос крикнул:

— Поехали!

Квакнула сирена. Под машиной чихнуло, стрельнуло, и мы тронулись. Стены внутри машины были серые, гладкие и без окон. Все тут качалось, дрожало, скрипело. Мы не умели определить свое место в пространстве. Растопырив пальцы, метались от одной стенки к другой. Гранка ездила по полу, как на салазках.

Потом мы немножко освоились. Перестали бегать из угла в угол и стукаться лбами в деревянные стенки. Из крохотного окошка на дверях в кузов лились желтые зыбкие полосы света. За машиной клубилась пыль.

Приближался Советск. Наша машина перестала шуршать по песку, прыгнула на мостовую и бойко застучала колесами, пересчитывая выпуклые, нагретые солнцем камни. На обочинах появились пешеходы с подносами для лепешек и узлами на голове. Я постучал шоферу в узенькое, затянутое сеткой окошко. Машина прокатила еще немного, потом скрипнула тормозами, качнулась вперед и остановилась.

— В чем дело, Нечаев?

Милиционер распахнул дверь. С воли хлынул в нашу мышеловку свет, воздух, горячий запах дозревающих хлебов. Все принялись чихать. Гранка с завистью наблюдала за нами, а потом посмотрела рыжим, прозрачным, как стеклышко, глазом на солнце, сморщилась и тоже оглушительно чихнула.

— Теперь мы пойдем пешком, сказал я. — Спасибо. Нам надо почиститься и привести себя в порядок.

Я схитрил. Драить и приводить в порядок нам нечего. Мне просто не хотелось выгружаться из милицейской машины посреди Советска. Иди потом объясняй каждому, что и почему… Машина, в которой мы прокатились с таким комфортом, умчалась, а мы свернули в сторону и пошли по узенькой тропке между высокими зелеными кустами хлопчатника. Вдалеке тускло серебрились на солнце метелки камыша, рябила под ветерком вода.

— Пошли, ребята, скорее. Это Кызыл-су!

Мы прошли хлопковое поле и остановились на глинистом берегу, круто сползающем к воде. Это была совсем небольшая смирная речка. Я разрешил ребятам купаться, а сам сел в тени дерева и вытянул ноги. После поездки шумело в голове и земля покачивалась и кренилась в сторону, будто огромный корабль. Неподалеку от дерева бежал куда-то родничок и разливался расплавленным стеклом по камням и зеленой шелковистой траве. Я прикоснулся губами к воде. Холодная, как лед, она берегла в себе силу старых корневищ, сладость луговой травы и чуть уловимую горчинку желтого полевого лютика.

Я выбрал большой плоский камень, сел и вынул свою газету. Интересно, что там на остальных страницах? Когда я уезжал, я отдал папку с кроссвордами и стихами Расулу Расуловичу. Если Расул Расулович напечатает стихи Олима, этот ученый в кавычках лопнет от собственной важности.

Стихов и кроссвордов на четвертой странице не оказалось. Я пробежал взглядом по листу и вдруг увидел портрет в черной траурной рамке. Было что-то очень знакомое в этом строгом взгляде больших усталых глаз, в тихой задумчивой улыбке, в черных, подкрученных в стрелку усах. Расул Расулович!

Я закрыл глаза и снова с ужасом открыл их. Расул Расулович, как и прежде, не изменив в лице ни одной черточки, смотрел на меня. Он был очень знаком и в то же время далекий, теперь уже недоступный для людей. Я сидел на камне, слушал вкрадчивое бормотанье ручья и думал о Расуле Расуловиче и последней встрече с ним.

За спиной послышались шаги. Я обернулся и увидел Игната. Он был в мокрых, обвисших до колен трусах. В руках он держал какую-то черную палку, похожую на человечка с растопыренными руками, широко и радостно улыбался. У меня не было сил ответить на улыбку Игната. Я грустно посмотрел на него и опустил глаза.

Игнат сел рядом, зашелестел газетой. Он долго молчал, потом тихо, будто бы только для себя самого, сказал:

— У меня батя был сплавщиком на реке. Его лесом затерло. Когда батю хоронили, я не плакал. У меня все переплакало в средине…

Губы у Игната дернулись. Что-то споткнулось и задрожало на миг в горле. Но он сдержал себя. Переждал несколько секунд и тихим, охрипшим голосом спросил:

— Вы его любили, Александр Иванович?

— Не надо об этом, Игнат…

Сдвинув брови, Игнат смотрел на меня, будто хотел прочесть в глазах то, чего я не сумел выразить сейчас словами.

— Александр Иванович, — сказал Игнат. — Когда вам трудно, сделайте вот так… Это меня охотник Кривошей научил, когда батю из реки баграми вытаскивали. Смотрите, рафик Нечаев.

Игнат согнул указательный палец правой руки и положил его на полукружье белых крупных зубов.

— Укушите, — шепелявя и не выпуская пальца изо рта, сказал он. — Укушите шильнее…

Я сделал так, как советовал Игнат. Мне действительно стало немного легче. Я кусал палец и смотрел на мальчишку в мокрых трусах.

— Теперь вам легче, да? — спросил меня Игнат.

— Да, Игнат, легче, — сказал я. — Спасибо тебе… Иди зови наших.

Игнат полез в воду и там что-то кратко сказал ребятам. Один за другим все вышли на берег. Они стояли на мокрой траве грустные, притихшие. Может, первый раз в жизни узнавшие, каким бывает настоящее горе. Я оглядел свою гвардию и негромко, подчеркивая в предложении каждое слово, сказал:

— Ребята, нам пора. Выше головы. Поход продолжается.