Прочитайте онлайн Вольная Русь. Гетман из будущего | Вкус победыОкрестности Стамбула, август 1644 года от Р. Х

Читать книгу Вольная Русь. Гетман из будущего
4816+1367
  • Автор:
  • Язык: ru

Вкус победы

Окрестности Стамбула, август 1644 года от Р. Х

Проход по Босфору для капитана, тем более адмирала, ведущего эскадру, – серьезное испытание. Иван весь путь в этой узости проторчал у руля, то и дело оглядываясь назад, на каторги, идущие следом. Аркадий получил возможность полюбоваться красотами знаменитого пролива. В прошлый визит в Стамбул слишком большое напряжение от рискованности ситуации помешало ему в этом. Заодно позволил себе попереживать из-за отъезда Васюринского – уверенности в том, что им суждено встретиться еще, не имелось – уж очень авантюрной затеей выглядела Сечь на Ниле.

При выходе из пролива бросились в глаза сначала красота Стамбула, потом огромное скопище людей, скота и телег на азиатском берегу. На воде возле этого лагеря виднелись многочисленные понтоны – части наплавного моста, разведенные, наверное, по предварительной договоренности для прохода казацкого флота на юг.

«Однако и награбили наши союзнички, аж завидки берут, если бы не дурная шведская война, запад Малой Азии обирали бы мы. Это тем более досадно, что рабочих рук в городах Малой Руси не хватает все острее, вся надежда в ближайшее время на стамбульцев. И странно: почему разобрали мосты полностью? Достаточно было бы сделать в них широкие проходы, потом меньше мороки при сборке имели».

И только потом привлекли внимание стаи воронья и других падальщиков на западном, европейском берегу, невдалеке от стен города. На миг даже померещилось, что оттуда пахнуло падалью и послышалось карканье. Померещилось, ибо при царившем вокруг «аромате» тухлой рыбы (именно такой гадостью пропитывалась походная казачья одежда), разбавленном стойким запахом дерьма (доски нижней палубы им были пропитаны еще во времена службы корабля в османском флоте), учуять носом, при его неблестящем обонянии, на таком расстоянии было нереально. До этого глазевший вокруг как турист, Аркадий срочно достал из футляра подзорную трубу, сожалея, что азовская новинка – труба с линзами из специально сваренного стекла, почти не искажающая разглядываемое, – еще не дошла до него. Донские атаманы расхватали все немногие сделанные экземпляры.

«Надо будет толсто намекнуть Шелудяку, что не посылать такую вещь разработчику, зачинателю производства оптики на Дону, – неразумно. С непонятливыми и диарея случиться может. Никуда не денутся, вышлют первый же сделанный экземпляр специальным гонцом, регулярно обсираться никто не захочет, а в моей способности наслать такую напасть не усомнятся. Характерник я или так, погулять вышел?»

Труба помогла раньше увидеть то, что и ожидалось. Естественно, стервятники – не только крылатые, четырехногие тоже – явились сюда не любоваться красотами великого города или природы. Поле между казацким табором у переправы и городскими стенами было усеяно трупами. Рассмотреть в не очень качественную оптику какими мудрено. Настораживало разве что отсутствие двуногих падальщиков – мародеров.

«Странно, трупы не убраны, значит, битва произошла недавно. Кто бы в ней ни победил, собрать ставшее ничейным имущество не должны были успеть. Почему там не видно мародеров?»

Тогда попаданец уделил внимание казацкому табору: цел ли он, не захвачен врагами? И тихая печаль по поводу расставания с другом слетела с Аркадия, будто сдутая сильным порывом ветра. Не до того стало – над казацким лагерем реяли черные флаги.

«Господи, Боже мой! Чума!»

Собственно, в число официальных целей поездки Москаля-чародея к Стамбулу входило предупреждение эпидемий или борьба с ними, если они вспыхнули. Не надо быть великим умником, чтобы сообразить о возможности такого поворота событий. Скученность большого количества людей в ограниченном стенами пространстве, плохое питание, нехватка дров для готовки пищи, не говоря уже о расходовании их на гигиену, – это все делало вспышку какой-нибудь болезни не возможной, а неизбежной. Пусть мусульмане в те времена были куда более чистоплотны, чем западноевропейцы, в причинах возникновения недугов они не разбирались совершенно. Более того, значительная часть великого наследия исламской медицины прошлого османами не использовалась, лучшими лекарями там считались евреи и христиане.

Вид черных флагов над пустым, безлюдным табором ошеломил попаданца. При отсутствии тетрациклина, до открытия которого еще не один век, чума практически неизлечимая болезнь с почти стопроцентной смертностью. Не случайно в последнее время гетман – по подсказке самого Аркадия – существенно ограничил отношения с Западной Европой, по которой черная смерть гуляла уже не один год. Вынужденное сорокадневное нахождение в карантине автоматически снижало желание европейцев путешествовать в такую негостеприимную страну еще раз.

Москаль-чародей постарался тщательнее рассмотреть брошенный казацкий табор. Покинули его явно в большой спешке, по всей его территории валялись тряпки, корзины, бочонки… несколько раз сердце екало от похожести чего-то на человеческое тело или его часть, однако быстро удавалось убедиться в ошибке зрения. По закону всемирной подлости глаза вдруг начали слезиться, что остроглазости никак не способствовало. Ни живых, ни мертвых там не рассмотрел, видимо, сечевики покинули его, а не полегли, безразлично, от вражеского оружия или болезни. Черные флаги, три штуки, оказались прикрепленными не к флагштокам, а к виселицеобразным сооружениям, что позволяло рассмотреть их цвет вне зависимости от наличия или отсутствия ветра.

«Накаркал. Черт бы меня побрал, накаркал. И кто меня, дурака, за язык тянул? Впрочем, к чертям-то мне прямая дорога, по делам, но перспектива отправиться в ад, не доделав столько важных, нужных людям дел… не радует».

Помассировал левой рукой грудь, в правой держал подзорную трубу, рукавом протер заслезившиеся глаза. Снова попытался как можно внимательнее рассмотреть поле битвы и покинутый табор сечевиков.

«Наших ни на поле, ни в таборе вроде бы не видно. То есть своих ребята успели похоронить, сражений без потерь не бывает. Хотя… хреново-таки видно в эту трубу, могу и ошибаться».

Попаданец закрыл оба глаза, пережидая острый приступ боли в висках и лобной доли мозга. К его великому облегчению, он оказался кратковременным, однако полезной информации из дополнительного разглядывания пока извлечь не смог.

«Вообразил себя туристом, чтоб меня!.. Захотел стать свидетелем исторического события – водружения на Святую Софию креста и, чего уж, возжаждал застолбить для своих предприятий стамбульских ремесленников. Наплел Богдану об опасности эпидемий, с которыми только сам могу справиться, и получил на выходе чуму. Правда, зато скоро подойдет флейт, загруженный наполовину карболкой, нефтью и протирочным спиртом. Эх, как жаль, что работа по инсектицидам только началась… впрочем, сырье для них в любом случае будут давать Болгария и Греция, а здесь пока сплошное разорение. Чуму разносят крысы, а им тут раздолье. Не дай бог, подхватит кто-то из балканских вояк, которые тысячами мимо проходят, такую болячку – сотни тысяч и у нас могут вымереть».

– Аркадий, щоб тебе! – донесся как бы издалека до него рявк Васюринского.

– Что?

– Шо, шо, ты будто оглох. Я несколько раз тебя позвал, а ты как втупился в свою трубу, так и клещами не оторвешь. Иди сюда, не перекрикиваться же нам по важному делу.

Москаль-чародей несколько мгновений непонимающе похлопал глазами, выныривая из размышлений и очень нехороших предчувствий, вызванных увиденным. Затем призыв друга наконец-то дошел до его мозгов. Он вышел из образовавшейся вокруг – без малейших вроде бы сознательных действий по этому поводу – зоны отчуждения и направился к рулевому веслу, где находился наказной атаман.

Хотя идти было недалеко, успел ощутить себя больным: кинуло сначала в пот, потом в холод, заболели виски, его чуть-чуть затрясло – неожиданно быстро пошел отходняк от шока, пережитого при виде черных флагов над казацким табором. По опыту прошлой жизни знал, что, будь поблизости термометр, измерение температуры показало бы ее повышение на градус-полтора против нормы.

«Блин горелый, термометры ведь тоже еще не производятся, градуирование не удается точно сделать. Определить точку кипения и замерзания воды оказалось не так уж просто: гуляет она при разном давлении, причем очень существенно, а с измерением оного тоже не все ладно. Надеюсь, зимой добьем эту тему».

Ежась от влажного северного ветра, гудящего в снастях и усиливающего волну, к счастью незначительно, ветерок-то был слабым, попаданец подошел к другу.

– Ну, Аркадий, що будем дальше делать?

– Прежде чем что-то делать, стоит выяснить, когда произошло сражение и сколько времени прошло после контакта с чумными больными, есть ли заболевшие среди казаков…

– По времени битвы я тебе сразу могу ответить. – Иван шумно втянул носом воздух. – Свежей кровью пахнет, а не залежалой падалью. Думаю, сегодня ночью дрались. Отбивались из табора, значит, больных тогда еще у наших не было.

«Вот настоящий характерник! До поля боя сотни метров, а он к нему принюхивается! Попробуй после такого отрицать истории об оборотничестве, никто Фоме неверующему не поверит. Так, почему вчера не было больных – ясно, сам же инструкцию сочинял по этому поводу и с атаманами разъяснительные беседы проводил. При первом же случае ТАКОГО заболевания табор должен рассыпаться на мелкие фрагменты».

Москаль-чародей наконец-то сообразил осмотреть окрестности за табором. Там обнаружились те самые шатры и палатки из табора, следами поспешного снятия которых он уже «любовался».

– Иван, а почему они не рассыпались полностью, а сбились в сотни? Так ведь больше людей заразится и умрет.

– Вон эта причина! – Васюринский махнул рукой на стены Стамбула. – Поставь шатры наособицу – турки и ночи бы ждать не стали. Если кинутся толпой, их и огнем сотен не удержишь. Стопчут.

Аркадий оглядел массивные стамбульские стены еще византийской постройки. Людей на них виднелось немного. Однако еще несколько лет назад за этими стенами обитало более полумиллиона человек. Пусть население уменьшилось из-за обрушивших Османскую империю бед вдвое, даже втрое, для полноценной блокады такого города необходимы десятки тысяч человек, а не несколько тысяч, имевшихся у Богуна.

– Так если толпой, то их и огнем сотни не удержать.

– На все воля божья, – пожал плечами наказной атаман. – Только теперь их в стенах не удержать таким малым числом казаков, а подвести подкрепление никак не успеем. Раз им не удалось одолеть наших, захватить табор с припасами, побегут во все стороны. Думаю, уже бегут – с другой стороны города.

– Мать моя – женщина… песец подкрался незаметно. Тысячи больных чумой и еще бог знает чем разбегутся по окрестностям. Как раз в момент прохождения мимо господарей с войсками и обозами. И понесет эти болячки на все стороны, но в первую очередь – на север, куда балканцы движутся. К нам то есть. Через пару месяцев чума навестит Русь, хрен нам границы с Молдавией и Трансильванией перекрыть надежно удастся!

– Бог не выдаст – свинья не съест, – в который раз повторил Иван, к возможной опасности отнесшийся философски.

Аркадий же «поплыл», ошарашенный неожиданно открывшимися перспективами не менее основательно, чем точным и сильным ударом в ринге. Передать его мысли в этот момент крайне затруднительно – уж очень обрывочными и путаными они были. Впрочем, пребывание в состоянии грогги не слишком затянулось. Помог ему выйти из такого неприятного состояния друг.

Пока на флагманском корабле характерники обменивались мнениями и осмысливали увиденное, шедшие следом каторги пристраивались невдалеке, не подходя к берегу. Все, кроме последней. Она направилась сразу, не спросив наказного атамана, к группе вооруженных оборванцев (именно так выглядели сечевики в походе), стоявших у воды. С борта недисциплинированной галеры прямо в прибрежное мелководье соскочил еще один непредставительно одетый человек и немедленно присоединился к ожидающим. Обменявшись с ними несколькими словами, наглец призывно замахал рукой.

– Юхим, чтоб его! – таки вернулся в мир мыслей и действий Аркадий. – И не в спецкостюме!

– А хто ж ще? Ну, я його! – поддержал собрата по цеху колдунов наказной атаман, имевший на время похода диктаторские полномочия. – Своими руками задавлю гада!

– Иван, нам туда без спецкостюмов нельзя!

В полном соответствии то ли с призывом, то ли с желанием сделать призывающему что-то нехорошее баштарда подошла к берегу. Колдуны же, предварительно послав за чем-то своих джур, занялись стриптизом – прямо на глазах у всех, на палубе, принялись раздеваться. Вернувшийся в реальный мир попаданец невольно слушал комментарии окружающих на это еще более неожиданное, чем черные флаги, действо.

– Чого це они?

– А, наверное, чуму хотят запугать!

– Это как?

– Чего тут непонятного? Покажут старухе-чуме свои елдаки, она и уберется отсюда подальше.

– Щоб баба, хоть какая старая, елдака испугалась – в жисть в такое не поверю! – в диалог двух баритонов вмешался третий, басовитый, прокуренный голос.

– Это смотря какой елдак! – не согласился выдвинувший теорию. – Если для нее слишком здоровый и толстый, старухе там может все порвать. Тем более что кто там ту чуму обихаживал? Страшная же, боятся ее все, может, все еще в девках ходит и забоится.

Два знаменитых – причем с жутковатым подтекстом – колдуна, один из которых имел право казнить здесь любого по прихоти, тихонько матерились себе под нос, но делали вид, что громко произносимых комментариев не слышат. Решившие немного приколоться над начальством сечевики были в своем праве. Любовь к шуткам и подколкам в пиратских братствах Северного Причерноморья цвела бурно вне зависимости от времени года, атаманы, не имевшие чувства юмора, часто переселялись на постоянное место жительства к морскому царю. Поэтому пришлось характерникам и большим начальникам делать вид, что оглохли, и разоблачаться побыстрее. Спешка, как известно, хороша редко бывает, вот и у совершенно трезвых взрослых людей привычное разоблачение получалось не лучшим образом – то завязки не хотели развязываться, то пуговицы расстегиваться.

– Глядите, как спешат! – поддержал тему визгливый, почти бабский тенорок. – Ох и выдадут же они старухе…

– Еще посмотрим, кто кого залюбит! – продолжал отстаивать свое мнение обладатель баса.

Тем временем саморазоблачение подошло к концу, сначала Иван, потом Аркадий скинули с себя все, чтобы начать надевать защитные костюмы, принесенные джурами.

– Не-е… такими не то что чуму, а и обычную столетнюю бабку не испугать! – «разочаровался» самый активный комментатор.

– Да… сами вон какие длинные, а елдаки… у любого коня намного больше!

– Ясное дело, – вмешался в разговор еще кто-то, Аркадию было не до отслеживания зубоскалов, Иван же подчиненных знал как облупленных, но реагировать на хохмы не мог по политическим причинам. – Они не в корень, а в колдунство пошли. Им колдунство куда нужнее, чем длинный конец!

– Это ты зря сказал, – опять не согласился бас. – Длинный конец любому мужику пригодится. Им и с чайки на ходу удобнее отливать.

Старательно не замечая развернувшуюся дискуссию, друзья поспешно облачились в эксклюзивную, произведенную пока только в трех экземплярах одежду, с разработкой которой для нильской экспедиции также опоздали. Сшить успели всего несколько десятков, а пропитать верхний слой соком от давленых апельсиновых корок (пропитка убивала любое насекомое, пытающееся проткнуть такую ткань) смогли только три полосатых, как у зебр, комплекта штанов и курточек с капюшонами. Между двумя слоями плотного льняного полотна в них имелась прослойка из густой сети, блокирующая возможность укуса насекомым. Летающие же кровососы, как приходилось читать попаданцу в свое время, крайне неохотно садятся на полосатую поверхность.

С большим облегчением соскочив в спущенную с баштарды лодочку, друзья направились к встречающим.

«Остается надеяться, что Богун не привел на берег покусанных блохами с чумных больных. Хоть и он наверняка не дурак и мои лекции об опасности эпидемий и борьбе с ними слушал, встреча у черных флагов… бодрит. Сюда бы адреналиновых наркоманов из двадцать первого века – вот уж получили бы острых ощущений… до полного к ним отвращения. С собой лукавить не будем, очко здорово и у меня играет, аж рулады выводит, в чужую б задницу эту “музыку”. Я бы лучше в Чигирине на любимом диванчике, супер-пупер-хайтеке шестнадцатого века повалялся. Мария с ног сбилась, расширяя производство, а очередь на продукцию уже на три года вперед расписана и растет каждую неделю. Это-то при бессовестно задранной цене! В Германии за такие деньги поместье купить можно, но записываются люди, ждут, а уж интриг в этой очереди… куда там тому Версалю.

Кстати, только сейчас сообразил. В хохмочках над нами с Иваном не проскользнуло ни единой нотки с намеком, что неплохо было бы не останавливаться, а дальше проследовать к цели путешествия, на Нил. А что такое черная смерть, здесь хорошо знают все. Плохой это конец для воина, не стыдный, но плохой. Все-таки казаки – это не только пираты и алкоголики. Далеко не только. Хотя… не без этого, чего уж».

Богун, наверняка догадываясь о тревогах новоприбывших, первым делом после взаимного приветствия (Юхиму Васюринский, оскалившись, показал кулак) заверил их, что ни он, ни половина его войска с чумными больным контакта не имела. И не смог удержаться от вопроса по поводу необычной одежды характерников.

– Чого це вы полосатые, як шершни? Аж в ушах гудит.

Выглядел знаменитый полководец измотанным до предела, в голосе его слышалась отсутствовавшая прежде хрипотца.

– Новая одежда для Африки против летучих, ползучих и прыгающих кровососов, потом расскажу, зачем она такая. Сначала скажи, сколько казаков могли подцепить блох с больных чумой?

– Около двух с половиной тысяч, остальных я на сбор трофеев не пустил, заопасался еще одной вылазки. Ну и сам остался за турками приглядывать.

– Повезло.

– Не без этого. Что за казак без удачи?

– Пудовую свечку потом в церкви поставьте. Воистину, Бог вас спас! – вклинился в разговор Васюринский, широко перекрестившийся при этом совете.

– Первым делом сразу как доберемся домой, – также перекрестился Богун. – И молитвы по усопшим от черной смерти в монастыре закажем, денег не пожалеем. Только бы дожить до этого.

Паники в его голосе не было, но и оптимизма не слышалось ни капли.

Иван наскоро прояснил подробности и время битвы. Не из пустого любопытства, они могли очень существенно повлиять на планы по ликвидации чумной опасности. Его догадка о ночном сражении подтвердилась. Относительно небольшое войско охраняло переправу с провокационными целями. Предусматривалось, что наиболее активные члены гарнизона не выдержат и организуют вылазку для добычи уже почти совсем отсутствующего в городе продовольствия.

Понимал ли это каймакам Коджа Гази Сейди Ахмед-паша, возглавлявший город в отсутствие большей части оджака, ушедшего на восток Анатолии? Почти наверняка он был опытным воином. Поэтому-то он и долгое время удерживался от атаки на слишком легкую цель. Только ему не оставили другого выхода. Сидеть за толстыми стенами и ждать, пока враги возьмут ослабевших от голода стамбульцев голыми руками? С башен и стен великого города можно было видеть шедшие почти каждый день караваны с награбленным в Анатолии добром и толпами гонимых в неволю турок. На восточном берегу пролива даже возник огромный временный лагерь: наплавные переправы не справлялись с переброской добычи в Европу, их периодически приходилось разбирать, сильного волнения на море они выдержать не могли. Но несколько всегда стоявших наготове казацких каторг отбивали напрочь желание попытать счастья в налете.

Зато малочисленность врагов возле Стамбула стала непреодолимым соблазном. Тем более каждую ночь за чубатыми гяурами – половина которых отаборилась на противоположном берегу – располагались успевшие перебраться вечером грабители-балканцы, бывшие данники султана. С перегоняемым скотом, арбами добра и зерна. Да и у казаков наверняка имелось что взять! Во вроде бы неосаждаемом, но фактически блокированном, лишенном подвоза городе уже имелись случаи каннибализма, так что в одну из июльских ночей ближайшие к переправе ворота отворились, и из них нескончаемым потоком хлынули вооруженные горожане. Прослышав о многочисленных казацких новациях в деле уничтожения себе подобных, Ахмед-паша решил дать бой ночью. Янычары умели драться в темноте не хуже казаков, а стрелять ночью вдаль – посчитал он – затруднительно. Окончательно подтолкнула каймакама к атаке с собственным участием вновь вспыхнувшая в городе чума.

Турецкая вылазка сюрпризом не стала, ее ждали, готовились к «теплой» встрече. Эта часть казацкого войска была перенасыщена скорострельным (по меркам семнадцатого века) огнестрелом. Не только револьверами, но и капсюльными винтовками, револьверными ружьями, трехфунтовыми кулевринами, мини-мортирами. Значительная часть сечевиков располагалась цепью, чуть в отдалении от табора, на ночь и ждала возможной вылазки вне его укреплений. Но темнота исключала возможность точной стрельбы вдаль, а в схватке накоротке малочисленные, по сравнению с гарнизоном, казаки были обречены. Каймакам чувствовал подвох, но не имелось у него больше времени.

Выждав, когда большая часть участников вылазки отойдет от ворот, караульные начали пускать осветительные ракеты. Нельзя сказать, что ночь превратилась в день, однако для умелых стрелков на фоне светлых стамбульских стен турки стали легкой мишенью. При этом казаки в сферу освещения не попали, ответный огонь ослепляемым осветительными ракетами янычарам приходилось вести по вспышкам вражеских выстрелов. Да и растерялись они немного, не смогли сразу найти правильный ответ на примененную врагами новинку, а в бою каждая секунда часто дороже золота.

Разумнее всего в таких обстоятельствах было повернуть назад, но Ахмед-паша, лично возглавивший вылазку, предпочел гибель на поле боя смерти от чумы или голода. Почти все вышедшие с ним в поле были в этом с ним солидарны. Непрерывно поражаемые снарядами, картечью и пулями, гиреевские воины дошли почти до слабых укреплений табора, но… почти не считается. Как раз в момент их приближения к табору при крайней затрудненности для сечевиков по выцеливанию из-за дыма (со стороны табор походил на проснувшийся вулкан, скрытый облаком исторгнутого дыма, в котором непрерывно сверкают вспышки) в дело вступили казацкие каторги. Для них наступавшие были как на ладони в свете осветительных ракет. Этот воистину убийственный огонь сломал дух атаковавших, без того проявивших невиданную стойкость, любая из европейских армий не выдержала бы и трети таких потерь.

Устелив своими телами весь пройденный путь, турки не выдержали этого избиения и обратились в бегство. К их чести, надо отметить, что бежала существенно меньшая часть участников вылазки, прочие остались на поле боя. А «мертвые сраму не имут».

Снимая дорогую одежду с янычарского аги, один из казаков обнаружил у трупа язвы под мышками. Подсветив себе зажигалкой – а не всем это по карману, состоятельный был человек, – понял, что это следы заболевания чумой, видел такое раньше. Закричал о находке. Начавшуюся было панику наказной атаман войска прекратил. Не приближавшихся к туркам казаков отвел подальше, а имевших несчастье выйти для сбора трофеев разделил на сотни и приказал стать вдоль стен небольшими, на сотню, таборами.

Аркадий в прояснении подробностей сражения почти не участвовал, даже слушал этот разговор невнимательно. Не то чтобы его не интересовало, как удалось отбить ночной штурм многократно превосходящих сил противника, нет, вообще-то интересовало. Но в данный момент генеральному лекарю было не до того.

«Чертовы древние греки, навыдумывали разной хрени, а сдуру ее читавшим потом эта самая хрень мерещится. Вот полное ощущение, что у меня над головой висит тяжеленная, остро наточенная железяка. На тонюсенькой, хлипкой ниточке висит, которая вот-вот оборвется. А черепушка-то у меня небронированная. Главное же, что смертельная опасность подвисла не только надо мной, над всей страной. Если эпидемия покатится все сминающим катком на север, то худо придется не только болгарам, румынам и венграм, до нас тогда она тоже наверняка докатится. Тетрациклина у нас нет и не будет, выделить что-то путное из плесени не удалось, неизвестно, удастся ли в будущем, не говоря о том, что до получения эффективного лекарства в современных условиях даже из найденного сырья… десятки лет как минимум. Сначала холодильники придется изобретать с электромоторами, а я в электричестве разбираюсь, как кот в астрономии».

Попаданец с ненавистью посмотрел на противоположенный берег пролива. На площади более квадратного километра скопилось немалое количество войск сразу из трех государств, друг к другу относившихся как минимум недоброжелательно, тысячи арб с награбленным добром, десятки тысяч голов скота и, главное, тысячи пленников. Огромный лагерь, точнее, кучу маленьких лагерей отдельных отрядов балканских господарей, вместе они уживались плохо, с регулярными кровавыми разборками, которые с большим трудом тушила – не бесплатно – вторая часть казацкого войска. Эпидемическая опасность в этом сборище вызывала серьезную тревогу.

«Вот дьявольщина! Какой хорошей казалась идея весной: натравить на запад Анатолии отряды балканских государей, раз уж сами обезлюдить, лишить подвоза продовольствия Стамбул не можем из-за проклятых шведов. Если бы не эти грабители, проблему с чумным городом решить было просто. Построить им несколько наплавных мостов и дать возможность бежать в Малую Азию, чего проще? Сами бы из города они ушли, все равно там, кроме соседей, им уже жрать нечего, разве что крысы сохранились по щелям-подвалам из “съедобного”. А так… еще месяца полтора, если не два с половиной будут тащиться банды грабителей через мосты – на кораблях и лодках перевезти награбленное нереально. Уговаривать их бросить все “нажитое тяжелым трудом”? Несмешно, часть наверняка и под дулом пистоля не бросит, в драку полезет. Перенацелить на Дарданеллы? Там вроде бы тоже наплавной мост построить можно. Но как известить разбредшихся по огромной территории людей? До появления радио ведь тоже не одно десятилетие, в лучшем случае. Погнать к Дарданеллам турок? Они-то пойдут, хотя дойдут наверняка не все, многие от слабости и болезней, не обязательно чумы, сгинут. Но, перейдя на азиатский берег, вскоре обязательно столкнутся с балканскими отрядами шарящимися там, со всеми вытекающими последствиями. Представить, что волохи или молдаване не похватают их в плен, – слишком богатое воображение надо иметь. Радостно потащат на родину чуму в придачу к дополнительным рабам. То, что сами передохнут почти наверняка, не утешает ни капельки. Задержать стамбульцев в стенах города также невозможно, для этого сотня тысяч людей нужна. Что делать?!! Черт бы побрал и Чернышевского, ибо решать нужно сейчас, потом поздно будет».

Метнув еще одну виртуальную молнию в скопище людей, скота и перевозимого ими имущества, Аркадий перевел взгляд на поле боя, густо покрытое человеческими телами, некоторые – немногие – из них еще подавали признаки жизни: шевелились, дергались, пытались передвигаться. Одного такого недопокойника, сумевшего встать и попытавшегося подойти к покинутому казацкому табору, на его глазах пристрелил сечевик, видимо, поставленный предотвращать возможность лишних контактов с потенциальными разносчиками чумы. О моральности оставления поверженных, неспособных продолжать сопротивление врагов здесь никто не задумывался. Хоть казаки числили себя истинно православными воинами, заветы Христа они исполняли очень выборочно.

Попаданец попытался принюхаться к запахам оттуда, но ничего, кроме вони от одежды Богуна и Срачкороба, не унюхал.

«Будем надеяться, что и вошки с турок почуют именно эту вонь, а не запах новых жертв. Кстати! Каким это, интересно, образом Иван мог вынюхивать поле боя, если ветер был при этом боковым, не дул на нас? В таких условиях и натуральному волку чего-то вынюхать проблемно. Ох, что-то тут нечисто, как и все связанное с характерниками. С другой стороны, зачем ему передо мной спектакль разыгрывать? Это совершенно не в его духе».

Повнимательнее глянув на друзей, обнаружил, что они продолжают перетирать тему ночного боя по инерции, как бы не желая переходить к его последствиям. Понимая драгоценность текучего и невозвратного времени, предложил:

– Товарищи, а может, пора перейти к самому важному?

– Это к чему? – поинтересовался Юхим.

– Поискать вместе выход из той глубокой и вонючей задницы, в которой оказались не только мы – вся Малая Русь и окрестные страны. Наши друзья, родственники, знакомые. Здоровые и не очень, старые и малые. Все вокруг. черная смерть никого не щадит, не брезгует халупами, охотно и дворцы посещает.

Друзья поскучнели, переглянулись в разных конфигурациях, но отвечать никто не спешил. Легко было догадаться почему: не знали, что сказать, не ведали, как из беды выкрутиться. После не такой уж короткой паузы за всех ответил тот же Юхим:

– А чего мы? Ты ж у нас генеральный лекарь, тебе и решать.

Атаманы дружно кивнули. Если бы угроза исходила от людей, пусть многократно превосходящих в числе, то они нашли бы, как ее парировать. С микробами, блохами и вшами им воевать не приходилось.

– Иван, – обратился Москаль-чародей к Богуну, – на переговоры стамбульцы пойдут?

– А куда им деваться? Бегом побегут, если какой выход предложить. Многие и под рабский ошейник вприпрыжку поскачут.

– Не, нам такие рабы, с чумой в придачу, не надобны! – отрекся от собственных недавних надежд на пополнение своих предприятий квалифицированной рабсилой владелец заводов, мануфактур и парусников (выпуск еженедельной для начала газеты пока только планировался).

«Господи, вразуми! И оставить их нельзя, не усидят они за стенами из-за голода, которой мы сами же им и организовали. И гнать их на юг, где можно организовать переправы, нельзя из-за людоловов-балканцев, которых мы опять-таки сами пригласили. А на север от города переправа. Проваливаться под землю они наверняка не согласятся, полететь хоть на восток Малой Азии, хоть в небеса не смогут. Что делать?!»

Генеральный лекарь в отчаянии попытался увидеть ответ в глазах друзей, но все его собеседники вдруг озаботились состоянием собственной обуви, дружно принявшись ее рассматривать.

«Так куда же их девать?! На юге Малой Азии балканцы, на севере… стоп. На севере, в Румелии, они же, а вот на север от переправ в Азии только два гарнизона в захваченных нами крепостях. Вряд ли кто туда совался грабить, ибо всем известно, что казаки там давным-давно все пограбили, разорили и спалили. Если забрасывать горожан к ближайшему удобному для подъема спуску с анатолийской стороны, то никого, идя вдоль берега, беглецы не встретят. Из людей, по крайней мере. Корабли в бухте есть, сами будут грести, назад они сами же по течению их перегонять. А чтоб не было у них соблазна пойти прямо на восток и напороться на грабителей, можно немного спонсировать переселение зерном. Для партии в тысячу-полторы человек чувал пшеницы или ячменя, не разоримся. Наесться этим они не наедятся, но стимул не сворачивать для охлявших с голодухи серьезный. Правда, мосты на пути, придется их регулярно разводить… ничего, заставим и ночью по ним переходить с факелами».

Помолчал немного, собираясь с духом и прощаясь с надеждой скоро увидеть близких, и объявил:

– Именем гетмана и кошевого атамана объявляю, что беру здесь власть в свои, генерального лекаря, руки.

* * *

Заявляя о взятии им диктаторских полномочий, Аркадий думал, что представляет всю сложность их осуществления и меру ответственности. Впрочем, в те времена атаманы отвечали за грубые промашки не выговором в приказе или постановкой на вид, а головой. Казацкая юстиция изысками не отличалась и распространялась на старшину в полной мере. Но с трудностями, как выяснилось, он в своих прогнозах ошибся, их оказалось в разы больше, чем ожидалось.

Для начала выяснилось, что руководства у города нет, оно почти в полном составе полегло ночью в битве. Выходцы из оджака или его высшие офицеры, наиболее харизматические и уважаемые муллы не послали на бой воинов, а повели лично. В Стамбул вернулись в основном шакалы, шедшие сзади и жаждавшие поесть или пограбить, а не драться. Для всех остальных лучше было бы, если бы не вернулся никто: одуревшие от страха трусы активно распространяли среди осажденных панику, один за другим вспыхивали погромы, беспощадные и бессмысленные.

На переговоры вышла не авторитетная группа, а приличных размеров толпа, настроенная агрессивно-истерично и не понимавшая разницу между желательным и возможным. Возглавивший неадекватов мулла в зеленой чалме был явно из числа призывающих и направляющих, а не ведущих. Дело для казацких переговорщиков могло закончиться плохо, если бы не имевшиеся среди вышедших топчи, не пошедшие на вылазку, и ветераны оджака, по разным причинам (старость, болезни, старые раны) вынужденные отказаться от нее. Они, уловив, что у них и, главное, их семей появился шанс на спасение, самыми решительными методами навели в толпе порядок. Не желавших остановиться просто вырезали, невзирая на одежду священника или даже сбившуюся набок зеленую чалму.

– Если такой сторонник газавата, то почему за ворота ночью не вышел?

Вот с организовавшимся на месте правительством города и заключили соглашение о разрешении всем желающим уйти в Анатолию. Точнее, отплыть. В Золотом Роге оставалось достаточно много суденышек и лодок, даже кораблей, на которых желающих, не обыскивая, договорились переправлять на север, высаживая на восточном берегу Босфора.

Для профилактики наглотавшись с вечера лекарств, спал Москаль-чародей хорошо. Вроде бы снилось что-то, но не запомнилось, в поту просыпаться не пришлось. Уже утром к выходу на режим активности начал подталкивать хозяина мочевой пузырь. Однако вымотанный вчерашними хлопотами и треволнениями организм требовал продолжения отдыха, небезосновательно подозревая, что стоит только встать для отлива, как найдется тут же масса дел и забот, препятствующих возвращению ко сну. В результате этого противоборства завис между сном и бодрствованием в дремоте.

Органы чувств уже реагировали на окружающий мир. Слышался плеск волн, чувствовался кожей лица влажный, с характерным запахом ветер с моря. Мышцы протестовали против слишком долгого лежания в сетке гамака. Мысли лениво и медленно текли, то затухая совсем – при обвале в сон, то активизируясь от вредительской деятельности мочевого пузыря.

Вероятно, именно сочетание гамака и моря подвигло мозг попаданца посчитать, что он находится на пикнике с приятелями в двадцать первом веке, тем более что изредка обоняние доносило запах нефтепродуктов (заливать нефтью поле боя начали еще вчера). Поэтому долг его не звал продолжить труды праведные. Ведь если просыпаешься на морском берегу, это значит, что находишься на отдыхе, можно поваляться в приятном безделье.

Вышибли из приятной дремоты Аркадия вороны, в огромном числе прилетевшие с восходом солнца и раскаркавшиеся от возмущения, что им не дают продолжить вчерашнее пиршество.

«Блин горелый! Откуда на побережье вороны? Здесь же всегда чайки доминировали, птицы более крупные, сильные и наглые . Вот чертовы динозавры! И чего они с остальными сородичами не вымерли?»

Частые ружейные выстрелы в сочетании с резким усилением птичьих воплей окончательно похоронили надежды на продолжение сна. А вид Стамбула без Босфорского моста и небоскребов, огромная стая падальщиков (вороны среди них были просто наиболее громкоголосы), высоко кружащая невдалеке из-за стрельбы по ней из дробовиков, помогли осознать время и место происходящего. Во избежание переноса зараженных блох пернатыми, Москаль-чародей вчера сам приказал отгонять потребителей мертвечины с поля боя.

Опустив ноги на землю, он посидел некоторое время в гамаке.

«И чего это мне померещилось, что я в двадцать первом веке? Давно такого не было, прижился ведь здесь. Если честно, то и не хотел бы возвращаться. Здесь я нужен целой стране, а там… как дерьмо в проруби плавал. И самому зябко, и людей не радовал. Не вспоминая уже о семье, которой там у меня так и не сложилось фактически. Хотя Мария детей и без меня уже поднимет, только расставаться с ними совсем не тянет и пожить именно здесь хочется. Но предаваться размышлениям на постороннюю тему некогда, важных дел напланировано – лопатой не разгребешь».

К воротам на очередной тур переговоров шел с ожиданием неприятностей. Просто чуял самым чувствительным местом их неизбежность. И они, неприятности, не заставили себя ждать, пусть неглобальные, но бьющие по сердцу. Уже при завершении обговаривания подробностей первого рейса Золотой Рог – Анатолийский берег Босфора из толпы сзади турецких переговорщиков выбежала молодая женщина с ребенком двух-трех лет. Аркадий невольно обратил внимание на ее кажущиеся неправдоподобно огромными карие глаза, шатенистую прядь волос, выбившуюся из-под чачвана, русые кудряшки на головке ребенка. Проскользнув мимо не ожидавших этого делегатов, она бросилась прямо к Москалю-чародею с криком:

– Панове казаки, спасить мого сына!

Однако преодолеть несколько метров, разделявших переговорщиков, ей не судилось. Несколько раз бахнули револьверы, мгновенно выхваченные охранниками Москаля-чародея, уже мертвая женщина упала на спину, не выпустив из рук трупик милосердно пристреленного сразу после матери мальчика, самого дорогого для нее существа во вселенной. На лице бедолаги навсегда застыло желание спасти родную кровиночку, видимо, смерть была мгновенной.

Приказ о недопущении тесных контактов потенциальных разносчиков страшной болезни с любым из членов казацкой делегации был выполнен, невзирая на пол и возраст нарушителей.

В толпе стамбульцев раздались возмущенные крики, однако воины оджака и муллы быстро навели там порядок. По большому счету, никого, кроме убитых, продолжение их жизни или смерть не интересовали. Шансов на самостоятельное выживание у этой пары не имелось. Пройти сотни верст под беспощадным анатолийским летним солнцем – не для истаявшей от голода женщины задача, да еще с малолетним ребенком в руках. А против предложенного Москалем-чародеем (гуманизм и шкурные интересы в одном флаконе) устраивания рядом с городом лагеря для добровольно идущих в казацкое рабство в связи с нехваткой сил на длинную дорогу поначалу однозначно и категорично возражали гиреевские переговорщики. Недели через две, после многочисленных смертей горожан в самом начале пути, карантинный лагерь таки был построен и спас жизни более чем двух десятков тысяч стамбульцев.

Аркадий потом не раз вспоминал этот эпизод. Одно дело – статистика, с сотнями тысяч смертей, и совсем другое – гибель на твоих глазах существа, взывающего к тебе о помощи. Он пришел к выводу, что, судя по дорогой одежде, ставшая женой не последнего в Стамбуле человека и, возможно, нашедшая свое женское счастье, бывшая пленница потеряла супруга и защитника незадолго до своей смерти. Как бы не в той самой ночной битве или в результате эпидемии. Поняв, что преодолеть длинную дорогу с пацаном в руках ей не по силам, она и решилась рискнуть, обратиться за помощью к бывшим одноплеменникам. Жалко несчастную, ни в чем не виноватую женщину было до слез, но, как ни крутил в голове попаданец ситуацию, другого, не фатального для женщины с сыном выхода не нашел.

Для турок же начался знаменитый исход из Истамбула, вошедший в их легенды, рассказы-страшилки, песни и героические баллады. «Путь Праха», «Дорога Азраила…» много названий придумали для переселения сотни тысяч человек, из которых выжило около десятой части. Большую часть убила даже не чума и (Аркадий об этом не знал) распространившиеся среди горожан тиф и дизентерия, а голод, бессилие. Нельзя не вспомнить и зловещую роль соотечественников, убивавших бредущих к спасению ради их ограбления, недопущения распространения ими заразы или для подкрепления собственных сил человеческим мясом. Впрочем, уличенных в каннибализме турки сами уничтожили еще до конца зимы. Из-за разоренности территорий, по которым двигались вынужденные переселенцы, в Анатолии большого распространения переносимые ими болезни не получили.

В Малую Русь чума в этом году все-таки пожаловала. Правда, не с юга, Москалю-чародею эту опасность удалось предотвратить, а с севера, из Прибалтики, где московские войска вели ожесточенные бои со шведами и подцепили у них эту страшную болезнь. Впрочем, благодаря решительным (до стрельбы на поражение) антиэпидемическим мероприятиям, урон оказался умеренным – всего несколько десятков тысяч человек. Русь Великая пострадала куда сильнее, что существенно снизило ее давление на вражеские крепости.

Войска гетмана вошли в Царьград, на много лет превратившийся из великой столицы в пограничную крепость, уже зимой, в холода, предварительно спалив все бедняцкие кварталы. Но прекрасная бухта в таком удобном месте не могла не сказаться на дальнейшей судьбе вновь сменившего название города. Он быстро начал подниматься как город транзитной торговли.