Прочитайте онлайн Великий охотник Микас Пупкус | БРАКОНЬЕР

Читать книгу Великий охотник Микас Пупкус
2716+1647
  • Автор:
  • Перевёл: Наталья Шафоренко
  • Язык: ru
Поделиться

БРАКОНЬЕР

Все на ошибках учатся: глупцы — на своих, умные — на чужих.

Когда я сделался известным охотником, волки нашу деревню стороной обходить стали. Знали серые разбойники, с кем могут на околице столкнуться, вот и не совали носа туда, куда достигал мой меткий глаз, заплывший от комариного укуса.

Избегали встреч со мной и клыкастые кабаны, и длиннохвостые лисы. Стремглав убегали зайцы, чуть заслышат мои шаги. Черви прятались в земле, рыбы — в воде. Только комары да люди преследовали меня толпами, лезли в глаза, назойливо жужжали и по-всякому расписывали мои подвиги, да так, что трудно отличить быль от небылицы. В конце концов невтерпеж мне стало слушать эти россказни, спрятался я от них в самый темный угол чулана.

Оказывается, прославиться — это еще хлопотнее, чем выставочный магнит проглотить. Опаснее, чем дурака на узкой тропке встретить. Одним словом, слава, добытая на охоте, теперь сама за мной охотиться стала. Куда я, туда и она, как тень за мной бродит. А где она — там зеваки пиявками прилипают, вопросами засыпают, совета спрашивают.

— Скажи, уважаемый, почему петухи, когда поют, глаза закрывают?

— Потому что песню свою на память знают.

— Так-то так, но посоветуй, что делать: как запоют — обязательно дождь накликают?

— Зарежь петуха — дождя не будет.

— А почему аист на одной ноге стоит? — непременно хочет знать другой.

— А потому, что если обе поднимет — опрокинется.

— Пупкус, каких деревьев в лесу больше всего?

— Стоячих…

— Может, и правда твоя, но почему ж тогда вода стоячая вверх не бежит?

— Да потому же, почему корова шпоры не носит…

Вот так, пока других поучал, сам я до того поглупел, что набрал в поле камней и сам себе памятник строить начал. Высокий — что колокольня, красивый — как корчма. И каждое утро, бывало, взберусь на него и перед соседями проповеди балабоню. Так и тянулось, пока в один прекрасный день я до того заболтался, что за край шагнул и на землю свалился. Не знаю, сколько времени пролежал без памяти, а когда пришел в себя, слышу — матушка рыдает:

— Ох, несчастье, ох, беда!.. Человека, можно сказать, уже нет, а язык все еще трепыхается… как оторванная подметка болтается!..

Невтерпеж мне стало, решил, как поправлюсь, обязательно свое прославленное имя в самом глубоком озере утоплю. Так и сделал. Сунул голову в воду и чуть сам не утоп. Но люди это на свой лад объяснили: мол, великий охотник Пупкус в воде ушами дышит, голыми руками щук хватает и на берег как поленья мечет.

В сердцах пытался я от славы в погребе прятаться, одеялом голову накрывал. Но по деревне снова поползли слухи: мол, я нарочно глаза к темноте приучаю, потому что собираюсь в полночь на Волчьем болоте бесенят ловить.

Вывели меня из терпения, залез я в чулан, дверь изнутри запер, ключ в окошко выбросил. Но дорогие соседушки так по мне соскучились, что к дому подступили, поднатужились, с фундамента его приподняли и заботливо спрашивают:

— Как думаешь, Пупкус, не повредит ли долгое сидение твоему драгоценному здоровью?

Ничего я им не ответил, но до того разволновался, что нервы у меня дергаться стали, весь трясусь с тех пор, в разговоре не сразу на нужное слово попадаю, все мимо промахиваюсь. Ну, думал, — всё, отстанут. Но однажды случилось вот что. Волки поверили, что я не охотник больше, и расхрабрились, у свинопаса козу задрали, потом у мясника собаку, а у чабана кожух в клочья растерзали. Куролесят, совсем распоясались — режут без разбора, что только им на глаза попадет: коня так коня, быка так быка, даже пугало в огороде и то не пожалели.

Пострадавшие хозяева пугала прибежали ко мне:

— Ты, говорят, охотник, у тебя ружье, ты и должен уничтожить разбойничье семя.

— Погодите, не горячитесь, — поясняю им. — Разбой разбоем, волков перевести можно, да только что за лес без волков?

— А что за деревня без пугала? Сами, что ли, станем воробьев с конопли гонять?

— Погодите шуметь, — успокаиваю их. — Слезы слезами, но какое же село без беды?

— А что за село без скота? Хочешь, чтоб мы друг друга пасли?

— Согласен: нет села без мужика, огорода — без пугала, леса — без волка, — уговариваю, а переговорить все равно не могу. Да и то правда, кому приятно, когда дикие звери домашний скот без всякого плана режут?

Однако нет худа без добра: волк — скотину, я — волка, и оба довольны.

Сижу в кустах, караулю, стадо охраняю. Чтоб не заснуть, горсть муравьев за шиворот сунул. Тут уж не до сна — будто иглами насквозь пронзает. Сижу, но проку мало. Я серого на одном конце жду, а он на другом самую жирную овцу хватает и на моих глазах в лес угоняет. Не несет, не тащит, не волочит, а как опытный погонщик ухватит ее за загривок — сам рядом бежит и ее, беднягу, хвостом подгоняет. Та блеет, трусит рысцой, а сопротивляться даже и не думает, глупая. Я вдогонку кинулся. Да разве пешему догнать лесного зверя, когда он во всю прыть на обед мчится!

— Плохо дело, — плачет пастух.

— Не так уж плохо, — ободряю. — Теперь несколько дней спокойно поживешь.

— Это хорошо! — радуется недотепа.

— Не так уж хорошо, — не даю ему успокоиться. — Через несколько дней волк проголодается и снова придет за своей долей.

Объяснил ему все толково, по-научному, сам отдыхать ушел, а пастух остался стоять на лугу баран-бараном.

Лег спать и вижу пастуший сон: подпаски меня песнями прославляют, а волков отпевают, дудочки заливаются, кнуты щелкают, пастухи силой меряются, пни выворачивают, в игры пастушьи играют. И от этих игр небо пополам раскалывается, земля натрое разваливается.

Проснулся я от всего этого грохота и не могу сообразить: то ли в самом деле конец света пришел, то ли у нас кто-то стену колом высаживает.

— Кто там? — спрашиваю на всякий случай.

— Это мы, твои соседи, — отзываются за стеной. — Слушай, Микас, мы с Лауринасом человека в лесу нашли, волки его задрали, так думали, не ты ли это?

— А он еще жив? — руки-ноги у меня задрожали.

— С этим светом прощается.

— Не м-может быть! — язык перестал меня слушаться. — А как выглядит?

— Рост — твой, облик — твой, на носу — шишка, один глаз не открывается, и главное — одежка твоя.

"Неужели конец?" — мороз по спине пробирает, но все же я решил уточнить:

— А у этого человека рубашка клетчатая?

— Клетчатая.

— Красного цвета?

— Красного.

— Без пуговиц?

— Расстегнута.

— Из полы клок вырван?

— Точно.

"Все!" — похолодел я и предсмертным голосом выдавил из себя:

— Без рукавов?

— Рубашка с рукавами. А брюки без штанин.

— Ну, тогда можете спокойно спать: это не я, — и у самого гора с плеч свалилась.

Повернулся я на другой бок, спать собрался.

"А если это не я, так кого ж тогда волки задрали?" — вдруг стукнуло мне в голову. Вскочил, схватил ружье, свистнул Чюпкуса, выскочил из хаты. Помчался на опушку, потому что еще никогда в жизни не слышал, чтобы сытый волк осмелился на такое злодейство.

Решил я во всем разобраться.

Спустил Чюпкуса с цепи, и пошли мы ранним утром в лес по волчьим следам. Шаг шагнем — овцу задранную найдем, другой шагнем — теленка ободранного заприметим, весь путь усеян зверьем порезанным и освежеванным. И никак я понять не могу, почему это волки так странно ведут себя: как будто не охотятся, а мстят кому-то.

"Ох, не к добру", — подумал про себя, но Чюпкусу пока ничего не сказал.

Вскоре открылось озерко, затянутое ряской, и пять ясеньков над ним. Стволы у них расщеплены, и в каждый по маленькому волчонку засунуто. У одних хвост, у других — уши, а у кого лапу защемило. Все пищат, скулят, высвободиться пытаются, а старые волки вокруг мечутся, воют, тявкают, защемленные места детенышам лижут. Неподалеку туши овец лежат, шкура с них содрана, но волкам не до свеженины.

"Не иначе браконьеры набезобразничали!" — смекнул я сразу. Подойти побоялся: разорвут меня серые за чужой грех. И велел Чюпкусу заманить старых волков в сторону.

Пес понимающе тявкнул и стремглав кинулся в лес. Волки за ним. А я тем временем освободил волчат, отнес в логово, уложил и помчался приятеля выручать. Но ему — как с гуся вода! Носится вокруг болотца, огромными ушами как крыльями хлопает, волков дразнит. Только они начнут настигать, нацелятся схватить его, Чюпкус мигом припадет к земле, и волки кубарем перекатываются через него, а мой пес, не ожидая, пока они очухаются, несется в другую сторону. А уж когда к нему стали прилипать забытые и брошенные охотниками жестянки, консервные банки, штопоры, крышки от бутылок и всякие прочие железки, у волков нервы и вовсе сдали, они поджали хвосты и отступили.

Пошли мы с Чюпкусом домой злые, как хорьки. Волки нас не преследовали. Но не давали мне покоя черные дела браконьера: ведь на такое даже звери дикие не способны.

— Ищи! — приказал я Чюпкусу, подтолкнув его на след двуногого зверя, и свернули мы на просеку. Вскоре след привел к дому истерзанного волками человека. Он лежал еле живой и чуть дышал.

— Плохо? — спросил я.

— Могло быть и хуже, — ответил он.

— А волчатам каково?

— Сосед, только ты никому не говори, — молил он, хватая меня за руки. — Это я на всех беду навлек… Моя вина… Больше никогда так делать не буду.

— Твое счастье, что больной, а то я бы тебе ногу защемил, знал бы, как это сладко. Ну, ничего, выздоровеешь, я тебя, ворюга ты эдакий, кошками затравлю, потому что доброй собаки на тебя жалко! — пообещал я ему и пошел было к двери, вдруг вижу — стоят в углу невиданные охотничьи сапоги из шкуры неведомого зверя. Длинные голенища разукрашены всевозможными железками, застежками, молниями, пуговицами, а подошвы на толстенной рифленой резине.

— Откуда взял? — строго спрашиваю.

— Да был здесь такой господин, — замялся больной.

— Что ему понадобилось?

— Да чучела звериные делал.

— Иностранец?

— Может, и иностранец. Говорит, будто во рту картофелину горячую держит.

— Так это он научил тебя разбойничьему промыслу?

— Не виноват я. Деньги большие сулил.

— Вот что жадность творит. Ты, верно, и собственную шкуру соломой набьешь, если денег побольше посулят, — хлопнул я дверью и пошел по следам чужестранца. Отпечатки рисунчатых подметок ясно виднелись на песке. Следы привели на опушку, где стояла огромная и блестящая тарелка, из нее торчали длинные изогнутые усы, точь-в-точь удочки.

На всякий случай я снял с плеча ружье. Но в это время внутри тарелки что-то затарахтело, завыло, и она с бешеной скоростью поднялась в воздух, обдав меня дымом и гарью. Испуганный, прибежал я к старосте и все как отцу родному выложил. Но он обозвал меня дураком и лжецом.

— От охотника правды, что с комара соку, — староста не верил ни одному моему слову, будто я последний болтун в деревне.

— А сапоги? Откуда же сапоги взялись? — еще пробовал я убеждать, но его занимало совсем иное.

— Хороши сапоги, как на мою ногу шиты, да боюсь, что уездному начальнику они еще лучше придутся… Ну да ладно. А ты не поднимай паники. Паси волков — своим делом занимайся.

Вышел я, будто грязью он в меня кинул, но носа не вешаю.

"Ладно, — думаю. — Пусть не верит. Но если эта тарелка летает и крыльями не машет, — должен же в ней какой-нибудь летчик сидеть. И не просто летчик — браконьер! А если так, значит, он, хоть бы и чужеземец, от пригоршни моей дроби не застрахован. Терпение, Пупкус, чуточку терпения, и он будет в твоих руках: кто раньше намокнет, тот быстрей и обсохнет", — вернулся я на опушку и зорко стал одним глазом за стадом следить, а другим — за небом.

Волки в деревне пока не появлялись. Не разбойничали неделю, другую, но как оправились их волчата, оба старых зверя вихрем ворвались в стадо. И понял я, что с того несчастливого дня пришел конец всем моим веселым юношеским приключениям и забавам, что спор этот, начатый злым человеком, смогут решить только ружья.

Много ночей провел я без сна, много капканов и ловушек ставил, но волки хитрыми оказались, близко не подходили. Им хватало того урока, который они получили от таинственного злодея.

Тогда разыскал я пустую бочку, на всякий случай снес в нее все свои охотничьи принадлежности, проделал смотровую дыру, снаружи обмазал бочку овечьим салом, забрался внутрь и велел односельчанам плотно заколотить днища с обеих сторон, а бочку на опушку снести и оставить.

Послушались люди, так и сделали.

Сижу одну ночь — ничего. Караулю вторую — слышу, кто-то подкрадывается и еще издали принюхивается, воздух втягивает. Молчу, дыхание сдерживаю, глазом к дыре прильнул, высматриваю, что на воле творится. Вокруг темно, как в китовом желудке, а в темноте две пары зеленых огоньков мелькают.

В конце концов из-за облака краешек луны выглянул. И от ее улыбки все осветилось бледным светом — словно через воду смотришь. Пригляделся я и вижу: волки вокруг моей бочки кругами ходят, совещаются, что делать. Чуют зверюги — овцой разит, смекают, что бочка не пустая.

Вожак приблизился, царапнул бочку когтями, куснул зубами, да ничего у него не вышло. Тогда, чтобы убедиться, есть ли что внутри, волк просунул в дырку хвост и стал махать им, да прямо мне по носу.

Изловчился я, ухватил серого за хвост и намотал его на руку. Волк как рванется бежать. Мчится без оглядки и бочку за собой тянет. Я сижу, в хвост вцепился, не отпускаю. Волк хитер, в речку прыгнул, думал, утопит меня и освободится. А мне и горя мало. Бочка плотно пригнана, салом обмазана, дыра хвостом заткнута, плыву как на подводной лодке с мотором в одну волчью силу. Посиживаю, песни распеваю. Рука затекла, так я хвост на другую намотал, а когда обе устали, привязал волчий хвост шпагатом к ружью и ружье поперек дыры укрепил. А сам обедать сел.

Онлайн библиотека litra.info

Перекусил малость, отдышался и решил: хватит, попугал серого, покуражился, пора отпустить беднягу к волчице. Отвязал хвост, распустил шпагат, а хвост — бряк! и свалился к моим ногам. Оказалось, волк давным-давно умчался, а хвост, украшение свое, оставил мне на память. Посмеялся я над бесхвостым волком и попытался сам выбираться. Стал бить каблуком по дну, а днище от воды набухло и ни с места. Я обоими колотить — ни на волос не поддается. Разогрелся я, распарился, долблю, даже пот ни разу не утер, а толку никакого.

"Мама родная, что ж делать-то буду?" Достал нож, стал дыру расширять. Режу дерево, долблю, что есть силы, а дырка — только-только коту протиснуться. Прижался к ней лбом, поглядел. Елки сосновые — речонка-то вынесла меня в еще большую. Направил нож о ремень и снова дыру расширять взялся. Грызу дерево, а сам бога океанского молю, чтоб хоть эта речка в еще большую не впадала.

Наконец дыру расширил, собаке пролезть можно.

— Не так плохи дела, — бормочу себе под нос и вдруг слышу "гав-гав!" на берегу.

— Чюпкус! — заорал я радостно, а нож — бульк! в воду и утонул.

До того я расстроился — ведь заживо погибаю, — до того огорчился, чуть не плачу и не вижу даже, что Чюпкус следом за бочкой пробирается, с камня на камень, с коряги на корягу перепрыгивает, скулит, бедняга, а подплыть не решается, потому что к его хвосту всякие тяжелые железки поналипли, а на спине пила торчит — дровосек в лесу забыл, видно. Ни дать ни взять — допотопное чудище, броней на хребту сверкает.

Конец пришел!