Прочитайте онлайн Великий охотник Микас Пупкус | ЧУДОДЕЙСТВЕННОЕ ЗЕЛЬЕ

Читать книгу Великий охотник Микас Пупкус
2716+1771
  • Автор:
  • Перевёл: Наталья Шафоренко
  • Язык: ru
Поделиться

ЧУДОДЕЙСТВЕННОЕ ЗЕЛЬЕ

Каждое дерево со своим лесом шепчется.

В конце концов меня снова потянуло путешествовать. Перед глазами проплывали невиданные-неслыханные страны, мерещились костры на ночных полянах, шум лесов и рощ, зеленые холмы моей родины…

Посоветовавшись с местными инженерами, я решил, что для путешествий не найти ничего лучше бочки. Свою я оставил в музее новейшей техники в гостеприимном Перлоне, а вместо нее благодарные нейлонцы соорудили мне новую, из удивительного материала, который горит — не сгорает, мокнет — не промокает, мерзнет — не замерзает, а короче говоря, из пластмассы. Внизу у бочки приделали колесики, сверху — полозья, по одному боку — парус, мачту и руль, по другому — винт с длинными лопастями, как у пропеллера. Одним словом, оборудовали такой расчудесный охотничий возок, какого еще нигде и ни у кого не бывало. В нем я мог смело пускаться в любое путешествие — хоть по воде, хоть по земле, хоть по воздуху, хоть по снегу и даже по асфальту.

Но это еще не все! Видели бы вы мою бочку внутри!

Двойная дверца задраивается плотно-наплотно, запирается на два засова, оконце из небьющегося бронированного стекла, электрокамин из нержавеющей стали и крохотная полупроводниковая электростанция, складной столик-самобранка, невесомые кастрюли, столовый прибор из сорока съедобных деталей, подъемные диваны и множество других всевозможных удобств, с которыми путешествовать — сплошное удовольствие.

Перлонцы толпами валили поглазеть на чудо-бочку. Наконец прибыл с прощальным визитом сам президент.

— Понравилась ли вам работа моих лучших умельцев? — спросил он.

— Великолепно! — воскликнул я.

— Ну, тогда — счастливого пути, — пожелал президент и прямо-таки завалил меня подарками — всевозможными необходимыми для путешествия мелочами, среди них вручил мне говорящую спичечную коробку, сделанную на манер беспроволочного телефона.

— Стоит набрать мой номер, и я в любой момент откликнусь. Ну, будь здоров, чужеземец. И напоследок открой, на милость, что ты со своим псом такое сотворил, что ни один наш аппарат не смог его исследовать?

— Ничего я с ним не делал. Очень рад, что в вашем адском царстве болтов-винтов, мигающих ламп и воющих моторов живая, хоть и плюгавенькая собачка еще может сохранить свою тайну. И этой тайны я не выдам даже под страхом смерти…

— Ну, раз так, ничего не попишешь, вопрос снимаю, — развел руками президент. — Попутного ветра! А Гасбер, — хихикнул он, — до сих пор лечится от перепуга. Хорошо ты его проучил. Спасибо!

Запряг я своего скакуна и пустился в путь. Через три дня на четвертой улиточной скорости домчался до запертых на тысячи замков границ Нейлонии, пролетел над ними, с огромным наслаждением набрал полную грудь настоящего, некондиционированного воздуха и запел во весь голос:

Ох, кобылка не проста, нет ни гривы, ни хвоста. А коль сядем вчетвером, не подгонишь и кнутом!..

Ффу-ух, до чего ж я ослаб, пока дышал нейлонским разноцветным дымом, слушал металлический лязг машин и глотал пластмассовые булочки! До чего ослаб, дальше некуда: едва выбрался на чистый воздух, как ноги подкосились, под коленками задрожало, голова закружилась… Хорош из меня будет охотник!

Но чем дальше уносил меня мой конь от Нейлонии, тем легче становилось дышать, тем зорче видел глаз, острее слышало ухо. И все вокруг казалось милым и приятным. Даже нахальная ворона, пролетавшая мимо, и та выглядела симпатично. Не удержался я, заговорил с ней:

— Сорока-ворона, где твои детки?

А когда услышал чириканье какой-то пичуги, даже прослезился, но приятели мои и ухом не ведут.

— Ах вы толстокожие, тугоухие! Да с этаким пением орган, и тот не может сравниться, — в сердцах накинулся я на Чюпкуса с Лупкусом и на радостях отсалютовал пичуге шляпой.

А к вечеру защелкал, залился соловей, на его голос откликнулся журчанием прозрачный лесной ручей, стройные сосны и коренастые дубы эхом отозвались на звонкие трели, а легкий ветер унес эту музыку далеко-далеко, сколько хватало глаз. Сидел я, братцы мои, и пошевелиться боялся. Чувствовал, как легко дышит грудь, как возвращаются ко мне прежние силы. Вот тут-то я и понял, почему мои земляки, попав на чужбину, не выдерживают тамошней жизни, заболевают страшной, смертельной болезнью — тоской по родине.

— Разрази меня гром, если я когда-нибудь позволю злым людям уничтожить этакое чудо! — хлопнул я шапкой оземь и обнял Чюпкуса.

После такой клятвы будто гора у меня с души свалилась. Ехать стало весело и приятно. Чем дальше мы уносились от Нейлонии, тем чаще попадались по пути густые перелески и рощи, светлые прозрачные озера и речки, в придорожных кустах серыми комочками мелькали зайчишки, легкой тенью скользили косули, а порой широким махом проносились лоси, гордо подняв тяжелые ветвистые рога. В чаще озерной осоки крякали утки, гоготали гуси, на мягких болотных кочках квакали-заливались лягушки, мекали бекасы, пестрели цветы на лугах…

"Как в раю! Никогда людишкам нейлонским на фабриках лучше не сделать", — зарассуждался я и, верно, выпустил руль из рук: Лупкус остановился и потянулся к зеленой травке, — в диковину ему свежий корм.

— Н-но, коняга, нет на тебя волка!..

Пошел Лупкус ходко. Так мы и плелись нога за ногу, разминались, красотой любовались, птичьими трелями наслаждались.

Вдруг из гущи клевера ка-ак рявкнет дергач:

Дыр-дыр, три до дыр!

Никогда ничего подобного не слышал Лупкус, оторопел от испуга, потом вскинулся на дыбы и запрыгал по-воробьиному вспять. А я, как на грех, от неожиданности выпустил вожжи, то есть руль. Мотает меня во все стороны, а ухватиться не за что: бочка-то круглая, пластмасса скользкая. Ну, думаю, не добраться мне теперь до дому, хорошо, если цел останусь… Но на счастье позади нас другой коростель ка-ак задыркает, Лупкус и остановился. Ушами прядает, прислушивается. А с боков — третий, четвертый… Совсем бы у коня голова кругом пошла, да я улучил момент, подскочил к Лупкусу, погладил его по взмыленной шее и стал успокаивать:

— Да, брат, это тебе не урчание нейлонских машин. Будь коростель с тебя ростом, свободно перекричал бы самую мощную корабельную сирену, — говорю, а сам невзначай за повод дерг! — и мы тронулись дальше.

Через неделю очутились в глухом, непроходимом лесу. Шли, шли, пробирались-продирались и наконец добрались до поляны, на которой стоял небольшой охотничий домик. Жили в нем пятеро мрачных неразговорчивых мужчин, занимавшихся отловом зверей и птиц для всевозможных зоологических садов и живых уголков.

Признаюсь откровенно, мне такое ремесло не по душе. Я сам недавно испытал все прелести неволи и еле-еле вырвался. Но что я мог поделать? Один против пятерых вооруженных, к тому же в чужой стране! И кроме того, когда долго путешествуешь, каждый встречный человек, да еще охотник — вроде лучший приятель. Поэтому мы с Чюпкусом охотно присели к костру и выложили все наши запасы.

— Здорово, — приветствовали охотников.

— Здравствуйте, если не шутите, — отозвались хором пятеро звероловов, продолжая жевать, и приняли нас в свою компанию. Только после сытного угощения они обратили внимание на Чюпкуса.

— Недурен, видна порода, — голосом знатока процедил один.

— Не то говоришь, приятель, — возразил я. — Совсем не то, любезный. За такого пса трех слонов не жалко отдать. Смотри! — Схватил я нож и зашвырнул подальше в темный лес. — Ищи! — приказал Чюпкусу.

И через минуту этим самым ножом, как ни в чем ни бывало, резал хлеб. Охотники глазам своим не верили. Тогда я расшвырял все железные предметы да еще и иглы в придачу. Чюпкус нырнул в чащу и сразу же вернулся, облепленный железками, как дикообраз. Отряхнулся, но ножи, вилки, иглы и лопатки только забренчали, стукаясь друг о дружку, и продолжали висеть на нем, как привинченные.

— Ну и чудеса, — качали головами видавшие виды охотники. — При таком вооружении даже лев, и тот не рискнет подступиться.

И звероловы решили испытать нас на охоте.

Наутро я хорошенько напоил Чюпкуса и пустил в лес. Стал он перебираться через поваленное бурей дерево и обнаружил берлогу, где жила семейка бурых медведей. Обступили охотники дерево, начали совещаться, что предпринять. А я их спрашиваю:

— Слышал ли кто из вас, что приключилось со старым моржом после того, как он сбежал из цирка и стал в море проржавевшими минами баловаться?

Охотники — только пожали плечами и развели руками. А когда я кончил свой рассказ, старший из них хмуро процедил:

— Поздно нам профессию менять.

Тогда я им во всех подробностях выложил, какая расплата ждала нейлонских молодцов и чего я насмотрелся в этой продымленной, как копченая колбаса, стране. Они устыдились и пообещали:

— Последний разочек поохотимся и больше никогда не станем заниматься этим постыдным ремеслом.

— Ну, если вы раскаиваетесь, — предложил я, — давайте наварим сонного зелья, опоим медведей, и дело с концом. Спящего зверя легче легкого в клетку затолкать, а неспящего — еще как повезет…

— Хороший план, да проволочка велика, — ответил старейшина охотников. — Мы и так еще ничего путного не добыли. А дома детишки хлеба дожидаются…

И решили они охотиться старым способом. Он, мол, вернее. Положили в дупло стоявшего по соседству дерева мед диких пчел, а у входа подвязали на веревке увесистую колоду, приготовили сеть из прочных веревок, засели в кустах и выжидают.

Я тоже времени даром не терял, — вскипятил котелок воды родниковой чистой, всыпал по горсти белены пополам с кострецом, пахучей гвоздики и душистой черники, тертого дурмана да молотого бурьяна, муки квашеной да соли жареной, мышиного сала, черепашьего кала, дубового сена да морской пены, сноп листа прелого и щепоть маку белого. Перемешал все тщательно, разогрел основательно, пропустил через голенище, чтобы смесь была чище, и стал остужать, приговаривая:

— Эники, беники, варись, да не рута, варись, зелье люто, эники, беники, трали-вали, чтоб напившись год дремали, эники, беники, варись, зелье мятное, вкусное, ароматное… Бац! — заклятье было произнесено, сонное зелье готово. Теперь оставалось напоить медведей. Дело хитрое, но ведь и у меня котелок варит, соображаю, что к чему. Наполнил я зельем резиновые мячи, натыкал в них иголок, да не простых, а тех, которыми доктора уколы делают, и вышел поглядеть, как там дела у звероловов.

В самую пору поспел.

А у них вот что получилось. Как только запах меда разнесся по лесу, над поваленным деревом показалась голова медведицы. Она повела носом, заворчала и стала облизываться. Потом начала озираться по сторонам, отыскивая лакомство. Я мог в любую минуту усыпить медведицу, стоило пустить заряд с чудодейственным зельем, но решил не вмешиваться, потому что давно уже убедился: упрямцев можно научить уму-разуму только одним способом — дать им отведать неприятности, которую они сами для себя состряпали.

Медведица потопталась, поострила когти о кору, поднялась на задние лапы и долго принюхивалась, поводя мордой. Сообразив, откуда идет запах, лениво полезла на дерево. Но у входа в дупло, где так заманчиво пахло, на ее пути очутилась колода. Медведица попыталась оттолкнуть бревно, оно закачалось на веревке из стороны в сторону, не пропуская лакомку. Медведица толкнула посильнее и сунулась было к дуплу, но получила увесистый удар. Рассвирепев, она двинула бревно изо всех сил, колода в тот же миг вернула удар. И заварилось… Медведица лупила колоду, колода лупила медведицу, в лесу отдавалось эхо глухих ударов. Удар, еще удар, колода ответила таким же, и медведица свалилась с дерева. Но не на землю, потому что охотники, пока она сражалась с колодой, успели расстелить под деревом сеть. Лакомка угодила прямехонько в расставленную ловушку и запуталась. Тотчас же к ней подскочили звероловы, опутали веревками, связали беднягу крепко-накрепко и уже собирались сунуть в клетку, как вдруг из берлоги вылез огромный медведище. Увидев, что сотворили непрошеные гости с медведицей, он ринулся в бой, только клочья от сети полетели во все стороны.

Мои новоявленные приятели кинулись за ружьями, но медведь оказался проворнее — раскидал их по сторонам, как горошины из стручка, и приготовился на меня навалиться. Да не на такого напал. Я — бац! — в него резиновым снарядом, в который сонное зелье было налито.

Зверюга его лапами — хвать! и стал давить-мять. Но чем яростнее он старался, тем глубже медицинские иглы в шкуру вонзались, тем больше лекарства под кожу вливалось. Медведь двигался все медленнее, потом совсем осоловел, поник, опустился на мураву, зевнул несколько раз во всю пасть и заснул, даже спокойной ночи не успел своей медведице пожелать. Положил голову на пень и захрапел.

Вторым зарядом я пальнул в медведицу. А когда и она захрапела, пошел искать хитроумных охотников. Да где там, ни слуху — ни духу! Наконец увидел одного — голова увязла в болоте, ноги в воздухе болтаются. Вытащил я его, протер лопухом глаза, перевязал листьями свернутый набок нос и поцарапанные уши. Второй повис на самой верхней ветке корабельной сосны. Снял я его осторожно, стал поливать родниковой водой, слышу — третий стонет под грудой листьев. А остальных медведь забросил в заросли шиповника. Тянут они друг у друга занозы из мягкого места и подвывают хором. Такой концерт устроили…

— Так вам и надо, — говорю им, любуясь, как спящие медведи сладко чмокают губами, верно, во сне медом лакомятся, и повизгивают — должно, пчелы жалят лакомок. Их детеныша, совсем маленького медвежонка, я выволок за шиворот из берлоги и взял себе как охотничий трофей. Будет, думаю, у меня маленький сувенир на память об охоте на медведей. Да не хотелось мне, чтоб такого малыша выставляли в зверинце на обозрение всяким зевакам. Пусть растет на свободе.

Три недели спали медведи, три недели лечились незадачливые звероловы от царапин и три недели благодарили меня за то, что подоспел вовремя, за мудрый совет и за рецепт сонного зелья. А потом предложили самую почетную охоту — застрелить парящего над лесом орла.

Я решительно отказался.

— Дело хозяйское, не хочешь — не стреляй, — сказал мне зверолов-старейшина. — Только мой тебе совет: не поленись, достань из гнезда орлиное яйцо. Вылупится орленок — получишь помощника на охоте, какого свет не видывал, и нас добрым словом поминать будешь.

Поразмыслив, я согласился.

Так-то!