Прочитайте онлайн «Великолепный век» Сулеймана и Хюррем-султан | Глава 92

Читать книгу «Великолепный век» Сулеймана и Хюррем-султан
3518+26681
  • Автор:
  • Перевёл: Л. А. Игоревский
  • Язык: ru

Глава 92

Стамбул полнился возбуждением; начались празднества по случаю обрезания шехзаде, которые должны были продлиться целый месяц. Снова повсюду вырыли огромные ямы, и по улицам поплыл аромат жареного мяса, который смешивался со сладкими запахами гашиша и вина. Дни заполнялись спортивными состязаниями и увеселениями, ночи — фейерверками, привезенными с Востока. Четыре фаворитки с детьми на время переехали из Топкапы во дворец великого визиря, откуда открывался живописный вид на Ипподром.

Хюррем с другими тремя фаворитками, валиде-султан и Хатидже сидели в роскошном шелковом шатре, который воздвигли ради их удобства и уединения в дворцовом парке. Шелк был расшит золотыми и серебряными тюльпанами и розами. Шесты, которые поддерживали полотнища, были изготовлены из чистого золота по эскизу самого султана. У Хюррем захватило дух от зрелища, которое предстало их взорам. Она понимала: шумные праздники хотя бы на время заставят забыть о военных неудачах на севере. Ненадолго отвернувшись от Ипподрома, она залюбовалась красивым парком, окружающим дворец великого визиря. Не в первый раз она заметила мраморные статуи Аполлона, Артемиды и Геракла, которые Ибрагим приказал поставить среди клумб. Она ничего о них не сказала, зная, что Хафса уже поднимала эту тему.

— Просто отвратительно, что Ибрагим вывез древние изваяния из Буды. И еще отвратительнее, что он выставил напоказ каменные изображения людей, — презрительно заметила она.

— Но, матушка, они такие красивые, — возразила Хатидже, заступаясь за мужа.

— Тьфу! Такие статуи противны нашим традициям и нашей религии. Если бы я не была так уверена в твоем муже, я бы заподозрила, что он сам считает себя одним из этих языческих богов! Статуи внушают отвращение жителям нашего города.

Хатидже покраснела и опустила голову. Хюррем сжала ее руку и быстро сказала:

— Давайте любоваться праздником. Смотрите! Что там происходит?

Центр Ипподрома опустел; веселье переместилось ближе к трибунам, где сидели простые люди. Шуты и циркачи ходили колесом и кувыркались на земле; вот они быстро подбежали к высокому египетскому обелиску и стали ловко танцевать на канате, натянутом между обелиском и еще одной каменной колонной. Фаворитки радостно захлопали в ладоши, любуясь искусством канатоходцев. Стотысячная толпа испуганно ахнула, когда один из циркачей поскользнулся и упал с проволоки, но испуг сменился смехом, когда все увидели, как он подпрыгнул и закачался на шелковой ленте. Окончив представление, циркачи поклонились и под громкие одобрительные возгласы покинули арену.

Сулейман вошел в шатер к одалискам одетый в официальный кафтан: черный с золотом. Он поцеловал Хафсу и всех фавориток по очереди и лишь затем устроился на диване между Хюррем и Хатидже.

— Мои красавицы радуются празднику?

Все дружно закивали в знак согласия, но тут же замолчали, когда с Ипподрома послышался странный гул. Хюррем вгляделась сквозь шелковую завесу, чтобы понять, что там происходит. Огромная толпа зрителей тоже затихла, слушая странные стоны и скрежет.

Огромный черный жеребец вырвался на арену. За сидящим на нем всадником развевался огромный плащ. Когда всадник приблизился к центру арены, величественное животное встало на дыбы и тряхнуло красивой головой. Загрохотали военные барабаны. Хюррем зажала уши руками, не переставая улыбаться от радостного волнения. Толпа застыла в благоговейном молчании. Скрежет усилился, и вдруг огромные ворота за спиной всадника упали на землю. Оттуда на арену из огромного резервуара хлынула вода. Жеребец и всадник снова галопом помчались прочь, когда пенная вода, вдвое выше самого жеребца, хлынула в специально отведенное место. Они скакали под самым гребнем волны, спеша на возвышение, к зрителям. Все дружно ахнули: по воде на арену выплыли два больших военных корабля с двумя сотнями моряков на каждом. Паруса хлопали на ветру. Матросы махали руками и оглушительно кричали.

Хюррем прильнула к Сулейману, смеясь от удовольствия. Он радовался, глядя на нее.

На арену вышел третий корабль, на мачте которого развевался пиратский флаг. Загрохотали пушки, и началась битва. Толпа заревела в знак одобрения, когда османские корабли окружили пиратский и зажали его между своими огромными корпусами. Матросы прыгали с мачт, зажав сабли и кинжалы в зубах. Один моряк упал с самой высокой мачты в пенную воду. Толпа ахнула. Битва продолжалась больше часа под грохот военного оркестра. Наконец пиратский корабль подожгли и утопили в бушующем «море».

Сулейман обнял Хюррем и поцеловал. Она смеялась и радостно вскрикивала. Они продолжали обниматься, когда Хатидже встала и вышла в соседний шатер, чтобы побыть наедине с Ибрагимом. Хюррем видела тень великого визиря через шелковую завесу и печально улыбнулась, когда два силуэта обнялись и упали на диван. Интересно, догадывается ли ее милая подруга о том, как она ненавидит Ибрагима? Хюррем поспешила прогнать из головы посторонние мысли. Уткнувшись носом в шею любимого, она услышала, как бьется его сердце. Заметив злобный взгляд Махидевран, она покосилась на нее. Махидевран уже давно не скрывала своей ненависти. Хюррем понимала: она захватила законное место матери наследника престола, но ей было все равно. Она больше чем кто бы то ни было заслуживала положения, к которому так искусно стремилась и которого достигла.

Развлечения продолжались много дней: борьба верблюдов, чтение стихов, бои в грязи героев из Эдирне, чтение Корана и демонстрация воинской доблести янычар. На восемнадцатый день была назначена церемония обрезания. Тысячи мальчиков по всему городу выстраивались в длинные шеренги. Всем им хотелось стать мужчинами в один день с будущим султаном.

Хюррем вместе с валиде-султан, Махидевран и Сулейманом стояла в пышно украшенном павильоне для обрезания во дворце Топкапы. Султан все утро принимал от своих наместников и иностранных послов дары: драгоценный хрусталь, китайский фарфор и дорогие ткани. Позже дары должны были передать матерям молодых шехзаде, которым предстоит в этот день пройти обрезание. Махидевран стояла рядом с султаном, лучась от гордости. В павильон вошел их сын и наследник престола, юный Мустафа, одетый в красный атласный кафтан с золотыми парчовыми воротом и манжетами. Красный рубин посверкивал в его правом ухе; тюрбан украшали перья цапли. В пятнадцать лет он был красивым мальчиком, к явной радости его матери. Следом за Мустафой вошли старшие сыновья Хюррем, Мехмет и Селим, одетые так же, как Мустафа. Увидев, как ее мальчики встали на возвышение в центре павильона, Хюррем просияла от гордости. Юный Селим помахал матери рукой, и она в ответ послала ему воздушный поцелуй.

Хафса стояла рядом с Хюррем и нежно держала ее за руку.

После того как были произнесены слова молитвы, к каждому из трех мальчиков по очереди подошел служитель. Он снял с них кафтаны, обнажив красивые юные тела.

Махидевран прильнула к плечу султана:

— Посмотри, как развился наш мальчик! Статью он не уступает моему господину!

Сулейман горделиво кивнул.

— Он станет достойным султаном, дорогая, когда наступит его время, — шепнул он.

Услышав такие слова, Хюррем крепче сжала руку Хафсы. Она пристально рассматривала своего старшего сына. «Пусть моему Мехмету всего десять лет, но он уже держится как султан. И его мужское достоинство напоминает достоинство его отца… возможно, сходство даже больше, чем у этого плаксы Мустафы. У Мустафы член кривоватый и клонится влево… Будь на то моя воля, после Сулеймана султаном стал бы мой сын, а не сын Махидевран!»

Она вскинула голову и посмотрела в глаза Хафсы. Валиде-султан ответила ей едва заметным кивком; в глазах ее сверкнула искра, свидетельствующая о том, что Хафса знает о самых заветных желаниях Хюррем. Две женщины сжали друг другу руки, словно скрепляли союз, который поможет Хюррем осуществить ее мечты, и снова повернулись к трем мальчикам, которые вот-вот станут мужчинами…

Служитель произнес молитву и, по очереди склонившись перед каждым из мальчиков, ловко обрезал им крайнюю плоть. Мустафа слегка вскрикнул от боли. Зато Мехмет стоял прямо и горделиво. От возбуждения кровь прилила к низу его живота, и его детородный орган восстал. Заметив это, Сулейман улыбнулся. Хюррем увидела, что символ мужского достоинства Мустафы по-прежнему безвольно висит; она многозначительно улыбнулась. Следующим был юный Селим. Шестилетний мальчик заметно дрожал, когда служитель опустился перед ним на колени, и едва заметно вскрикнул от боли, когда кинжал сделал свое дело. Хюррем хотелось его утешить, но Хафса крепче сжала ее руку и удержала на месте. Впрочем, вскоре ее младший сын опомнился и вызывающе вскинул вверх подбородок.

Крайнюю плоть юных шехзаде поднесли двум фавориткам на золотых блюдах.

Кинжал, которым мальчиков превратили в мужчин, передали валиде-султан; та изящно приняла его.

За стенами дворца устроили салют; грохотали военные барабаны. Зрители на Ипподроме и толпы на улицах разразились одобрительными и восторженными криками.

Сулейман подошел к сыновьям. Все они по очереди поклонились и поцеловали отцу руку. Он взял на руки маленького Селима и приласкал его.

— Что ж, сынок, сегодня ты доказал, что ты на самом деле мой сын. Сегодня после ужина и после того, как мы отметим ваш переход в мир взрослых, вас в ваших покоях ждет сюрприз, который доставит вам величайшую радость.

Селим покраснел и захихикал. Хюррем радостно улыбнулась, вспомнив молодую красавицу, которую она сама выбрала на невольничьем рынке и научила всем тонкостям ублажения мужчин… и мальчиков.

Вечерние развлечения и празднества продолжались во дворце Ибрагима еще несколько часов после полуночи. Затем трех молодых шехзаде сопроводили назад, в их покои, где их ждали обещанные дары.

Хюррем смахнула с глаз слезы счастья и прижалась к Сулейману.

— Сегодня, милая, в доме Османов четверо мужчин; и все они, если, конечно, ты не против, насладятся истинным удовольствием, подарить которое способна только женщина.

Хюррем прошептала:

— Да, любимый. Ничто не сравнится с такой радостью.

— Сулейман! — крикнул великий визирь из второго шатра, где он ужинал вместе с Хатидже.

Сулейман подмигнул Хюррем:

— Схожу-ка и посмотрю, чего хочет мой пьяный друг. — Он поцеловал ее и перешел в соседний шатер.

Улыбка с лица Хюррем сразу же исчезла.

«Бежит на зов, как собачка!» — Обернувшись, она наткнулась на решительный взгляд Хафсы. Две женщины навострили уши, стараясь услышать, о чем говорят за тонким пологом из материи.

— Господин мой, праздник праздником, но надо же и нам развлечься! — закричал Ибрагим.

Султан усмехнулся:

— Что у тебя на уме, мой великий визирь?

Хюррем и Хафса заметили качающийся силуэт Ибрагима и дымок кальяна, вьющийся вокруг него.

— Состязания в борьбе, господин. Прошло много лет с тех пор, как мы с тобой мерились силами.

Сулейман громко расхохотался. Хюррем и Хафса встревоженно переглянулись.

— Боюсь, друг мой, — сказал Сулейман, опускаясь на диван рядом с Ибрагимом, — из-за ноги мне не совладать с твоими выкручиваниями и захватами.

Несколько мгновений в соседнем шатре царило молчание. Затем Ибрагим предложил такое, отчего Хюррем вздрогнула и ахнула.

— Что ж, отлично. Раз я не могу бороться с тобой, я буду бороться с твоим Давудом. Пусть он займет твое место!

Хафса ближе придвинулась к Хюррем и крепко прижала ее к себе. Она прошептала ей на ухо:

— Тише, Хюррем… не говори ни слова, не показывай ни единым намеком, ни жестом, что как-то связана с этим человеком. Змей не должен знать твою тайну, иначе он воспользуется ею, чтобы одержать верх над домом Османов.

Хюррем, потрясенная, посмотрела в глаза валиде-султан:

— Так, значит?..

— Дитя мое, ты прекрасно знаешь, у меня много шпионов. Кроме того, я не дура. Мои сети простираются далеко, гораздо дальше границ нашей империи. Я знаю о невинности помыслов Давуда и о его бессмертной любви. А теперь молчи. Не говори ни слова. И больше никогда не заговаривай на эту тему, так как даже самый тихий шепот приведет его к немедленной смерти — а возможно, и к смерти Сулеймана и нашей.

Хюррем прижалась к валиде-султан. Силуэты на шелке перед ней задрожали, когда материя раздулась от легкого ветерка.

Сулейман затянулся из кальяна друга и, одурманенный, громко закричал:

— Так тому и быть! Я пошлю за ним немедленно, и мы посмотрим, кто из вас победит!

Хюррем ничего не говорила; больше часа она плотно сжимала губы. Это время ушло на то, чтобы несколько ичогланов разыскали Давуда и привели в шатер Ибрагима. Хатидже вернулась к одалискам, чтобы Давуд мог войти в соседний шатер. Глаза Хюррем наполнились слезами, когда на шелке перед ней показалась тень ее детской любви.

Хафса крепче сжала ее руку.

— В чем дело, дорогая? — спросила Хатидже.

— Ни в чем. Просто сегодня такой волнующий день, — прошептала Хюррем, с тоской глядя на силуэт Давуда. Она разглядела его до мельчайших подробностей. Он был немного выше Сулеймана и уж конечно выше Ибрагима, оба встали с мягкого дивана. Хюррем любовалась им. Она разглядела профиль любимого, и ком подкатил у нее к горлу.

— Господа мои… — сказал Давуд.

Хюррем затаила дыхание, слушая, как он красноречиво изъясняется по-арабски. Странно было слушать чужеземную речь, льющуюся из уст Давуда — Дариуша.

— Давуд! Мой великий визирь предложил мне бороться с ним. Но поскольку я не могу бороться, мы решили, что ты сразишься за меня.

Хюррем увидела, как Давуд поклонился.

— Мой господин Сулейман, это большая честь для меня.

Сулейман потрепал волосы Давуда:

— Вижу, друг мой, у тебя снова отросли волосы. Скоро они будут такие же длинные, как у меня.

— Да, господин. — Хюррем расслышала нежность в голосе Давуда, но отношение молодого человека не укрылось и от Ибрагима, и от фавориток, которые жадно прислушивались к разговору.

У всех на глазах Ибрагима и Давуда окружили несколько ичогланов. Обоим помогли раздеться. Ичогланы надели на них тесные кожаные панталоны. Тени их мужественности плясали на тонкой материи перед женщинами — мужественности, которая находилась в нескольких шагах от них. Она не укрылась от их глаз. Затем ичогланы обильно умастили кожу соперников оливковым маслом.

— Начинаем! — закричал султан, быстро переходя в свой шатер, к фавориткам и матери, чтобы наблюдать за происходящим через резные ширмы. Он широко улыбнулся, подходя к Хюррем и Хафсе. Шел он, слегка прихрамывая и пошатываясь. Хафса посмотрела ему в глаза. Улыбка его увяла; он переводил взгляд с одной женщины на другую. Затем обернулся и бросил взгляд на силуэт Давуда.

Хафса вскочила и радостно обняла сына. Приблизив губы к самому его уху, она что-то прошептала.

Хюррем пыталась расслышать, что говорит валиде-султан, но не могла. Мать и сын продолжали перешептываться, то и дело покатываясь со смеху — пожалуй, немного нарочито. Затем они упали на диван по обе стороны от Хюррем и стали смотреть сквозь ширмы, ожидая начала схватки.

Ибрагим и Давуд вышли на подстриженную траву перед шатром. По обе стороны от них стояли статуи Аполлона и Геракла в человеческий рост, украденные из Буды, но обнаженная плоть двух соперников захватывала дух гораздо больше, чем холодный камень, из которого были высечены древние статуи.

Хюррем не могла отвести взгляда от Давуда — ее милого, любимого Дариуша. Ей все время приходилось следить за собой, чтобы не выдать себя. Поэтому она сидела немного скованно. Сулейман неловко подсел к ней, и Хюррем поняла: он все знает. И все же она продолжала с тоской смотреть на любимого, стоящего на траве. Сила и пышущее через край мужество хорошо видны были в свете факелов. Умащенная маслом кожа поблескивала, когда он сгибал и разгибал руки, готовясь к схватке.

Ибрагим хрипло закричал:

— Эй, верблюд, я скоро положу тебя на лопатки!

Давуд крепко схватил соперника за талию и повалил его на землю. Ибрагим перекатился на бок и обвил ногами туловище Давуда, отчего тот распростерся на траве. Хюррем ахнула, когда Ибрагим встал и прыгнул на поверженного врага. Оба покатились к подножию одной из статуй. Они продолжали бороться у самой решетки шатра. Руки их скользили по умащенной маслом коже. Ибрагим схватил Давуда за волосы и попытался ударить его затылком о мраморный пьедестал статуи Аполлона. Давуд оттолкнул его, и Ибрагим по инерции покатился вниз по травянистому склону. Встав и покосившись на зарешеченный шатер, Давуд поднес руку к глазам, чтобы не ослепнуть от идущего изнутри света. Хюррем поднесла руки ко рту и в отчаянии смотрела на любимого, который стоял перед ней во всей красе. Она ахнула, когда Ибрагим неожиданно выбежал из-за угла и бросился на Давуда. Великий визирь набросился на ее любимого, и они оба снова упали на лужайку.

Сулейман встревоженно встал:

— Так нельзя — это против правил!

Хафса потянула сына назад, на диван.

— Сулейман, — зашептала она, — пусть все идет как идет. И что бы ни случилось, моли Аллаха, чтобы Давуд не победил.

Сулейман молча сел, повинуясь просьбе матери; на его лице появилось нерешительное выражение. Хюррем сразу поняла, что имеет в виду Хафса и на что способен змей Ибрагим — здесь, в игре, или в полутемных коридорах Топкапы.

Давуд вытянул руку вверх, чтобы уберечься от удара, но скользкие руки и плечи Ибрагима продолжали обрушиваться на него. Тогда Давуд сделал неуловимое движение локтем. Удар пришелся великому визирю в лицо. Хрустнул сломанный нос; Ибрагим взревел от боли. Его лицо заливала кровь. Он лег на спину и, зажав нос пальцами, вернул его на место. От отвратительного хруста обитательницы женского шатра вздрогнули. Дрожа от ярости, великий визирь вскочил и побежал в свои личные покои.

Давуда била крупная дрожь. Он поклонился в сторону султанского шатра и скрылся в темном парке.

Хюррем смотрела ему вслед и думала: «Берегись, любимый. Приспешники Ибрагима не только на улицах Стамбула, но и в спальнях и хамамах Топкапы».

Она теснее прижалась к Сулейману; в голове ее мешались боль и смущение. Губы ее султана нежно коснулись ее лба, но, если он даже что-то ей и сказал, она не расслышала.

Позже, когда они, обнаженные, лежали на диване, Сулейман нежно ласкал ее. Он водил губами по ее телу, наслаждаясь ее красотой. Нежно лизнул ее грудь, пробуя сладкую горечь собственного семени, покрывшего их обоих, когда они были охвачены страстью.

— Хюррем, любимая, — почти неслышно прошептал он.

— Да?

Он приподнялся на локтях и заглянул ей в глаза с тоской, с трудом пытаясь облечь мысли в слова.

— Хюррем… Ты любишь меня?

— Да, да, да… Тысячу раз да, Сулейман, — ответила она, обвивая его руками и ногами как можно крепче.

Сулейман глядел в ее бездонные глаза и понимал: она сказала ему правду.

— И я люблю тебя, мой тюльпан. — Он снова припал к ней губами. Лежа рядом с ней, прижимаясь щекой к ее уху, он очень хотел спросить ее о Давуде, о том, как она… но он не сказал ничего.

Хюррем лежала в объятиях любимого, чувствуя в каждой нежной ласке Сулеймана силу и нежность Давуда.